Солнце для незабудки

Солнце заглянуло в окно норы. Луч коснулся грубо вырубленной из пластика рамы, проник через мутный от старости плексиглас и наконец дотронулся до плеча Олега. Сережа, опять проснувшийся раньше от бессонницы, смотрел, не двигаясь, как солнце касается Олега, скользит по его руке, словно хочет забраться под лямку застиранной серой майки, и продолжает свой путь дальше. Тихонько приподнявшись на локте, Сережа через Олега постарался заглянуть в окно, рассмотреть получше, как солнце уходит ввысь, поймать улыбку и добрые морщинки от уголков глаз, но оно, роняя свет, уже унеслось под самую поверхность. Рассвет длился не больше пары минут — и вот настал день, а значит, пора им обоим вставать. Они спали на одной кровати, как привыкли с детства. Поначалу она казалась им огромной. Теперь — сталкиваются коленями. Но никому и в голову не приходило разойтись по разным углам комнаты. Когда умер папа Олега, и они, не слишком еще умело обращаясь с генератором, дрожали по ночам от холода, лишь одно одеяло на двоих и спасало — прижаться друг к другу, тесно обняться, забыться до утра. А еще — эти мигрени. Особое состояние, говорил папа. В такие дни и ночи Олег следил за Сережей, прикладывал прохладную ладонь ко лбу, и больше всего Сережа страшился, что Олег отляжет от него на узкую постель папы. Он так отчаянно цеплялся за Олега, что любое отдаление воспринял бы за смерть. Но тому, кажется, и не хотелось спать в отцовской кровати. Они немного переделали ее, переставили — получился диван. На нем Олег любил отдыхать вечером, глядя в спину Сереже — его рабочий стол как раз стоял напротив, и пока он корпел над пайкой и прошивкой очередного погибающего девайса, Олег смотрел ему между лопаток — Сережа будто бы чувствовал его взгляд, как прикосновение; говорят, имплант действительно может играть роль шестого чувства. Но пока он в основном приносил головные боли… Сережа положил ладонь на плечо Олега поверх солнечного света. Им повезло, что их нора близко к оси квартала — иначе бы никакого солнца ни по утрам, ни днем, ослепли бы к возрасту осознания… Сережа погладил большим пальцем плечо Олега, провел к локтю — не мог отказать себе в удовольствии потрогать крепкий бицепс. Олег, тревожно просыпавшийся от любых звуков, продолжал безмятежно спать — легкие прикосновения Сережи он даже сквозь сон принимал так спокойно, что не торопился пробуждаться. Прикусив губу, Сережа все же легонько потряс его, позвал: — Олег… пора встать. Олег. Будильник сломался пару месяцев назад, но Сережа не стал чинить: бессонница мучала его уже давно, он не помнил ни одного дня за последние полгода, когда бы не открывал глаза еще до восхода солнца. Лежал пару часов, глядя в потолок, и успокаивал сам себя: твоя голова не вскипит от того, что прошивка в импланте старая, тебя не сбросят к главному генератору, очередная мигрень не убьет тебя. Олег будет возвращаться каждый вечер невредимым. Никто не станет высаживать дверь, чтобы забрать ваши жалкие пожитки. Но паника неизменно нарастала к четырем утра, и два часа Сережа лежал без сна, а потом, как только солнце поднималось, начинал будить Олега. Лишь Олег его и спасал. Сережа так часто думал: а как бы сложилось, если бы мама не погибла? Он не помнил ее. Ни лица, ни голоса. Знал, что она нашла умельца, который поставил ему, трехлетнему, имплант в височную долю, и как только он прижился, она решила выбраться на поверхность. Вышла на Проводника, но на верхних ярусах они столкнулись со слепышами — не всех еще изловили в те годы, и Проводник не смог ее защитить, спас лишь Сережу. Любой бы на его месте бросил ребенка, а Проводник спустился вместе с ним к своему дому и сказал своему сыну: Олег, это Сережа. Он будет жить с нами. Твой ровесник. Все это Сережа знал лишь по рассказам отца Олега. Он стал помнить себя лет с пяти, и то — короткими обрывками. Яркая вспышка радости от подарка — цветные карандаши и альбом. Мучительные часы — первая мигрень. Приглушенные голоса у окна норы: и что, никак? Чип, может, вытащить? Ага, тогда точно избавишься от лишнего рта, вытаскивай. Хлебало завали, да? И дальше опять — осколочная боль в голове. Еще один проблеск радости: папа взял их