Клинок рассекающих демонов

Кто-то пришёл… Он спас детей? Они в безопасности? Когда я очнулась, первое, что почувствовала — запах. Не крови, не гари, а… трав. Горьких и свежих, словно после дождя. Грудь сжало болью, дыхание резало лёгкие, но всё же я смогла открыть глаза. Передо мной был потолок, сложенный из тёмного дерева, украшенный тонкими узорами. Тишина. Лишь лёгкое шуршание бумаги и отдалённый звон колокольчика за стеной. Я лежала на мягком футоне, накрытая лёгким одеялом. Это место казалось чужим и в то же время безопасным, будто храм, где воздух сам хранит покой. Я попыталась подняться, но тело не слушалось. Каждый вдох отзывался резью. Слёзы сами выступили на глазах. «Опять боль… Когда она уйдёт? Я устала от неё…» — Всё будет в порядке. Я вздрогнула: у изголовья сидел мужчина. Его лицо было молодым, но осунувшимся, глаза спокойные, хотя одна радужка выглядела почти лишённой цвета. На лбу тянулись вздутые вены, странные, тревожные, словно след болезни или проклятия. И всё же его присутствие не пугало. Его аура была лёгкой, ровной, как дуновение ветра в летний день. Я хотела спросить, кто он, но вместо слов вырвался мучительный кашель. Кровь коснулась губ. «Лёгкие… я снова умираю?» — Тише, — его голос был мягким, но твёрдым. — Не стоит говорить. Твои лёгкие сильно повреждены. Скажи… ты ведь никогда не использовала дыхание? Я кивнула. Как он знал? Значит… отец был прав — это знание разделяют и другие. — Понятно, — он закрыл глаза на миг, словно молился. — Вижу, у нас будет немало вопросов друг к другу. Но сейчас твоя задача — выжить. Он наклонил голову, и слова его прозвучали почти торжественно: — Моё имя — Кагая Убуяшики. Это штаб Истребителей демонов. Тебя сюда доставил Химеджима Гёмей. Имя ударило в память, словно раскат грома. Убуяшики. Последние слова отца… Они должны быть переданы именно ему. Я попыталась заговорить, но грудь сжала боль, и я снова закашлялась. Он мягко помог мне лечь обратно. — Отдохни. Нам предстоит серьёзный разговор, юная госпожа Хосино. Я замерла. Он знает мою фамилию. Но откуда? Я никогда не встречала его прежде. Значит, отец… отец рассказал ему обо мне? Или… подготовил всё это заранее? В голове вспыхнули воспоминания: строгий взгляд отца, его последние слова, странное упоминание «красных паучьих лилий», которые я никогда не видела своими глазами. Я знала — в них скрыт ключ. Но к чему? К силе? К тайне, из-за которой погибла вся моя семья? Страх обжигал изнутри. Я снова осталась одна. Но впервые рядом был кто-то, кто знал больше, чем я. Надежда робко поднимала голову: может быть, именно здесь я узнаю правду. Может, именно отсюда начнётся мой путь — не просто к мести, а к разгадке того, что скрывал отец. Слёзы потекли по щекам, и я закрыла глаза. Перед тем как сон снова накрыл меня, я услышала, как где-то вдалеке поют цикады. Их мерный звон сливался с тишиной штаба, обещая: здесь я пока в безопасности. Но ненадолго. — Как вы себя чувствуете? — девушка наклонилась ко мне, и я разглядела две заколки в её волосах, аккуратно выложенные в форме бабочек. Голос был тихий и ровный, как шёпот летнего ветра. Я не смогла ответить — рот всё ещё был полон крови. Вместо слов получился слабый кивок. — Вы всё ещё не можете говорить. Я приготовлю лекарство, и станет гораздо легче, — мягко произнесла она, пытаясь улыбнуться. — Меня зовут Кочо Канаэ. А вас зовут Нами Хошино? Откуда у них моё имя? Канаэ села на низкую скамеечку рядом и достала из мешочка небольшую флакончик с горькой жидкостью. В её руках всё было спокойно: движения размеренные, уверенные, будто она привыкла держать чужую боль и делать её чуть легче. Её аура — если я могла так это назвать — была светлой и тёплой, как рассветный свет, пробивающийся сквозь плотные тучи. В ней не было наивной радости, скорее — упорный, тихий свет, оставшийся после многих потерь. В этих глазах я увидела знакомую усталость, но не уступающую надежду. Я узнала такой тип ауры. Я называла их «геройскими». Люди с такой аурой пережили много боли, но не позволили ей обратить их в ненависть. Они хранят свет, потому что избрали им служить — не ради похвалы, а ради тех, кто ещё слабее. От таких людей исходит тепло, которое лечит не только тело, но и душу. Ауры другого рода я встречала чаще — «злодейские». Они тёмные не потому, что люди были сильными, а потому, что их боль превратилась в жажду причинять ту же боль другим. «Я страдал — теперь страдайте и вы», — словно мантра. Это и отличало их от героев. Герой видит в страдании причину защищать; злодей — повод мстить. Канаэ аккуратно поднеся флакон к губам, дала мне немного лекарства на ложечке. Вкус был горьковат, но через минуту горло перестало гореть, кашель утих, и воздух стал заходить глубже. Я почувствовала, как мышцы лица расслабляются, как кровь отступает из горла. — Ты сильная, — прошептала она, не отводя взгляда. — Но не стоит тащить всё в одиночку. Здесь много таких же, как ты. Мы не позволим им остаться одни. Канаэ поправила заколки, и бабочки в её волосах на мгновение застучали, когда она поднялась. Её взгляд задержался на моём лице дольше, чем того требовала вежливость. — Отдохни, Нами. Позже тебя осмотрят старшие. Сейчас тебе нужно набраться сил. — Она быстро прошептала ещё пару указаний кому-то в коридоре, и в комнате послышалось тихое шуршание шагов — значит, штаб живёт своей жизнью, даже если где-то далеко бушует война. Я закрыла глаза. Голос Канаэ остался в ушах, как нить, за которую можно было ухватиться. «Не тащи всё в одиночку», — повторялось в голове, смешиваясь с другими мыслями: «Убуяшики… паучьи лилии… отец… куда я иду?» Надежда и страх переплетались в узел, который тянул к действию — к поиску правды и к возмездию. Когда сон снова накрыл меня, последним, что я услышала, был тонкий звук — лёгкий стук крыльев бабочек на заколках Канаэ, и в этом звуке было обещание: кто-то рядом, кто готов разделить груз. Это было мало, но этого было достаточно, чтобы не сдаваться сейчас. Прошёл месяц с тех пор, как я оказалась здесь. Я чувствовала себя гораздо лучше: раны зажили, легкие тренировались, и грудь уже не сжимал постоянный ком. Канаэ была рядом — милая, терпеливая, несмотря на бесконечную занятость. Она часто заходила ко мне в комнату, приносила чай, тонкие травяные компрессы и рассказывала какие-то совсем простые, смешные истории, от которых я смеялась всхлипывая — смех казался чужим, а потом вдруг становился своим. Мы стали подругами. Её мысли — чистые, светлые, без хитростей и корысти — были для меня откровением; я никогда не думала, что такая дружба возможна. Моя способность чувствовать ауры была со мной с детства. Сначала я её ненавидела. Людям не дано знать всё о других, и в этом есть своё оправдание: люди лгут, улыбаются, когда им плохо, и терпеть не могут, когда им не верят. Часто мне приходилось притворяться, что я верю — иначе не было никакого общения. С годами, по мере того как росли мои боевые навыки, росла и моя «слуховая» чувствительность к аурам: они стали чётче, ярче, как если бы кто-то включил фонарь там, где раньше была только тусклая свеча. Я могла даже гадать о чем то или иной человек думает. Это было полезно в бою: встать в нужном месте, предугадать выпад, заметить ложь. Еще я могла забирать болезненные эмоции людей себе. Тем самым, давала