Завтра может и не быть

Тянь помнит тот вечер, помнит его так, будто это было вот только что, но вместе с тем – миллионы лет назад. Может ли он не помнить? Впрочем, память эта довольно выборочная. Избитая рожа ублюдка Шэ Ли, мрачное удовлетворение в собственной грудной клетке, боль в только что перебинтованной руке, грустный, но теплый взгляд мамы Гуаньшаня, вкус стоящей на столе еды – это все осело фрагментарно, чуть выцвело там, в подкорке. Потому что подавляющую часть его сознания заполонил Гуаньшань. Гуаньшань. Гуаньшань. Руки Гуаньшаня, его обнимающие; его держащие. Волосы Гуаньшаня, горящие пламенем посреди черноты ночи – посреди черноты внутри самого Тяня. Глаза Гуаньшаня – мягкие и тоскливые, виноватые и серьезные. Глаза Гуаньшаня – янтарное, залитое солнцем небо, в котором Тянь пропадал. Из которого Тянь не хотел выбираться. Если все остальное чуть выцвело и посерело, то Гуаньшань – он остался таким же ярким, каким был тогда; все еще полыхает под веками, на сетчатке так же, как и в тот день. Годы назад. И так, будто это было вот только что – Тянь помнит на своей руке его ладонь, вперед ведущую; помнит его твердый, упрямый взгляд на расстоянии выдоха от себя. Помнит его длинные мозолистые пальцы, зарывающиеся в волосы на загривке. Помнит его губы. Обветренные. Грубоватые. Чуть неумелые – но целующие так, будто завтра никогда не наступит; будто, если Тянь исчезнет – весь мир исчезнет следом, к бесам провалится. Из них двоих – Гуаньшань всегда был храбрее. И, когда он все же поцеловал – то не сомневался ни секунды. И, когда он все же поцеловал – то едва уловимо дрожал под руками Тяня, но все равно отказывался отступать; все равно смотрел твердо и серьезно; все равно целовал до головокружения, до вспыхивающих сверхновыми легких, до конца мира – и до нового его начала. Тогда Тянь уже прекрасно знал – он никогда и никого больше не захочет. Не захочет кого-либо еще хотеть – если это вообще имеет смысл. Вот только также Тянь знал, что будет дальше. И это знание оседало тяжестью и виной где-то там, в желудке, руша бесконечно хрупкое, бесконечно страшное, бесконечно ценное чувство, которое обветренные и грубоватые губы Гуаньшаня дарили. Но заставить себя оторваться от этих губ Тянь не мог. Не мог… …а теперь прошли годы. И в хламину пьяный, отчаянный, разбитый – но все такой же живой и яркий Гуаньшань утыкается Тяню лбом куда-то в плечо; хрипит на грани слышимости: – Эта псина сутулая… Он вернулся?.. И что-то внутри Тяня сжимается. И что-то внутри Тяня разбивается. Конечно же, он вернулся. Разве он мог не вернуться? Разве он мог не вернуться к тому, ради кого – все это? Кто – его душа, его жизнь, его сердце? И если без души как-то существовать можно – мразью безликой, но можно, – то без сердца сложновато прожить, знаете ли. Оно физически отказывалось как надо работать и кровь качать, пока Тянь не оказался здесь. И сейчас. Здесь и сейчас – поддерживая за плечо оседающего на пол Гуаньшаня и отбирая у него бутылку; оседая на пол за ним следом. Прижимая его к себе – цепляющегося, отчаянного, пьяного, – пока собственное сердце, рыжей жизни глотнувшее, с ума в грудной клетке сходит после долгих лет простоя. – Мо Гуаньшань. Я вернулся. Вернулся – для тебя. Уезжал – для тебя. Здесь – для тебя. Для тебя. Для тебя. А затем они выходят на воздух – и постепенно Гуаньшань, все еще за него держащийся, начинает стоять тверже, ровнее; и постепенно взгляд его начинает проясняться, а сам он от Тяня медленно отстраняется, пока наконец не делает глубокий вдох. И отступает на шаг, окончательно из рук его выпутываясь. Становится до невозможного холодно – льдом внутренности обмораживает, но Тянь не удерживает; нет у него права удерживать, даже если мысль эта колюче в глотке застревает. Только краем глаза