обоих прокатиться на мопеде по ярусу. А потом — такое горе: папа долго умирал, и как бы они с Олегом ни рыдали, умоляя его выздороветь, он оставил их, десятилеток, одних. Комендант квартала знал, что он умрет, когда назначал папу на работы в главном генераторе. Похороны квартал взял на себя: папа геройски согласился проработать, сколько выдержит. Теперь Сережа знал, что у него не было выбора: либо согласиться обслуживать и чинить генератор добровольно, и тогда ему заплатят, позаботятся о его детях; либо его сбросили бы насильно, и хочешь — работай, хочешь — сиди внизу и умирай. Кто-то же должен этим заниматься… Олег завозился. Перевернулся на бок, сонно посмотрел на Сережу. — Доброе утро, — тихо сказал Сережа, касаясь ладонью щеки Олега. Тот, моргнув, кивнул. С неохотой сел, потер глаза. Набросил на бедра скомканное одеяло, почти сразу повернулся спиной, но Сережа все равно видел, тем более что у него то же самое по утрам. Если бы не Сеть, он бы, наверное, с ума сошел. Сам почитал и Олегу оставил планшет с открытой вкладкой. Мучительно стыдно с ним: выныриваешь из сладкой неги — и тут же кусаешь губы в кровь, потому что опять не сдержался, тело подвело, а он — рядом. И постепенно пришло понимание: какой же он красивый, как от него пахнет, как хочется к нему в объятия нырнуть. От одних мыслей все разгорается. Олег, хмурый, неразговорчивый с утра, побрел в ванную. Сережа перекатился на его сторону постели — теплая. От его тела. Лег на его подушку, глубоко вдохнул. Обнял ее. Интересно, а он сейчас касается себя? Что бы он сказал, если бы Сережа предложил: хочешь, помогу?.. Возраст осознания уже так близко, а у него язык не поворачивается признаться Олегу. Но как он скажет, что любит его, что хочет так сильно, что порой приходится отсаживаться подальше, лишь бы не прильнуть, поддавшись желаниям? Они ведь выросли вместе. Папа называл их братьями. Любил их одинаково, хоть Сережа был ему чужим. Олег пробыл в ванной недолго: экономил. Сережа порой думал: может, обрезать волосы, тогда меньше расход воды будет? Заговаривал об этом, и Олег тут же взвивался: не вздумай, на воду заработаем, у тебя самые красивые волосы. Сережа тут же розовел от удовольствия, а через пару месяцев, когда приходилось выбирать: тепло или вода — опять присматривался к кухонным ножницам. Сережа проскользнул в ванную после него, почистил зубы, поскреб опасной бритвой щеки — почти ничего не выросло. Он вытягивался, мышцы не успевали расти, становился тощим и угловатым, внизу зарос медными волосами, а на лице — почти ничего. Олег брился каждый вечер отцовской бритвой, только кассеты менял. Он и в плечах шире был из-за работы, и выглядел старше, Сережа на него засматривался все чаще, и поджилки тряслись при мысли, что Олег его спалит. Завтрак Олег готовил только для себя: Сережа не мог есть с утра, только пил красный чай — черный и зеленый слишком дорогие, не приживались на нижних ярусах. Съев три бутерброда, Олег наконец подобрел, проснулся окончательно. Запил все водой и улыбнулся: — И тебе доброе утро. Его первые слова за день. Сережа улыбнулся в ответ. В кончиках пальцев понемногу зарождалась боль, но он не показывал этого. Надеялся, что пройдет. Незачем Олегу беспокоиться. Сгрудив посуду в раковину, они стали собираться. Сталкиваясь то и дело в тесной норе, они оделись: Олег для работы — в перешитые отцовские вещи. Швы почти ровные — он здорово научился управляться с ниткой и иголкой, даже не шипел уже, тыкая себе в пальцы. Сережа — полегче. Ему ведь только до оси дойти, постоять там немного — и обратно домой. Перед тем, как выйти, он машинально проверил: генератор отключен, вентили воды перекрыты, воздухоснабжение в норме. Опустил жестяную шторку окна. Олег подхватил сумку с инструментами, и они пошли к оси. Влились в ручеек людей, тоже стремящихся посмотреть на солнце перед работой, оно ведь пряталось, когда они возвращались домой. А если не смотреть на солнце, не напитываться его светом, то ослепнешь и уйдешь еще ниже, будешь ползать, как червяк, жрать землю и свихнешься. Сережа повторял это все Олегу, когда тот отмахивался от солнечных ванн, хотел поскорее смотать на работу — чем раньше придет, тем больше