Солнце для незабудки

Сон был сладкий. Во сне не было стыдно и сложно. Во сне перед ним белела обнаженная спина Сережи, и Олег касался его плеч губами. Томление плавно окутывало его, стекало вниз, и чем больше невесомых поцелуев он оставлял на его коже, тем сильнее тянуло прижаться к нему сильнее, толкнуться немного бедрами, чтобы ухватить еще немного удовольствия, чтобы вместе с ним… И просыпаться не хотелось, даже жар от солнечного луча мозг причудливо превратил в прикосновение. А потом не осталось уже шансов досмотреть сон, послышалось тихое — пора просыпаться, Олег, пора… И вот тогда стыд вернулся, им окатило, как ледяной водой, и Олег поторопился прикрыть одеялом вставший член и возблагодарить мир, что не кончил во сне в трусы. Тогда бы совсем позор… После душа, наскоро отдрочив — все еще думая о спине Сережи, о его волосах, о том, как он во сне позволял его целовать, — Олег так же наскоро запихнул в себя бутерброды. Заметил, что Сережа немного нервно трет пальцами столешницу. Значит, может разгореться мигрень… Он научился считывать его состояние по малейшим признакам. Но вслух не озвучивал догадки — Сережа старался утаить, что недомогает, и Олег его понимал. Хоть и желал его, страдающего, прижать к себе, утешить, уложить в кровать и выключить свет. Но у них совсем не было времени на нежности. Уж точно не с утра. Да и… не позволяли они себе ничего такого. Спали в одной постели, заботились, как могли, переживали, но почти перестали обниматься с детской непосредственностью, потому что детство давно кончилось. Когда приходится бегать по кварталу, умоляя дать хоть какую-то работу, быстро осознаешь себя взрослым. После смерти отца к ним еще какое-то время приходила тетя Марта, учила их математике, рассказывала про химию и биологию, Олег скучал, Сережа внимательно слушал и все запоминал. Они тогда думали, что Марта приходит к ним по доброте душевной, потому что учила их, когда еще отец был жив, а сейчас Олег сообразил, что она подворовывала понемногу у них — а может, просто брала привычную плату за уроки, которую ей выдавал отец. По крайней мере, деньги, которые после похорон отдал староста, она забрала не все. Постояв под солнцем вместе с Сережей, Олег пошел на работу. Сегодня по-дурацки вертелись в голове мысли, и кто знает, что их всколыхнуло? Может, эта едва уловимая дрожь пальцев Сережи. Когда у него мигрени, Олег задумывался, зачем его мама поставила ему имплант. На поверхности, куда она стремилась, может, и пригодился бы. Но они ведь не знают, что там. Может, там у всех навороченные импланты, и Сережа со своим пришел бы, словно из прошлого века. А может, там вовсе ничего нет. Когда отец после очередной отлучки пришел домой с Сережей и, отведя Олега в сторону, тихо сказал: он будет жить пока с нами, у него умерла мама, — Олег лишь кивнул. Конечно, раз умерла мама — то одному ему нельзя. Когда у него самого умерла мама, он не знал, он ее ни разу не видел. Но знал, что без мамы плохо. Тем более что у Сережи даже папы не было. И пока отец сгорал на работе, Олег лишь в рыжем мальчике и находил утешение: не так скучно, немногочисленные игрушки не отбирает, зато рисует их семью: Олег, Сережа и папа. Показывает и говорит: вот это наш дом, это солнце, это собачка для тебя, Олеж. Сейчас он почти не рисует — то работает, то страдает от головной боли. Не до того стало. Но рука его порой тянется к простому карандашу, и он что-то наскоро зарисовывает на всем, что под руку попадется, порой даже на стенах, а Олегу не показывает, быстро стирает, отмахивается: ерунда, мазня. Жаль. Олег бы посмотрел. Он дошел до завода, кивнул ребятам — от мала до велика, возраст был неважен, лишь бы руки прямые. Его уже ждали рейки на обработку: надо сделать больше мостов над пропастью. Сегодня ему повезло. Всю прошлую смену они с мужиком постарше собирали шкафы и таскали их к разгрузочной площадке, удивляясь, у кого столько вещей, чтобы в шкафы запихивать… Потом оказалось, что это для верхних ярусов — они решили сделать норы общими, и шкафы им нужны были, чтобы осталось хоть что-то личное. Кровать и шкаф. Так вроде дешевле, чем свою нору оборудовать. Впрочем, значения это не имело, заплатили — и ладно, все остальное — дело десятое. Олег бы вот ни за что не стал жить с кучей незнакомцев. Только в своей комнате, только с Сережей. Близким, недоступным. Стоило подумать о нем — и в груди Олега потеплело, но тут же он встревожился: ведь точно мигрень у него началась… После обеда он стал уставать. Слушая старую