он продолжает за Гуаньшанем следить, готовый в любую секунду ломануться вперед и подхватить, если что. Того все еще чуть шатает, и он хмуро, с болезненными выражением на лице трет ладонью лоб – но падать, кажется, больше не планирует. От этого осознания Тянь испытывает облегчение и разочарование в равной степени. Мудак он, конечно – но оправдание для того, чтобы Гуаньшаня в руках своих держать, ему пришлось бы очень даже кстати. А затем Гуаньшань вдруг оборачивается к нему. А затем Гуаньшань вдруг находит его взглядом. А затем Гуаньшань вдруг начинает выглядеть так, будто только сейчас осознал, что рядом с ним – Тянь; что именно Тянь тот, кто все это время его держал. От этого – больно. Там. Внутри. Там, где когда-то была пустынная Арктика – пока не появился Гуаньшань и огненным взглядом все не растопил, заставив вновь чувствовать. Заставив вновь болеть. Еще больнее становится, когда Гуаньшань морщится – будто Тянь последний человек, которого он не только ждал, но и хотел рядом с собой увидеть. – Опять прилепился ко мне, псина сутулая? – брезгливо бросает Гуаньшань, отворачиваясь от него и чуть сильнее пошатываясь. Когда его ведет в сторону – Тянь, все еще в полной готовности, вперед дергается, но Гуаньшань успевает схватиться за стену и удержать себя в вертикальном положении. Тянь сглатывает, вновь выпрямляясь. Тянь засовывает руки глубоко в карманы – чтобы скрыть дрожь в пальцах, в том числе и от себя. Тянь заставляет себя улыбнуться – усилием воли тянет губы за уголки; получается криво, болезненно, сухо – лучше, чем ничего. – Никогда больше не отклеюсь, – говорит он как можно легкомысленнее, веселее – получается серьезно и тяжело. Получается слишком горько. Тянь все еще может ощутить жар осевшего у него на плече: …псина сутулая… …он вернулся?.. Но он все еще не знает, значит ли это что-то. Все еще не знает, ждал ли его тут кто-то – нужен ли он тут кому-то; нужен ли тому и ждал ли тот единственный человек, к которому он возвращался. Всегда будет возвращаться. Прошло слишком много времени. Между ними теперь – – слишком многое. В горле – острые пики скал, о которые Тянь себя режет, пытаясь сглотнуть. Сглотнуть. Сглотнуть. А взгляд Гуаньшаня, вдруг – вновь на него. И этот взгляд – непривычно темный, в нем что-то незнакомое, что-то мрачное; солнечный янтарь его неба темнеет до мрака бездны, а Тянь все так же в нем пропадает. Все так же не хочет из него выбираться. Приятно знать, что некоторые вещи все же не меняются, сколько бы лет ни прошло – стабильность, чтоб ее. – Пообещать можешь? – вдруг спрашивает Гуаньшань, и голос его теперь – абсолютно твердый, ровный. И в нем вдруг ни следа опьянения, и самого Гуаньшаня вдруг шатать совсем перестает, будто то ли холодный воздух, то ли что-то там, в этой восхитительной и дурной рыжей голове творящееся – окончательно отрезвило. – Что не отлипнешь больше – пообещать? Что-то внутри вновь разбивается – восхитительно, страшно и больно. И Тянь застывает на месте – без боя сдающийся, белый флаг и все сокровища мира к ногам Гуаньшаня. И Тянь смотрит на него – завороженно, благоговейно. И дышать вдруг – только через раз и то если вспомниться, как вдохи делать. – Я… – пытается Тянь, но он не знает, что сказать. Он готов пообещать Гуаньшаню все – луну, и звезды, и бескрайние просторы космоса; готов посвящать ему сожженные города и разоренные вселенные; готов во славу его имени пускать реки крови – в том числе и своей собственной. Но когда это Гуаньшаню нужны были пустые обещания? Когда это Гуаньшань требовал даров для своего божества? Поэтому Тянь так и не выталкивает из себя ни слова – попросту не может подходящие отыскать, и когда он продолжает молчать, и молчать, и молчать, губы Гуаньшаня поджимаются. Взгляд его заостряется. И затем. Вдруг. Мозолистые