успеет, а значит, больше денег получит. Но Сережа вычитал в Сети все исследования про солнце и расследования про слепышей и не позволял Олегу и дня пропустить. Они встали у самого парапета. Сережа на миг взглянул вниз — бесконечную черную яму пересекали мостики, ведущие из одного квартала в другой, а в самой глубине, куда можно было добраться лишь на служебном лифте, томился ядерный генератор, без которого не будут работать их, домашние, без которого не встанет солнце. Сереже показалось, что на него дохнуло жаром, но в следующий же миг он понял: это сверху, от солнца, от света тысячи ламп. Он поднял голову. Глаза резало, но он все равно уставился на добрую улыбку. Рядом с ним шептала слова молитвы солнцу женщина, и Сережа едва сам не повторил — а луч светила, вставшего из моря, скорей пронзителен, чем жгуч… Море, подумал он. Взял Олега за локоть, прижался ближе. Мы никогда не видели и не увидим моря, если останемся здесь. Если не попытаемся выйти на поверхность. Есть слово, есть описание, но ни одной фотографии, а многие и вовсе считают его религиозной выдумкой, и чем ниже ярус, тем меньше веры, что там, на поверхности, что-то есть, даже комендант квартала, знавший Проводника, отца Олега, лично, все чаще на собраниях презрительно хмыкает, если слышит о поверхности, значит — скатывается в неверие. Люди постепенно расходились, и вскоре Олег с Сережей остались почти одни. — Мне пора идти, Серый, — сказал Олег и мягко высвободил руку. Взял его за плечи, взглянул в глаза. Он под солнцем был особенно красивый: золотилась кожа, теплый карий цвет радужки словно расцветал, видно было каждую прожилочку оттенков. — Хорошо, — ответил Сережа. Олег отправился через мост. Он ни разу не обернулся — так у них было заведено. Море поутру лежит щекой на волнорезе — вспыхнули в голове слова еще из одной то ли молитвы, то ли колыбельной. Олег все поражался, как Сережа столько помнит, а тот просто через имплант перегнал битую библиотеку в мозг — прижилось мало, да и какие нейронные связи мог навязать поврежденный сегмент? Но главное Сережа понял: нужно однажды обязательно уйти на поверхность. Там есть все и даже больше. И лишь там возможна настоящая жизнь. Немного постояв под солнцем, Сережа пошел обратно домой. Его ждали заказы: мелкие и крупные девайсы, которые без импланта и не перепаять — чересчур крошечные платы, слишком капризный ток. Он сел за стол, закрыл глаза, взял иглу. Смотреть не было нужды. Имплант решал за него, посылал импульсы, и рука скользила сама собой. Счистить налет… коснуться серебряной капли… позволить игле танцевать. А будь свежая прошивка — он бы справлялся быстрее, смотался бы на ярусы повыше, нашел новые станции, которые не нагреваются… Забывшись, он разжал пальцы — игла уже обжигала. Он отодвинул в сторону смарт, встряхнул кистью. Боль добралась уже до локтя и обещала устроить ему веселую ночку. Надо успеть как можно больше, прежде чем он превратится в бесполезное стонущее существо, судорожно подумал Сережа. Тиви, электроукулеле, две детали с литейки, множество — от генераторов… Он работал иглой, подключал их к планшету, даже напрямую к импланту, хоть это и грозило усилить мигрень. И все равно через несколько часов коробка с отремонтированными устройствами была все еще меньше, чем с поломанными. Боль уже затопила виски и лоб, взорвалась в голове, и Сережа, всхлипнув, сполз на пол. Жестяную шторку он предусмотрительно не открывал — знал, что свет будет резать глаза. Осталось выключить настольную лампу… Он потянулся к проводу, дернул — и нора погрузилась в темноту. Когда боль, убаюканная его неподвижностью, чуть стихла, он перебрался на кровать. Голова вновь взорвалась, дрожь прошла по всему телу, липкий пот холодил позвоночник. Он ведь даже не просил об этом импланте, он бы и без него справился, да, денег от него — больше, чем от любой работы Олега, но какие же мучения… Из темноты на него глядели монстры, щелкали жвалами, касались перепончатыми лапами, и он повторял себе: чушь, просто галлюцинации. Лишь бы не закричать. Все тогда услышат, как он кричит… Взлетела свечкой температура, в висок словно долбили молотком — имплант, видимо, нагрелся. Организм отторгал чуждую