трепло.

Стоп, моя остановка тут, люди, дайте сойду. Вас ждут дела, а меня нигде не ждут. В маленькой кухоньке ярче горит рассвет, Воздух морозный с запахом сигарет. Жизнь ведь разная на вкус: Сладкой свободы, солёной грусти. Где я усну, а где проснусь? Вечером в минусе, а утром в плюсе. Заходить домой с каждым днем все сложнее – мать пьет беспробудно, в холодильнике давно кончились продукты, повсюду затхлый запах, пустые бутылки и грязь с улицы. В коридоре Кристина медлит пару секунд, задумавшись, и заходит на кухню не разуваясь. Картина предстает страшная – живой еще пару недель назад человек осунулся, скулы торчат, под глазами Марианские впадины. Как можно было так любить столь падшего человека нам, наверное, не понять, но вместе с его смертью пришла смерть и жены. Стоит вон, прячется на балконе, под диваном, за шторой в ванной, и все ждет, ждет, подгадывает момент, чтобы из тьмы выйти и забрать ее в лучший мир. И самое страшное – она же готова умереть, ничего ее больше не держит. Его она любила, болезненно, неправильно, но любила. А дети – взрослые, разберутся, она уже о них и не вспоминает. И сейчас, видя дочь, что опирается на дверной косяк, она видит лишь незнакомую девушку, что сможет достать выпивки. - Кристюш, маме бы подлечиться… - Хватит, мам, - голос дрожит. Это ведь неправильно, когда от родных становится так противно, но сейчас даже смотреть не хочется. - Маме плохо, у тебя отец умер, а ты, тварь неблагодарная… - женщина пытается встать, но, не удержав равновесия, падает обратно на стул. Начинают литься слезы, женщина поднимает вой, что разрывает сердце. Хочется удавиться. Кристина прекрасно помнит, что ей нужно спросить, и, понимая, что помочь маме она не сможет, надеется, что хоть отвлечь ее сможет, заставив вспомнить прошлое, главным героем которого будет не отец. - Сможешь кое-что вспомнить?... - Тебе от меня вечно что-то нужно! Вырастила, а они только и пользуются, а о матери даже не вспомнят, пока не потребуется что-то! Мразь! Вырастила на свою голову кобылу. - Я… Я схожу за водкой, тогда мы сможем поговорить? - Доченька… - Понятно. Жди, блять. Женщина падает лицом на стол, заливая его слезами, размазывая грязь и пепел сигаретный. Она отчаялась, ей плохо, за что ей это? И ни одной мысли о других. Кристина, морщась, выходит из квартиры. Мерзко, невероятно мерзко, кроет безысходность, грязное липкое чувство расползается по телу. Наверное, когда она умрет, станет даже легче, причем, легче всем. Водку матери брат купит, в школе замену ей найдут быстро. Может, Кира погрустит, а может и нет. Есть хочется жутко, но денег хватит лишь на пол-литра. Из-за этой ебаной Индиго… Но раз уж даже просят, то, видимо, и там иного выхода нет, а обреченные обязаны помогать друг другу. В ларьке всегда без паспорта продадут. Весело вечерами летними там пиво брать и сигареты поштучно, но, видимо, пить она больше никогда спокойно не сможет. - Ноль пять. - Опять ты, Кристиночка? Как мама? – толстая продавщица участливо спрашивает. К девочке она как к дочке относится – постоянный клиент. Пару раз отдавала ей продукты, которые продать не получалось – Захаровым лишними не будут. Жалко ей ребенка было. - Как видите. Не себе ж беру. - Все пьет? Ох, горемычная, что ж так убивается. Было бы по кому… - Спасиб, теть Лен, пойду. - Есть небось хочешь? Стыдно от собственной жизни. Круг бы порвать, денег заработать, уехать… Но мозгами она не тянет, с детства говорили, а под мужиков ложиться противно. - Да нет, нормально… - Держи, - протягивает в окошко пакет. Знала, что придет. Знала, что опять некормлена. – Контейнер завтра занеси только. - Спасибо… - стыдно, жутко стыдно. - Беги давай, дела ж есть, молодость… Идти домой и ненавидеть себя все сильнее. Она ж