музыку, которую Сережа закачал ему в плеер, перетаскал обработанные рейки на другую линию, взялся за укрепления — когда надстраивается одна нора над другой, надо обязательно проложить… За пару часов до конца смены к нему подошел, оглядываясь, Котов и спросил: — Поучаствуешь сегодня? — А что, будет? — вполголоса поинтересовался Олег и тоже невольно осмотрелся по сторонам. Зря, конечно: каждый был занят своей работой, в цеху гремело и звенело, визжала пила, летали стружки дерева и металла. Даже если бы они орали, никто бы не услышал, да и все были в курсе подпольных боев. Мало кто рвался участвовать, но Олег с детства привык решать все кулаками, на квартале дрался до крови, а в норе стоял на кулаках и бил по стене, чтобы костяшки скорее замозолились и стали непробиваемыми. Поэтому, когда Котов впервые к нему, зеленому еще, подошел и предложил заработать, Олег не подумал ничего плохого. Морду ему набили, конечно, но он быстро просек систему ставок и стал выходить, когда было выгодно. — На два раза, — сказал Котов. — Против седьмого квартала, есть там пара поцев… Буду на тебя ставить. Тебе — тридцать процентов. — Старшие? — Не. Ровня. Так что? — Давай, — недолго думая, согласился Олег. Со старшими всегда лотерея, а уж ровесников он уложит. И раз Котов ставит на него, значит, все шансы выиграть есть. Котов хлопнул ему по плечу и ретировался. Олег продолжил корпеть над укреплениями, обстругивая ровные столбики, но уже не слишком напрягался. Если уставшим на бой прийти, то можно и проиграть. В клубе толпились в основном мужчины, они же делали ставки. Олег протиснулся мимо них к первому ряду, бросил под стул сумку с инструментами и плеером, разделся до штанов. Как знал, что сегодня нельзя отцовский кулон надевать… Рядом с ним уже занимали свои места другие. В основном подростки, кто постарше — уже не лезли. Пахло потом, пылью, ногами. Олег запоздало разулся. Так у них принято: по пояс голые, босые, никакого утяжеления, но некоторые ухитрялись спрятать в кулаке металлический шарик, и тогда удары выходили сильнее. Олег ни разу не схитрил. Если засекут, то в следующий раз обязательно уроют, Котов следил за этим строго. Постепенно все расселись, в круг вышел Женек, громко объявил первую пару. Олег смотрел, как месятся пацаны, как мелкие падают на пол, один даже затылок разбил. Их тут же утаскивали в уголок, Женек бил в гонг, зрители свистели. Прошло пять боев из восьми, наконец Женек прокричал: — Волк из третьего против Бурундука из седьмого! Понятно, Бурундуков, значит… Фантазией Женек и Котов никогда не блистали. Олег вышел в центр круга. Напротив него встал пацан на голову пониже, но крепкий. Сжал кулаки и взглянул исподлобья, словно запугивая. Олег его прежде не видел в клубе. Значит, махался на районе… Но костяшки — не набитые. Жалко даже немного. Едва Женек ударил в гонг, Олег сразу сократил дистанцию и врезал в нос, хлынула кровь. Удар в корпус он едва заметил. Можно было бы сразу мальчишку уложить, но раз Котов ставил на него, то нужно покрасоваться. Олег согнулся, держа предплечья у лица, отбил пару ударов. И, побыв боксерской грушей еще с пару минут, врезал ногой в солнечное сплетение так, что Бурундук отлетел, а потом добавил с локтя по лицу, и тот пошатнулся, теряя равновесие. Олег повалил его, Женек застучал в гонг. Как звали второго, Олег не запомнил. Он, дожидаясь его в кругу, слышал лишь рев крови в собственных ушах. Пара свежих синяков на предплечье, немного ноют ребра — ерунда. Еще один бой он выстоит. А зачем, интересно, Котов его на шестой и седьмой поставил, кто тогда на последний выйдет?.. Олег скользнул взглядом по уже полупустому первому ряду участников, заметил старшака — белобрысый верзила выше и шире Олега, точно боец, а не залетный, может, даже, с другого яруса… Додумать мысль Олег не успел. Перед ним встал противник, и он уже махался со знанием дела, разок Олег пропустил несколько болезненных ударов. Накинулся в ответ под одобрительный рев толпы, яростно набил бока парню, врезал по колену, и у того подкосилась нога. Тот старшак — он ведь напоследок. И кроме него там нико… Олег пропустил удар, попятился. Блокировал выпад, быстрее соображая. Ну, победит он, Котов ему отстегнет денег, но дальше ведь Женек пробьет в гонг, выкрикнет имя Олега — и старшак встанет напротив него, вымотанного. Котов подставлял так ребят порой. Последняя ставка обычно была предсказуема, выигрыша — никакого, зато — зрелище: как самый мощный боец раскатывает по полу победителя прошлых