электронику, сплетенную с сосудами, нервами, наполненную капиллярами, запустившую паучьи лапки в белое вещество, присосавшуюся к нейронам — и никак не мог отторгнуть. Постепенно все стихло. Сережа смог дойти на ватных ногах до ванной, сунуть голову под холодную воду. Вода мгновенно кончилась — точно, он же не открыл вентиль… И он, вымотанный парой простых действий, вернулся в кровать. Бесполезный день, вяло подумал он. Почти ничего не сделал. Почти ничего не заработал. Посуду не помыл… Еще немного пролежав, он заставил себя зашевелиться. Боль еще билась о берега черепной коробки, и если резко наклониться — выплеснулась бы, затопила его, но он осторожничал. Холодной водой сполоснул тарелки и чашки, поставил их сушиться рядом с мойкой. Снял с кровати простыню — она хранила холодный след его мигрени, его лихорадки, нужно обязательно сменить… Шторку на окне осмелился открыть лишь через несколько часов, когда солнце должно уже было спрятаться. Достаточно слабой настольной лампы, незачем тревожить глаза. О работе и речи не шло: стоит дернуть сейчас имплант — и он отомстит. Уложит его не на полдня, а на неделю. Он прибрался на столе, свернул провода. С лампы свешивался, покачиваясь, волчий клык, забытый Олегом. Сережа коснулся его прохладной поверхности. Не надел. Может, рассчитывал на подработку. А может, опять т у д а пойдет. Он же говорил, что только в самом крайнем случае. А зачем тогда снял? Немного постояв перед лампой, Сережа взял клык и надел на шею, словно любимая вещь Олега, оставшаяся от отца, могла стать соляным кругом, защищающим от мигрени. Нужно притвориться, что все хорошо, тогда боль обойдет стороной. Сережа снял пропахшую горьким больным потом футболку, порылся в шкафу, нашел кофту — некогда платье мамы Олега, глубокий лиловый цвет и оборочки на вороте и рукавах. Он надел ее, разгладил на себе. Ткань приятная к руке. И когда эти оборочки болтаются на запястье, даже жить хочется. Нарядно. Он улыбнулся в темноту шкафа и сел чистить картошку на ужин. Неаккуратно крупными кусками снимая жесткую кожуру, порезался пару раз, но в целом справился; проверил, выросло ли что в их крошечной оранжерее, в которой вечно горел розовый свет. На этот раз небольшой улов: два помидора и один огурец. На поверхности никакого света не надо, зло подумал Сережа, это только они здесь измудряются… Скажу Олегу сегодня, понял он. Поставлю ультиматум. Если не хочешь — я уйду один. Олег захочет, конечно. Олег за ним куда угодно пойдет. Но вдруг откажет?.. Ему едва ли грозит ядерный реактор, его ценят за умелые руки, за выносливость. Он собирает мебель, таскает тяжести, с детства привык все делать сам. Порой даже перешивает другим одежду — чаще всего теплую, где надо пробивать толстую ткань, с усилием протаскивая нитку. Его станут ценить так же, как отца. Но это не спасло папу Олега от ядерного генератора, зло подумал Сережа. Никого из них не спасет. Кто-то должен его постоянно обслуживать, по одному человеку из квартала раз в пару лет, сгорают все быстро, иногда даже чаще, смены между кварталами и ярусами короткие, и если человек хоть немного разбирается в технике — уже подходит, а если таких умельцев не осталось — то научат… Сережа знал, что его выберут. Он молодой, а значит, крепче остальных; он понимает, как устроена даже сложная техника. Его рано или поздно отправят вниз, чтобы продлить их жалкое подземное существование еще на несколько беспросветных годов. Олег все не возвращался. Сережа побросал картошку в кастрюлю, залил водой, поставил на плиту. Мяса у них не было — в магазины не выбросили тощих, плохо ощипанных куриц, а больше неоткуда было взять. Не кошек же ловить, как, говорят, ниже делают… Сережу передернуло. Он открыл шторку окна — уже темно, а утром надо обязательно поймать первый луч солнца. Проверил уровень воды и сколько электричества осталось. Написал нескольким заказчикам, что их девайсы готовы, и двое вскоре пришли забрать, дали денег. Сережа внес все сразу за воду и электричество, наскоро принял душ — Олег придет уставший и грязный, захочет сразу залезть под прохладную воду, а может, сперва поужинает. Нарезав серый хлеб, Сережа положил на него кружочки помидоры, поставил на