им отойти от боли быстрее. Эти эмоции были не моими по этому я могла от них избавится быстрее чем от своих. За этот месяц я тренировалась снова — медленно и аккуратно. В поместье бабочек все помогали мне с восстановлением: дыхательные упражнения, лёгкие пробежки по саду, упражнения на растяжку и контроль боли. Иногда я вставала поздно ночью и шлялась по коридорам, слушая жизнь штаба — шорохи рук, звуки шитья бинтов, тихие разговоры — и думала о том, что мне предстоит. Отец оставил мне не только слова, но и карту в виде намёков: Убуяшики, паучьи лилии, паутина связей, которую нужно распутать. Каждое утро я просыпалась с чувством, будто двигаюсь по тонкому канату: страх под ногами, но и надежда впереди. Страх — потому что правда может разрушить то, что осталось от меня; надежда — потому что, может быть, в этом штабе есть те, кто сможет объяснить, обучить и помочь исполнить долг отца. И если раньше я мечтала просто выжить — теперь я понемногу училась жить так, чтобы иметь силу отвечать за правду и защищать тех, кто не может защитить себя. Я так же познакомилась с Кочо Шинобу – младшей сестрой Канаэ. Она была более жёсткой, чем её старшая сестра. Эти двое были так похожи внешне – глаза, манера держаться, улыбка, – но в то же время такими разными. Как две стороны одного медальона. Канаэ – тихий свет заката, мягкий и ласковый. Шинобу – холодное сияние луны, острое и прямое. Обе были хорошими людьми, но у каждой – своя правда. Со временем мы тоже поладили. Я была старше Шинобу всего на год, но ближе оказалась к Канаэ – возможно, потому что мы обе были старшими детьми и слишком рано научились заботиться о других. Однажды в мою комнату вошли незнакомые мужчины. Их ауры вспыхнули передо мной, как огненные языки в темноте. Они были слишком сильные, слишком яркие — невозможно было спутать с кем-то другим. Это были Столпы. Их было шестеро. Кочо Канаэ — Столп Цветка. Её аура струилась мягко, как весенний ветерок, в ней чувствовался свет, словно даже самые тёмные воспоминания не могли погасить её тепла. Урокодаки Сакондзи — Столп Воды. Холодный и сдержанный. Его аура текла плавно, как горный поток: спокойный, но способный в миг превратиться в бурю. Куваджима Джигоро — Столп Грома. Маленький, но крепкий старик. Его аура была громоподобна: резкая, раскатистая, словно каждый его шаг отзывался в горах. Ренгоку Шинджуро — Столп Пламени. Аура бушующего костра, горячая, но не согревающая — скорее обжигающая. Она была полна гнева и горечи. Химеджима Гёмей — Столп Камня. Его аура ощущалась, как неподвижная гора: мощь и величие, спокойствие и сила, смешанные с глубокой печалью. Узуй Тенген — Столп Звука. Громкая, сияющая аура, переливающаяся красками и звоном, словно фейерверк. Яркая до боли, слишком вызывающая, но живая. Они пришли, чтобы передать, что Глава хочет меня видеть. Зачем им всем было приходить? Можно ведь было просто отправить ворону. Когда я вошла в Главный Штаб вместе со Столпами, в большом зале никого не было. Лишь две девочки-близняшки с белыми волосами, стоявшие на коленях, произнесли: — Достопочтенный Глава к вашим услугам. Столпы одновременно опустились на одно колено. Я тоже склонилась — если даже такие люди преклоняются, значит, этот человек действительно занимает особое место. — Хошино Нами. Рад, что тебе лучше, — прозвучал спокойный голос Главы. Он говорил тихо, но каждая интонация будто резонировала в сердце. Его слабое тело, закрытое покрывалом, казалось хрупким, но аура — сильнее любого здесь. — Благодарю за заботу, Глава. Я чувствую себя гораздо лучше. Но… позвольте спросить: зачем я была призвана? — У нас есть много, что