трепло.

Вдыхаю запах куклы, так похожей на тебя. Сердечко стало осколками. И я кручусь опять с другими девчонками. Ты как обычно с придурками, придурками. Прошлое нужно отпускать, ибо оно неизменно, как бы порой не хотелось что-то в нем исправить. Нет, нужно выводы сделать и гордо идти дальше, даже если совершила самую невероятную глупость. Это прекрасно работает с осознанным прошлым, но что делать с детством? Куда деть ужас осознания ложных воспоминаний и полного забытья столь дорогого и, по рассказам, хорошего человека? Гложет безысходность, а рука сама тянется к органайзеру на столе. Где-то должен был быть нож… Но найти его никак не получается, ни на столе, ни в ящиках, ни на полу. А паника уже начинает охватывать тело, предвещая истерику. Под руку попадается дешевая маленькая точилка. Выкрутить винт стержнем ручки и ногтем не получается, а слезы вновь хлещут из глаз. В порыве злости на этот несчастный кусок синего пластика, она кидает его в стену со всей дури и наблюдает, как вниз сыпется миллион мелких осколков. И лезвие. Достаточно металлу коснутся кожи, включается разум, выключается сердце, слезы льются по инерции, гораздо быстрее течет кровь. Горячая, алая, она напоминает о том, что Лиза еще жива. Ужасная слабость и глупость. Зализывая новые порезы, молится, чтобы в комнату не зашла мать. Кровь кислит во рту, не прекращая литься, и на секунду становится страшно. От радости осознания, что, даже зная такую правду, она хочет жить, сердце начинает биться быстрее. В нижнем ящике перекись и ватные диски. Кровь все льется и льется, стекая по запястью. Обрабатывать больно, да и кровь пропитывает диски. Как только ток становится хоть немного меньше, заклеивает пластырем и, накидывая толстовку, идет к матери на серьезный разговор. Скрывать она ничего не планирует, все расскажет, без утайки. Хочется матери в глаза поглядеть. Перед выходом из комнаты кидает грязные диски в нижний ящик стола. Она выбросит их потом, чтобы не увидела мать. Обвинения и попытки оправдаться, испуганные глаза и горечь, которую скрыть уже невозможно. - Он бы не хотел, чтобы страдала ты, чтобы ты плакала или искала свою вину. Он очень тебя любил, Лизонька… Женщина достает альбом, что был запрятан между документами, платежками и старыми письмами. Обнявшись, они смотрят снимки, с которых он смотрит на них, и пытаются по кусочкам вспомнить все… *** Темнеет, и сидеть у мусоропровода становится холодно. Суп кончился давно, а денег на еду нет. Нужно где-то переночевать, и палец тянется к иконке диалога с Кирой. Поколебавшись, она все же печатает. «Могу у тебя переночевать?» «Приезжай. Картошку будешь?» «Спасибо что ты блять есть. Буду.» Подрывается, наконец размяв затекшие ноги. Мчится на всех порах, попутно проклиная себя за то, что не может справится сама. За просьбу помощи она всегда будет себя корить. Денег нет даже на сигареты, а Кире хочется хоть чем-то за ночлег отплатить. Вспомнишь солнышко – вот и лучик. Входящий от брата. - Живая там? - Я или мама? - Обе. - Я да, но спать буду не дома. Мать пьет как всегда, продукты кончились, если сможешь, завези ей. Желательно вскрой пачки, чтобы она соседям продать не смогла за бутылку. И денег мне скинь. - Понял. Сколько? - Похуй сколько, но так, чтобы я выжить смогла. Дома находиться невозможно. - Слабачка ебаная. Кину, жди. - Спасибо. Последнее он уже не услышал, бросив трубку, прервав на полуслове. Конечно, для него она обуза, но в память об отце и еще живой матери, он переведет. Больше, чем надо, а потом будет этим попрекать, но на слова его похуй. Она сможет купить подарок для этой идиотской игры, отметит новый год… И хотя-бы покурит сейчас. *** На кухне у Медведевой хорошо. В этих картонных декорациях появился уют после того, как здесь начала ночевать Юля. Она разочарована в Кире как в человеке, но деваться ей некуда. Чем холоднее, тем больше хочется нормально спать дома, пусть даже не у себя, и тем чаще Чикина стоит на пороге этой квартиры. Теперь, когда здесь нередко ночует и Кристина, квартира окончательно превратилась в общежитие в глазах соседей. А родители? Родителям все равно, главное, чтобы без сплетен в их сторону. Ночуют уже даже тогда, даже когда мать не в ночную. Кристина с Кирой на кровати, Юля на раскладушке в комнате Медведевой. Находясь в одной квартире, жильцы умудрялись не пересекаться. Готовить теперь приходится на пятерых, но Кире это не в тягость, даже приятно о ком-то заботиться. Подтыкать спящей Юле одеяло, подкладывать Кристине в пачку сигареты, печь блинчики по утрам. Она, в общем-то, домашний человек, правда, с невероятным желанием бунтовать и сложной системой моральных ценностей. Ей богу, как верующая – Юля ангел, а ангелов трахать нельзя. И вот сидит напротив нее этот ангел, глазами стреляет на плиту, где на сковородке жарится картошка, колени обнимает и к батарее жмется, греясь. Так и хочется обнять, упасть на колени и молить о прощении, пытаясь объяснить свои убеждения… ловить холодные пальцы, целовать их… Надо перемешать картошку. - Чай будешь? - Если нальешь. Половина кипятка. Крепкий. Без сахара. Это Медведева помнит прекрасно. Кот к Юле опять ластится, будто пытаясь отдать ей всю ту любовь, что хотела бы отдать хозяйка. *** Даша сидит на диване, гладя довольную Аляску. Виолетта вышла, сказав, что пойдет