сильные пальцы обхватывают ладонь Тяня – и Гуаньшань тащит его за собой. И Тянь идет. Конечно же, идет. Завороженный. Плененный. Благоговеющий. Вспоминающий тот день, годы назад, когда Гуаньшань – высеченный в памяти долотом – вот так же его за собой вел. Вот такого же – абсолютно послушного, покорного, без желания выдрессированного. Без команд – командам подчиняющегося. И время схлопывается в ничто, пока Тянь в солнечно-рыжий затылок взглядом впивается – пока за этим затылком доверительно следует. И в следующую секунду, вдруг – они вновь в крохотной комнатушке Гуаньшаня. И где-то далеко позади остается и шум бара. И алкоголь. И весь остальной гребаный мир. Потому что весь остальной гребаный мир – сереет и выцветает, пока существование Тяня сужается до пламенеющих глаз Гуаньшаня, застывших на расстоянии выдоха; до его пальцев на собственном затылке, в собственных волосах; в принципе – до Гуаньшаня. Знакомо-незнакомого. По-родному чужому. И Тянь вновь думает о том дне, годы назад – не может не думать. И они теперь другие, вообще-то – больше ведь не подростки, вспыльчивые, горячные, вызов миру бросить готовые. И они теперь другие, а все равно вновь – расстояние выдоха. И вновь дышать так же тяжело, как и тогда. Но теперь кажется, что до Гуаньшаня расстояние – годы, и мили, и пропасти. И кажется – не перешагнуть и не перепрыгнуть; вот только Тянь же все равно попытается, вот настолько он упрямый ублюдок – даже если шею себе в процессе свернет. Не такая уж это и большая цена. Как совсем не ценой было когда-то, за поцелуй Гуаньшаня – разорванная почти в клочья ладонь. Тянь бы с готовностью и без сомнений подставился бы и грудиной, и глоткой. Без мыслей о награде. Без мыслей о положенной ему за это цене. Какая уж тут цена, если весь смысл сводился к одному – к Гуаньшаню. Живому. Дышащему. Реальному. Но – Тянь бы подставился. Но – Тянь бы подставился сейчас. Стоило бы Гуаньшаню только сказать: с тебя – шаг в пропасть, с меня – поцелуй за это, и Тянь не сомневался бы ни секунды. Вот только он знает – Гуаньшань никогда о таком не попросит. Неважно, что между ними – годы ли, мили ли, пропасти ли. Это – аксиома. Не просил Гуаньшань тогда, годы назад – подставляться, жертвовать. Не просит он и сейчас. Но тогда Тянь хотя бы знал, что заслужил, хоть немного, хоть на сотую долю – на одну окровавленную руку; что, будучи мудаком эгоцентричным, ублюдочным – сам себя перековал. Эти мысли тоже, в общем-то, мудачизмом всегда отдавали. Но все же. Все же. А сейчас… Сейчас Тянь не знает, чем заслужил. Сейчас Тяню почти паникой, почти страхом, когда Гуаньшань, знакомо упрямый, знакомо решительный, подается вперед – а вдруг сон, а вдруг трип, а вдруг призрачный оазис, в который Тянь по случайности попал. Потому что недавно ведь, всего несколько часов, они были здесь же, в этой же комнатушке – и Тянь вел себя, как придурок. И Тянь дразнил, провоцировал. И Тянь отчаянно пытался вернуть их в их пятнадцать – когда было теснее, роднее, когда хотя бы часть пропастей казалась преодоленной, когда, как выяснилось, все было так легко, пусть и казалось до пиздеца, нерушимо сложным. Тянь отчаянно пытался вернуть их в их пятнадцать – потому что так казалось проще. Проще, чем быть серьезным. Проще, чем о серьезном говорить. Проще, чем принимать ту реальность, которая теперь – их реальность; которую надо узнавать, исследовать; которая – вся в кратерах масштабов пропастей. Проще. Потому что страшно. Страшно же, блядь, до пиздеца. Но потом – пьяный Гуаньшань. Но потом – Гуаньшань и его… …он вернулся?.. А теперь Гуаньшань приводит его вновь сюда, в эту комнатушку. И смотрит с решительностью того, пятнадцатилетнего Гуаньшаня, у которого губы были обветрены, руки дрожали, а глаза горели огнем. Но теперь это – не тот