обсудить. Но сегодня я собрал вас, чтобы объявить: к сожалению, Куваджима Джигоро, Столп Грома, покидает свой пост по собственной воле. — В зале повисла тишина. — И также хочу представить вам нового кандидата в Столпы. «Что?.. Он говорит обо мне?» — Простите, Глава, — нарушил молчание сам Джигоро, — но я не понимаю. О ком речь? — О Нами Хошино. Она уничтожила одну из Низших Лун. Этот факт сам за себя говорит, что она достаточно сильна, чтобы стоять рядом с вами. Сердце моё забилось быстрее. — Позвольте выразиться, Глава, — громко сказал Тенген, — но у неё нет дыхания. А без дыхания нельзя стать Столпом. Это основа нашей силы. — Ты прав, Тенген. — Голос Главы был мягок, но непреклонен. — Поэтому я не объявляю её официальным Столпом, пока она не овладеет дыханием. Но всё же хочу, чтобы вы приняли её в свои ряды. — Слушаемся, достопочтенный Глава, — в один голос ответили Столпы и поклонились. — Юная Хошино, пройдёмся? — вдруг сказал он. Я последовала за ним. Мы шли по каменной тропе в глубине горы. Тишина давила, воздух был наполнен запахом ладана. И тогда я увидела ряды гробов. Среди них… один, на котором было написано имя моего отца. Я замерла. Сердце ухнуло вниз. — Да, это он, — тихо сказал Глава, словно отвечая на мои немые мысли. — Как?.. Почему?.. Когда?.. — слова застревали в горле. — Ты должна знать одно: твой отец был не просто строгим отцом. Он был хранителем «Синей паучьей лилии» — цветка, из которого был создан первый демон. Тот, кого ты уже слышала по имени — Кибуцуджи Музан. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Отец… был истребителем демонов?.. — Да. — Голос Главы звучал мягко, но в нём ощущалась неоспоримая истина. — Он был особенным — Столпом Луны. Его дыхание не знал никто, кроме него. Тайна, которую он хранил, была важнее любой битвы. Он должен был оберегать цветок от Музана. Но враг нашёл след… и лишь твой отец сумел спрятать его лучше. Я застыла. Всё тело дрожало, словно меня ударило громом. — Почему он не сказал мне?.. — Потому что не хотел вовлекать тебя в это. Я стиснула зубы. — Тогда зачем он учил меня? — голос сорвался. — Если не хотел, чтобы я стала истребителем… зачем? Глава посмотрел на меня печально. Его глаза — полуприкрытые, уставшие, но всё ещё светящиеся добротой — будто жалели меня сильнее, чем он мог выразить словами. — Этого… не должен знать никто. Даже ты. «Почему? Почему?! Если это обо мне, о моей жизни, о моей семье… почему я должна оставаться в неведении? Почему отец молчал? Почему даже сейчас я слышу только полуправду?!» — Это секрет, из-за которого погибла твоя семья, — сказал он. Его голос был ровным, но в нём звучала тяжесть. — В последнем послании твой отец просил меня сохранить его… любой ценой. Я сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. — …Понятно. — Слово сорвалось с губ, но внутри бушевал шторм. Глава немного помолчал, а потом достал небольшой свёрток. Развернув его, он протянул мне предмет. — Я должен передать тебе это. Я увидела цубу — защиту мечника. Она была выполнена в форме звезды. В центре тонко выгравировано: «Хошино». — Твой отец подарил её мне, — сказал Глава. — Когда пытался обучить меня фехтованию. Я не смог освоить его технику… но сохранил это. Он хотел, чтобы это однажды оказалось в твоих руках. Я дрожащими пальцами взяла цубу. Металл был прохладным, но от него словно исходило тепло. Как будто отец всё ещё был рядом. — Спасибо… большое, Ояката-сама… — едва смогла я вымолвить. Я прижала цубу к груди. Сердце болело, но вместе с этим болью в нём вспыхнуло пламя. «Отец… если ты хотел, чтобы я осталась в стороне… прости. Но я не смогу. Теперь это и мой путь.»