стол. Картошка уже разварилась, и он осторожно слил воду, укутал кастрюлю в одеяло, чтобы потом не греть. Олега все не было. Обычно он не задерживается больше, чем на час. Обычно. Если только… Сережа поморщился. Ох, Олег… Опять ты… Его понемногу начинало трясти от тревоги. Она жила в нем постоянно, иногда разгоралась, порой съеживалась. Сейчас — заполняла собой все пространство: от трясущихся пальцев до похолодевших стоп. Он сел за стол и, уставившись перед собой, стал ждать. Ничего больше не оставалось. У Олега не было смарта, с ним невозможно связаться, пока он не дома. А что, если он откажется идти к поверхности? Сережа мог бы и без него. Придумал бы, как. Но ему нужен не просто попутчик, ему нужен Олег. И оставить его погибать здесь — невозможно. На себе придется тащить, если скажет “нет”. Или сперва все самому разузнать, вернуться за ним… Сережа сжал виски. Исключено. Либо вместе, либо никак. Все остальные варианты означают, что он уйдет — и больше они никогда не встретятся. И как бы он ни ненавидел жизнь внизу, на поверхности ему без Олега будет еще хуже. Он потерял счет времени. Сконцентрировался на дыхании, смотрел по углам, шепча названия вещей: чайник, диван, велосипед. Иначе совсем с ума сойдет. Олега все не было, прошло уже два часа. Значит, он точно… Сережа вскочил. Плевать, лихорадочно подумал он, пойду тогда за ним, лишь бы не разминуться… И когда он потянулся за курткой к крючку у двери, в замке заворочался ключ. Сережа, выдохнув, осел на табуретку у стены. Дверь приоткрылась медленно, опасливо, выдав виноватое движение Олега с головой. Он неуверенно ступил в коридор, не сразу заметил в полутьме Сережу, а когда наткнулся взглядом — вздрогнул. — Ты чего тут?.. — спросил. — За тобой хотел идти, — глухо сказал Сережа. — Ты ведь даже не предупредил… — Получилось случайно, — пробормотал Олег. Он вступил в узкую полоску света, и на его щеке сверкнул кровоподтек. Сережа, закусив губу, поднялся, обнял его и, стоя на цыпочках, пристроил подбородок на плечо, чтобы не видеть след чужого удара на лице. Олег положил ладонь ему на поясницу. Втянув запах гари, пота, металлической стружки, Сережа отступил, навесил на лицо улыбку: — Ужин еще не остыл. Наверное… Пока Олег снимал рабочую одежду, Сережа внимательно смотрел за ним. Обычно Олег скрывал любые проблемы, прятал руку с отшибленным пальцем, делал вид, что ему вовсе не больно наклоняться, а когда возвращался из клуба, то скрывал все полученные удары с особым тщанием. Но, кажется, сейчас он действительно почти не пострадал… Олег ушел в душ, а Сережа остался ждать его на кухне. Картошка все еще была теплой. Он наложил Олегу побольше, придвинул к его тарелке овощи. Самому есть почти не хотелось — после мигрени ничего не лезло в глотку. Олег вышел из душа в одной футболке и трусах — высокий, подтянутый. со стройными ногами, от которых глаза некуда спрятать, сел напротив Сережи и улыбнулся. — Ерунда, — сказал он. — Так, пару зуботычин пропустил… Он накинулся на еду, и Сережа не доставал его расспросами — с кем, сколько раундов, зачем ты опять рискуешь собой. Ковырялся неохотно в тарелке, в основном пил воду. Ему бы выспаться. Тогда мигрень, притаившаяся в кончиках пальцев, окончательно уйдет. Дождавшись, пока Олег расправится со своей порцией и с блаженной улыбкой откинется на спинку стула, Сережа сказал: — Олег, нам нужно уехать отсюда. — Куда? — спросил Олег, приподнимая брови, словно не догадывался. — На поверхность. Сережа ждал, что Олег начнет приводить один за другим аргументы, почему это плохая идея, и приготовился сражаться. Олег, выпрямившись, поставил локти на стол, нахмурился. Вдруг сказал: — Хорошо. Сережа сначала подумал, что ослышался. Переспросил: — Хорошо? Олег кивнул. Хлопнув ресницами, Сережа потянулся к нему через стол, все еще не веря, эйфория нахлынула на него резким потоком, даже голова закружилась. Обхватив лицо Олега ладонями, Сережа поцеловал его в макушку, в обе щеки, забывшись, и тот лишь ойкнул коротко от прикосновения к синяку, а Сережа все никак не мог остановиться: Олег, хороший мой, как славно, какой ты молодец, а я боялся говорить, а ты согласен, Олег, я так рад, так счастлив, что мы с тобой, Олег…