Гуаньшань. Он стал взрослее. Серьезнее. У него теперь там, где раньше была отчаянная жажда бороться – вековая усталость. У него теперь там, где раньше была огненная ярость – седина во взгляде проступает. И он все такой же восхитительный – восхитительнее, чем когда-либо прежде. И он такой красивый, что дурное сердце, рядом с ним жизни глотнувшее – сходит с ума. И Тянь не знает, что сейчас происходит. Не знает, почему. Тогда, годы назад, он понимал. Перебинтованная рука. Вина на донышке глаз Гуаньшаня. А сейчас… Сейчас хочется опять начать идиотничать, опять провоцировать, дразнить; опять глупо, искусственно оскалиться – чтобы скрыть за оскалом дрожь внутри. Но Тянь не может. Он не может, когда Гуаньшань – решительный, непоколебимый – наконец все же прижимается к его губам своими. И в этот раз руки у Гуаньшаня не дрожат. И его обветренные губы – с привкусом алкоголя. И в его поцелуе – знакомое отчаяние. Вот только не пламенное. Такое же по-вековому усталое, как что-то в его глазах. А потом Гуаньшань тащит его на себя. А потом Гуаньшань толкает его вперед. А потом Тянь валится на кровать спиной – и не перестающий целовать Гуаньшань оказывается у него на коленях. И от этого поцелуя – страшно. Сладко. Трепетно. И от этого поцелуя мысли путаются, будто и впрямь снова пятнадцать. И весь мир знакомо на Гуаньшане зацикливается – как тогда, в пятнадцать. И сложно сконцентрироваться, сложно осознать себя, сложно понять… …понять… …что происходит? И тогда, в пятнадцать, они не зашли дальше поцелуев – потом были объятия, были тихие выдохи, было хорошо-хорошо и тоскливо, и дальше заходить не так уж и нужно было, и этого хватало, хватало, чтобы своим тихим тоскливым счастьем весь мир затопить. Сейчас Тянь ощущает руки Гуаньшаня, скользящие ему под футболку – и это приводит в себя лучше хука в челюсть. Не потому, что неприятно – охренительно приятно. Не потому, что не хочется – хочется так, что от одного только поцелуя уже стоит. Приводит в себя, потому что Тянь вспоминает – да, точно. Гуаньшань ведь пьян. И весь слетевший с орбиты мир возвращается на положенное ему место. И наконец – наконец – Тянь поведению Гуаньшаня объяснение находит. Очень простое. Очень горькое объяснение. И он отстраняет от себя Гуаньшаня так мягко, как может. И он заглядывает в его глаза – немного мутные, но знакомо решительные, отчаянные; незнакомо усталые и разбитые. И он говорит так мягко, как может, пытаясь проглотить скалы в глотке: – Нет. И это слово – последнее, которое ему хочется озвучить; последнее, которое самому хотелось бы услышать. Но Тянь должен. Он, блядь, должен. Гуаньшань немного заторможено моргает, явно пытаясь осознать – а потом где-то там, среди решительности, отчаяния и усталости, загорается ужас. Гуаньшань отшатывается. Гуаньшань хрипловатым голосом, надтреснутым голосом выдыхает: – Если ты не хочешь… – Я хочу. Ты не представляешь, как я хочу, – тут же спешно отвечает Тянь, ощущая, как в грудной клетке резонирует ответный ужас. И он подается вперед. И он перехватывая Гуаньшаня за запястье, назад его возвращая. И не так все должно быть, не так. Не может Гуаньшань уйти в тот момент, когда все до пиздеца неправильно понял. – Но ты пьян. И ты себя не контролируешь, – продолжает Тянь сбивчивым речитативом, только бы Гуаньшань услышал, только бы понял. И добавляет мягче, осторожнее, нежно по запястью Гуаньшаня пальцем проводя – секундная слабость, в которой Тянь не может себе отказать: – Я не хочу, чтобы ты потом жалел. Все, что угодно – все-что-блядь-угодно – только бы Гуаньшань не жалел. Тянь хочет его – хочет с тех пор, как им было пятнадцать. Хочет с того самого раза, когда Гуаньшань впервые сам его поцеловал – но на самом деле, начал хотеть намного, намного раньше. Никого больше Тянь не хотел. Не