День матери

      Кэйл правда не знал что делать, глядя в решительные глаза Он и Хонг, готовых расплакаться, но упрямо глядящих на пустые листы. Он занесла руку над бумагой. Капнули чернила с кончика пера. Потом ещё, и ещё.       Чернила размазались слезами, а Он боялась написать хоть букву.       Кэйл знал это чувство. Когда ты боишься, не знаешь что написать. Понимаешь, что это бесполезно. Боишься этим письмом лишь разворошить прошлое и подтвердить свою ничтожность. Боишься окончательно принять смерть родных после этого.       Кэйл знает, и поэтому берёт руку Он, нежно треплет по голове, заглядывает в глаза, вытирает её и Хонга слёзы, а потом притягивает в объятиях.       Нежно поглаживая своих детей по трясущимся в беззвучном плаче спинам, Кэйл на выдохе произносит горькое:       – Не сдерживайтесь. Плачьте. Мы тут одни.       И ручка падает из руки Он прямиком на пол, странно звеня, а может хрустя. Наверное, сломался кончик. Кэйл просто отпинывает её в сторону.       Подвывания бьющихся в истерике котят заставляют его чувствовать себя хуже, чем во время Мгновения. Сердце почему-то болит больше чем при пронзании кинжалом Мирового Древа. Кэйл не успокаивает, не просит быть тише, не говорит, не советует принять, отпустить или наоборот отвергнуть, смерть матери, лишь аккуратно поддерживает, когда у котят в человеческом обличье начинают подкашиваться ноги.       Даже не имея в тот период Записи, Кэйл отчётливо помнит, как хотел, чтобы кто-то был просто рядом.       Его молчаливая поддержка заставляет детей чувствовать себя лучше и защищённее.       Он кидает печальный взгляд на бумагу, сжимает руку в кулак и вытирает угловатыми костяшками слёзы с щёк и подбородка.       «Да, её действительно больше нет рядом с нами. Как и отца».       Кэйл будто слышит эти разбивающие сердце мысли, и легонько целует кудрявую макушку Он, машинально перебирая пальцами локоны Хонга. Он проходил через все эти стадии принятия.       Да, котята давно это знали. Но знать не значит полностью осознавать или принимать.       Глядя на ручку, валяющуюся в углу, Хонг думает о том же, что и Он. Их снова взгляды пересекаются, снова становясь решительными, а в головах зреет одна единственная мысль.       «Мама была бы рада получить от нас письмо»       «Это грустно»       «Я хочу увидеть её снова»       Они ни за что не забудут свою мать, однако теперь у них есть новая семья. Котята сделают всё, чтобы Кэйл, мать и отец могли гордиться ими. Они будут счастливы, как и твердили будто в один голос все эти трое.       Им остаётся лишь надеяться, что мать и отец наблюдают за ними с небес.       Но нельзя тянуть эту вину за то, что они были слишком слабы, вину за то, что не сумели защитить своих родителей, вину за то, что не дали отпор, а позорно сбежали через всю жизнь. Их новая семья будет волноваться, если узнает о их скорби.       Будто улавливая их мысли, Кэйл хватает две руки, Он и Хонга.       – Вы можете грустить. Никто не в праве запретить этого. – Кэйл смотрит им прямо в глаза. В его взгляде явное беспокойство, и сейчас он даже откинул свою привычную, напускную грубость. – Скорбить важно, и мы не будем вам мешать. Только не вините себя в произошедшем в прошлом.       Он слегка дрожит, но кивает. В её взгляде теплится благодарность, она легко выпутывается из объятий Кэйла и выуживает ручку из под стола. Кончик действительно сломан. Кэйл цокает и берёт новую с высокой полки, той, до которой Он или Хонг не дотянутся сами. Ручка лежит рядом с чистым листом бумаги, Хонг что-то шепчет Он, и та согласно кивает.       Хонг берёт ручку и начинает писать.       «Привет, мама»       Он аккуратным, каллиграфическим почерком выводит рядом:       «Мы скучаем. Я хочу снова увидеться с тобой»       Хонг дополняет, уязвимо шмыгая носом:       «Я тоже всё ещё грущу по тебе, мама»       Не скучаю, не цепляюсь, не отрицаю… грущу. Это действительно то, что испытывают его дети. Кэйл чувствует, как колет в сердце. Но Жизненная Сила Сердца должна работать постоянно, разве нет?       Он стоит рядом, смотрит в бумагу лишь с разрешения котят и изредка гладит их по головам. Те сосредоточены, всхлипывают временами или тихо переговариваются о прошлом, том, когда не произошёл ещё переворот в клане и их почитали. О том прошлом, в котором они были счастливы с матерью и отцом.       Ручка пляшет над листом, текст расползается по нему, чувства выливаются на бумагу, а плечи Он и Хонга с каждой написанной буквой выглядят всё более и более расслабленными, будто с них снимают груз, о существовании которого они не подозревали.       Заключительной строкой является фраза:       «Жить – это лучшее. Теперь, благодаря Кэйлу и новой семье мы живём, а не выживаем. Надеюсь, с тобой так же, мама, и ты сейчас счастлива с отцом»       Письмо Кэйла оказывается совсем коротким, и пишет он его в своём кабинете, ночью, когда рядом только Рон, держащий рядом с бумагой подсвечник с короткой свечой.       «Я всё ещё сожалею, но, думаю, теперь я могу жить счастливо? Я рад своей новой жизни. Извини, что не могу прийти. Может, я и стараюсь не вспоминать прошлое, я всё же никогда тебя не забывал. Я всё ещё люблю тебя, мама»       И письмо, уже завёрнутое в аккуратный, идеально ровный конверт, влекомое Звуком Ветра, приземляется Рону в руки. Тот смотрит, погружаясь в собственные мысли. Взгляд его молодого господина сегодня не безразличный и стоический, а непривычно тёплый и горький. Даже скорбный. Рон задаёт животрепещущий вопрос:       – Кому мне отправить это письмо, молодой господин?       Кэйл усмехается в ответ и откидывается на спинку роскошного деревянного стула.       – Ты можешь спрятать его куда-то, где никто не найдёт?       «Привычка прятать чувства проявляется у щенка даже в таком виде», – удивлённо усмехаясь думает Рон, понимая, что это письмо в никуда. – «Думаю, я мог бы положить это письмо в сокровищницу дома Моланов».       – Конечно, молодой господин. – Кланяется Рон и испаряется, оставляя Кэйла в одиночестве смотреть в окно и искусственную луну в нём.       Всё как всегда. Эти письма никто не видел, и даже сам Ким Рок Су никогда не брал их после написания. Это всегда было чем-то вроде откупа от непонятных для себя чувств и эмоций. На самом деле Рок Су просто не способен признать ни свою потребность в матери, ни желание увидеть её вновь, ни тоску.       Записи начинаются снова, а в мозгу мелькает одна тихая мысль:       Что ж, с днём матери, мама.