О глупых спорах, надежде и небесном жемчуге

Тибальт не пойдёт завтра в церковь просить Бога простить его грех, потому что Тибальт ни на секунду не раскаивается. Ромео скатывается с него куда-то вбок, тяжело дышит, зачем-то несколько раз проводит рукой по его руке. — Что ты там хотел сказать? — спрашивает Тибальт, удивляясь севшему голосу. — А? — Ромео судя по шороху, поворачивает к нему голову. — Ты ж вроде поговорить пришёл, нет? — Мм… — Ромео тычется носом ему в шею; Тибальт фыркает, но не отстраняется. — Не помню, — бурчит Ромео неразборчиво. — А крику-то было, — хмыкает Тибальт; свежий воздух из окна уже ощутимо холодит кожу, но закрывать его, конечно, никто из них не пойдёт, поэтому Тибальт в том хаосе, в который превратилась его постель, пытается найти одеяло. — Что ты делаешь? — сонно мычит Ромео, обнимая его и притягивая к себе; оказывается, именно на одеяле Тибальт и лежал — что ж, ладно. — Не хочу умереть от простуды так глупо, — Тибальт каким-то образом изворачивается, натягивает одеяло на них обоих и позволяет себе расслабиться с чистой совестью. — А ты что? — Умереть? Не хочу, — Ромео, кажется, почти спит, а вот у Тибальта сна ни в одном глазу. — Да кто ж хочет, — уже и Тибальт не уверен, что хочет умереть; если жить так, то, может… Он заставляет себя не думать об этом. Разум затуманен вином и Ромео, и никаких путных мыслей всё равно не выйдет. Ромео сопит ему в плечо, и Тибальт с трудом гонит внезапно возникшее желание так же и проснуться. Он не должен об этом думать. Не должен. Но разве неделю назад он мог позволить себе мысль о том, что хотя бы засыпать так будет? Тибальт привык, что есть семья — и всё, никого более близкого; привык, что только с ними может чувствовать себя более-менее счастливым, что стремиться должен только к ним. Он думает о том, почему так счастлив рядом с Ромео Монтекки, — думает очень долго, но в конце концов засыпает, так ничего и не придумав.