хотел хотеть. Но все должно быть не так – не так. Одна мысль о том, что Гуаньшань потом будет вспоминать эту ночь с отвращением и ненавистью, что потом начнет от Тяня испуганно шарахаться – потому что заниматься с пьяным Гуаньшанем сексом это почти, блядь, изнасилование… Эта мысль нехерово отрезвляет. Окончательно вымывает туман возбуждения из головы. Тянь готов ждать – недели, месяцы, годы. Тянь готов ждать – даже если по итогу ничего не дождется. Лучше уж это. Чем пьяный Гуаньшань, который потом будет жалеть. А сам Гуаньшань тем временем в ответ хмурится – и у Тяня болезненное тепло по ребрам разливается от того, насколько это знакомо и незнакомо. Насколько это родное – даже если незнакомое. Потому что Гуаньшань остается Гуаньшанем, сколько бы лет не прошло, насколько бы он – они оба – ни изменились. И Тянь с удовольствием обо всех его изменениях узнал бы, все его изменения детально изучил бы – если бы только было дозволено. Если бы. Если бы… Ладонь Тяня к хмурым кустистым бровям тянется – стереть морщинку между ними, в кожу взъевшуюся; приходится сжать руку в кулак, чтобы себя остановить. А Гуаньшань уже отвечает – все еще хмуро, отчетливо упрямо: – Я не пьян, – но тут же поджимает губы, явно распознавая несогласное, готовое поспорить выражение лица Тяня – и исправляется недовольно: – Ладно. Да. Немного пьян. Теперь приходит черед Тяня удивленно моргать. Потому что тот факт, что Гуаньшань свое опьянение признает, как раз говорит о том, что не так уж он и пьян. Тянь вспоминает, как пьяно и отчаянно Гуаньшань цеплялся за него там, в баре, вспоминает его: …он вернулся?.. Но одновременно вспоминает и то, как стойка Гуаньшаня почти сразу стала тверже, стоило ему только свежего воздуха глотнуть, стоило только подальше от шума и выпивки оказаться. Тянь пытается прикинуть – сколько же он на самом деле выпил? – и понимает, что не так уж и много. Просто слишком быстро – от того, наверное, так и повело. Вот только это все неважно – нихрена неважно, напоминает себе Тянь. Потому что Гуаньшань все еще пьян. И Тянь не может. Не может… …ладони Гуаньшаня оказываются на его скулах; взгляд Гуаньшаня находит его глаза – он смотрит решительно, твердо, без колебания. Без тени опьянения. – Но я знаю, что делаю, Тянь. И я не пожалею. И невозможно сомневаться, в такие глаза Гуаньшаня глядя. И больше не выходит свалить все на алкоголь. И все сложнее искать причины для «нет», против которого все нутро восстает. И теперь, когда рациональных объяснений происходящему больше нет, вновь напоминает о себе вопрос-без-ответа – почему? Почему?.. – …почему? – бессознательно озвучивает Тянь, и тут же добавляет, облизывая пересохшие губы – раз уж рыть самому себе могилу, то тут же в нее и запрыгивать. – Если ты… – он сипит, сбивается, обрывисто продолжает: – У нас есть завтра. Есть все время мира – теперь. Звучит глупо. Звучит пафосно. Звучит так, будто Тянь бесконтрольно срывается в слащавую сентиментальщину, которую раньше отрицал, презирал – к которой всегда тащит, если рядом Гуаньшань. Самого себя хочется треснуть – оратор хуев, блядь. Как вдруг… Как вдруг – Гуаньшань улыбается. Улыбается самыми уголками губ, едва уловимо. Улыбается так печально, так горько, что эта горечь оседает у Тяня на корне языка. Весь мир – за улыбку Гуаньшаня. Но не за такую улыбку. Не за такую, которую стереть поцелуем хочется – и не позволить ей никогда больше на этих губах появляться. – Завтра может и не быть, – сипло отвечает Гуаньшань с этой надломленной и рушащей полуулыбкой, и Тянь хрипло, побежденно выдыхает. Ему вдруг мерещится так и не озвученное окончание фразы: «Завтра может и не быть рядом тебя». И Тянь вдруг понимает. Становится почти нестерпимым желание Гуаньшаня к себе ближе. И еще ближе. Хочется поклясться ему – колени