курить, и вот уже минут пятнадцать ее нет. Собака радуется, ластится под руки, а девушка отчаянно пытается гнать от себя очевиднейшие мысли. По телевизору крутят Гарри Поттера, которого она очень любит, но сосредоточиться на событиях фильма не выходит. Тревожась, бросает раз за разом взгляд на настенные часы. Семнадцать минут. Входная дверь хлопает, и вваливается Вилка. Аляска подпрыгивает, кидаясь встречать хозяйку, пулей вылетает в коридор. Спустя несколько секунд испуганно влетает обратно в комнату, прячась за диван. Понимая, что чуда не случилось, Даша встает. Ловит падающую любимую, что вновь сорвалась. Тащит в ванную, пытаясь умыть. Обнимает, пытаясь унять дрожь, и робко спрашивает: - Что в тебе? - Ничего, солнц. - Я не дура. Что в тебе? - Бошки. Опять. Да, на утро опять скажет, что хотя-бы натуральное, а не меф или крокодил. Опять пообещает бросить. Опять от отчаяния волосы рвать будет и рыдать в грудь. Две недели продержится и вперед по новой. Она сидит на краю ванной, прижимая Виолетту к себе, и ненавидит эту жизнь. Сжимает ткань чужой футболки и вдыхает холод. Хочется, чтобы изнутри все наконец остыло. Ненавидит Вилку за ее слабость и зависимость, за то, что никогда не бросит, и никогда не сможет до конца контролировать себя. Ненавидит себя за то, что бросить ее не может. *** Ее грубо впечатывают в кровать, долбя во всю длину. Ягодицы сжаты до боли, на них останутся синяки. Она не хочет. У нее не вырабатывается смазка даже та, что всегда появляется во время полового акта для повышения безопасности матки. Он стонет хрипло, давя ей между лопаток. Толстыми пальцами натягивает волосы, заставляя задрать голову, ухмыляется. Она слащаво улыбается в ответ и выгибает спину, позволяя ему поверить, что он герой, что он совсем не выглядит обрюзгшим, что ее не тянет блевать от грязи под ногтями и наполовину седых волос на груди, что она тоже его хочет. Он долбит грязно, ни на секунду не думая о ее комфорте. Когда все кончается, на подушке появляется пятнышко спермы, а на столе – пять тысяч одной мятой купюрой. Он выходит, она не провожает. Деньги, которые она заработала за полчаса – неделя работы ее матери. Геле не хочется верить, что это навсегда. Она старается забывать это каждый раз. Теперь она хотя-бы получает за это деньги. Он все так же будет громко шутить на семейных застольях, выпивая дешевый коньяк, будет спрашивать маму о детях. А потом заходить к ней. Первый раз это случилось в девять. Он не трахал, а лишь заставил раздеться, уверяя, что это очень взрослая игра, и потрогал. По телу побежали мурашки, она испугалась, а он попросил не говорить маме, а то его наругают, что он такую маленькую посвятил в большой взрослый секрет. И она не сказала. В одиннадцать он первый раз на нее подрочил. Он подарил ей ферби, и она снова не сказала маме ничего. Она плакала, начиная понимать происходящее, и все боялась сказать, думая, что мама будет ругаться. Он снился ей ночью, и она просыпалась в поту. В тринадцать она отсосала. Она уже знала все, отчаянно сопротивлялась, даже из дома хотела уйти гулять, зная, что он придет. Мать не выпустила на улицу, мол, семья важнее друзей. А он запер комнату, и у крохотной девочки не осталось шансов. Из гостиной орал «Голубой огонек», все поздравляли друг друга с новым годом, а она захлебывалась его спермой. Она сказала маме, но та не поверила. Родной дядя – насильник? Обидел, небось, чем, сказал что-то, вот и наплела, чтобы отомстить. Максимализм и патологическая ложь – таков был вердикт. И надежды не осталось. Она переспала с ним в пятнадцать. Он был первым. Она почти не сопротивлялась – бесполезно, не та комплекция. Он очень нервничал и кончил быстро. Ей было невероятно больно, ее крепко вжимали в кровать, у нее лилась кровь… Тогда он впервые оставил на столе деньги. В тот раз это был конверт, а в нем – сумма, что могла полгода семью содержать… И она не пошла в полицию, а приняла его правила игры. Маме врет, что подрабатывает баристой, а сама пишет ему лишь время, когда дома никого нет. Оставшись одна, она на распашку открывает окна, вымораживая комнату, и клубочком сворачивается на кровати. У нее нет сил идти в душ, переодеваться, она не хочет видеть свое отражение и ненавидит свое тело. Врубает музыку на купленной им колонке, включая максимальный звук, и отключает сознание, одними лишь губами подпевая такой уже родной текст, что от зубов отскакивает лучше монолога Чацкого или Лермонтовского Бородино: Девочка, изрезанная вся изнутри, Она больше не ищет ответа. Ей нравится всё то, что запрещают родные, У неё так много секретов. Так мало друзей, кому можно сказать о всём том Что внутри накопилось. И слёзы леденеют на щеках, Он забрал её душу, забравший невинность. Дево... дево... девочка И высохшая на подушке Сперма, сперма, сперма а а, Слёзы вытерли подружки. *** За окном кружит снег. Он чист и светел, он все тот же, будь вам пять или шестьдесят, будь вы чиновником-коррупционером или доброй продавщицей в ларьке, слабой девочкой, что отчаянно пытается казаться сильной, или опустившейся из-за любви женщиной, что свою слабость пытается использовать, давя на жалость. Снегу все равно. Все равно кто вас трахал или кого трахнули вы, кто любил, а кто зависел, кто умрет завтра или умер вчера. И людям, в большинстве их явлений, тоже.