раундов. Вот же сука ты, Котов… Старшак точно из него все дерьмо выбьет, придется дней на пять дома залечь, раны зализывать, а если сломает руку или ребро? Олег дрался из последних сил. Тянул с финальным, фирменным ударом. Он почти не боялся боли, зато боялся, что не сможет ходить на работу, что к Сереже приползет побитым и жалким. Ему и так уже накидали, а старшак совсем убьет. Противник отступил на шаг, переводя дыхание. И вместо того, чтобы накинуться на него, Олег раскрылся, а когда лица коснулся кулак, будто случайно оступился и упал. Вставать не стал, пока не услышал гонг. Весь следующий раунд он, сидя с ноющими ребрами и пылающим лицом в первом ряду, отворачивался. Старшак действительно устраивал шоу. Пацана, победившего Олега, покрывала кровь, но не терял надежды выиграть, только все его удары проходили мимо. Пару раз в клубе вспыхивал смех, когда старшак ловил противника за кулаки и не давал до себя дотянуться, а потом опрокинул так, что парень и после гонга не встал, его поднимали двое воротил. Старшак победно вскинул руки, улыбаясь. Олег скользнул по нему взглядом. Жег стыд. А еще — облегчение, что это не его тащат по полу в угол. Котов был мрачнее тучи, но денег дал. Олег лишь развел руками — ну вот так получилось, я ж не поддавался специально. — Ну да, конечно, — хмыкнул Котов. — Ссыкло… Олег коротко выдохнул. Ну да, ссыкло. Так и есть. Он шел домой, поставив на повтор песню, и виноватым больше чувствовал себя потому, что отступил, сдался в последний момент. Он мог бы вырубить того пацана и вступить в последний бой вечера, сжать кулаки, чтобы вновь ощутить привкус собственной крови. Но побоялся. Остановившись у моста над пропастью, он едва не застонал от злости на себя — какой же ты мужик, если боишься? Солнце давно уже село. Едва горела пара желтых фонарей, людей на улицах почти не осталось. Олег поднял голову вверх, к поверхности, но сходились спиралью ярусы, и ничего не разглядеть было между ними. Лучше бы он, как отец, людей наверх водил… А тут — тяжелый неблагодарный труд, подпольный клуб, в который ему теперь, наверное, ходу нет, и Сережа, который пашет за двоих, расплачиваясь за это головной болью. Просвета нет. Олег побрел к норе. Застыл ненадолго перед дверью, решая, как будет извиняться за то, что опять пришел поздно, что пошел в этот ненавистный Сереже клуб, за то, что… что струсил. Он вставил ключ в замок, открыл дверь. Впотьмах не сразу заметил Сережу, а когда увидел, вина нахлынула еще сильнее. Поспешил в душ скорее. Учуял запах вареной картошки — и рот наполнился слюной. Встав под прохладную воду, чтобы скорее успокоить синяки и горящую от недавнего удара скулу, он едва не завыл — пока он тайком дерется, Сережа его ждет. Все для него делает. Даже не винит, взглядом лишь грустным провожает. После сегодняшнего Олег уже не сможет зарабатывать больше, так и будет приносить гроши. И зачем он такой бесполезный Сереже?.. Олег в самом паршивом настроении вышел на кухню, но заставил себя улыбнуться, будто ничего не произошло. Сережа почти не ел. Он ведь тоже многое скрывает, тоскливо подумал Олег. Так они и утаивают друг от друга важные вещи… Сережа заправил прядь волос за ухо. Олег накинулся на еду. Кидал в рот большими кусками, обжигал слизистую, но голод взял свое — не до печалей стало. Сережа поглядывал на него, пил воду. Наконец Олег выдохнул — хорошо-то как… Отодвинул в сторону опустевшую тарелку. Вдруг Сережа сказал, разрезая тихим голосом тишину: — Олег, нам надо уехать. — Куда? — машинально спросил Олег, словно не смотрел час назад вверх, на недоступный потолок. Он похолодел. — На поверхность. Сережа смотрел на него, даже не моргая. Губы поджаты, едва дышит. Значит, все решил. Уедет с Олегом или без него. Это и раньше мелькало в их разговорах, у Сережи — мечтательным тоном, у Олега — опасливым. И все же поверхность… Уж по дороге-то я смогу его защитить, подумал Олег. Хоть на что-то сгожусь. Едва ли поверхность будет к ним добра, но хуже, чем здесь, точно не будет. Или опять струсишь, а, Олег? — Хорошо, — выдохнул он, прежде чем окончательно решил. — Хорошо? — не поверил Сережа. Олег кивнул, не позволяя себе передумать. Сережа резко потянулся к нему, сдавил лицо ладонями, безжалостно сминая свежий синяк, стал тыкаться губами в лицо, в макушку… Олег, замерев, потерялся в его ласке. Не заслужил ведь… Но Сережа все касался его, частил: спасибо, Олег, ты такой у меня хороший, я так боялся, Олег, а ты… Олег не нашел в себе сил рассказать, как сегодня струсил.