не заслужила заботы. Она плохая, и всегда такой была, и всегда себя ненавидела. А кода себя не любишь, тяжело принимать, что другие тебя любят. Заходя домой, морщится, закрывая глаза. И убирает еду в рюкзак. От себя противно, но мать сама виновата, что еды нет, а Кристина на грани голодного обморока постоянно. То кто-то подкормит, то в столовке еды перехватит, то брат денег скинет… - Твое. Выпьешь, как только на вопросы мои ответишь. Бутылка летит на стол. Женщина тянет руки, но Кристина водку хватает первая, и, смотря презрительно, ставит ее на свой край стола. Картина до жути похожа на допрос в полицейском участке. - Да чего ты, доча, ради тебя конечно отвечу… Ради водки. - Вспомни мое детство. Помнишь, с Андрющенко постоянно общались? Женщина лишь кивает головой, из последних сил стараясь собрать рассыпающийся мозг. - Отца помнишь ее? Все, что помнишь, говори. Под столом включает голосовое Лизе. Первое ее ей сообщение, и, наверное, последнее. - Хороший мужик был, помню, конечно. Высокий такой, глаза добрые… Не пил, не бил, на заводе работал. С дочкой возился, как одержимый, я уж грешным делом думала, а вдруг не как отец любит? Но нет вроде, пальцем не тронул. Фамилия его и Лизки… А отчество ей мать сменила после всего. По холодной бутылке скатывались капли, стекло запотело. Ей мать это рассказывала, а не дочери, не в силах взгляда оторвать. - После чего? Стало с ним что? - Да блять… Шел ночь, а его так и так прижали – телефон, бабки отжать хотели. А он в героя поиграть решил, и попер на двоих. А там его ножичком и пырнули…Выставили так, будто он до девушки домогался, а его граждане неравнодушные прибили случайно. Женушка его в трауре ходила, дочь по психологам этим водила, чтобы травму проработать и забыть. Мелкая она была, небось, папку то и не помнит. - А откуда ты знаешь, что было на самом деле? – ответ Кристина слышать не хочет, догадываясь. - - Да худо с деньгами было, а вас, дармоедов, поднимать надо было… - На вопрос ответь. - Отец там твой был. Золотой мужик был, все для семьи делал… Так нас любил? Как же мы без него будем-то, горемычные… Дай помянуть! Дай, блять! В ужасе Кристина отпустила кнопку записи. В попытке удалить, лишь у себя удалила. Бутылку мать из рук сама вырвала. Глаза женщины болезненно полыхали, ломка убивала все внутри. Выходя из квартиры, Кристина понимала, что все меньше хочет жить. Садится на пол у мусоропровода, достает из рюкзака суп. Домашняя еда – давно стала редкостью, недоступной роскошью. Как же хочется, чтобы все наконец кончилось! Слезы падают в и без того соленый суп, наверное, ночевать сегодня будет она у Киры, мать у той в ночную... Вибрирует телефон. «Спасибо.» От родителей она сейчас отреклась насовсем. Выворачивало от одной мысли пойти по их стопам. Хотелось сбежать, сменить фамилию и никогда в жизни не пить. Отвечать нечего. Наверное, это не то, что Лиза ожидала или хотела услышать. Наверное, лучше было этого не узнавать. Но это уж не Кристине решать. *** Да, лучше было не узнавать. Руки тряслись безумно, но Лиза все же ответила это гребаное "спасибо". Она ждала невероятную историю измен, преследований полицией, похищений инопланетянами, но не поножовщину по вине бывших друзей семьи. Они же тогда еще даже не пили! А людьми уже не были. Злость брала за горло – на мать, что скрыла, хоть ничего плохого отец не совершил, не изменил, не бросил, а умер героем. На все треклятое семейство Захаровых, которое и ее, и ее семьи жизнь разрушило. На себя, которая забыла об отце. Слезы ручьями текли по лицу. Сухую кожу соль пощипывала, а внутри кровью разъедало сердце. Можно ото всех исчезнуть без следа, Взять билет в последней электричке. Просто раствориться раз и навсегда, Но не догореть внутри как спичка.