в клятвах до кровавых ошметков стереть. Что никуда больше не исчезнет. Что будет здесь. Здесь. Здесь. Что ушел ради него – и вернулся ради, и всегда возвращался бы, но отныне не придется. Потому что отныне. Не уйдет. И у них будет завтра. И послезавтра. И все. Время. Мира. Но клятвы – туда же, куда и обещания. Пустые слова Гуаньшань никогда не ценил – а это будут именно пустые слова, потому что, как бы Тянь ни был уверен, как бы ни хотел рядом остаться на вечность, жизнь слишком непредсказуемая мразь, чтобы клясться. Когда-то Тянь ведь тоже верил, что рядом и навсегда. Когда-то Тянь ведь тоже не хотел оставлять. Но тогда он пятнадцатилетним наивным дураком – он и теперь дурак, только чуть менее наивный. И в следующую секунду Гуаньшань наклоняется ближе – так, что их носы соприкасаются, так, что жар дыхания на губах оседает. И в следующую секунду Тянь во взгляде Гуаньшаня в тысячный, в миллионный, в бесконечный раз пропадет – взгляде все еще решительном, но теперь с осевшим на донышке радужек испугом. Оставшееся между ними мизерное и бесконечное расстояние Гуаньшань в этот раз не преодолевает – будто давая Тяню выбор. Будто оставляя ему возможность вновь – и окончательно сказать «нет». Будто Гуаньшань в собственном выборе безоговорочно уверен – но не уверен, что выберет Тянь. Будто боится. …что выберет Тянь не его. Вот только Тянь всегда его выбирал – и всегда будет. И он не может видеть этот необоснованный страх в глазах Гуаньшаня. И он не может отыскать в себе силы вновь сказать «нет». В ушах отдается эхом: …завтра может и не быть. Тянь подается вперед. И в этот раз целует сам. Гуаньшань тут же отвечает – отчаянно, голодно; они разгоняются за считанные доли секунд – от нуля и до тысяч миль. И вновь ладони Гуаньшаня скользят Тяню под футболку – в этот раз тот послушно поднимает руки, давая раздражающую тряпку с себя стащить. Прерванный на секунду поцелуй моментально возобновляется. Когда язык Гуаньшаня обводит кромку его зубов – крышу сносит окончательно. В щепки. В труху. И вдруг становится страшно уже Тяню. Потому что любой намек на «нет» – теперь в невозможности. Потому что теперь оторваться от Гуаньшаня – распаленного, отчаянного, в жадные руки Тяня попавшего – невозможность. И. Становится. Страшно. Что Гуаньшань сейчас одумается – и уйдет. Что Гуаньшань сейчас вспомнит, кто перед ним. Что брезгливо поморщится. Что посмотрит с ненавистью. Что Гуаньшань пожалеет. Пожалеет. Пожалеет. И отчаянно хочется его удержать – не силой, никогда силой. Но так, чтобы Гуаньшань захотел остаться сам. И Тянь хрипит сбивчиво между поцелуями; лихорадочными, непослушными пальцами стаскивая футболку Шаня и за призрачный шанс цепляясь: – Знаешь… Я могу быть снизу… Если скажешь… И что-то вдруг идет не так. И мир вдруг останавливается – и обрушивается. И Гуаньшань вдруг отстраняется от него – это хуже ядерной войны под ребрами, хуже Армагеддона на внутренностях. Инстинктивно, на чистой потребности Тянь за ним следует – но дотянуться не успевает; не успевает, потому что Гуаньшань уже хмуро спрашивает: – Ты говоришь это, потому что хочешь – или потому что пытаешься меня удержать? Тянь моргает. Моргает еще раз. В голове чуть проясняется – и он неконтролируемо прыскает; а затем тихо, чуть истерично смеется. Тянь успевает отловить промелькнувшую в глазах Гуаньшаня уязвимость – но прежде, чем тот успевает отстраниться, перехватывает его за торс и утыкается носом ему в грудную клетку, все еще чуть посмеиваясь. – Прости. Прости, Солнце. Я просто… Именно о последнем я и думал, когда сказал это. Ты всегда знал меня лучше всех, правда? – и он поднимает взгляд, от Гуаньшаня не отрываясь, находит его глаза своими – там уязвимость сменяется грустным пониманием. Печальным согласием. – Ты не должен… – Но, – прерывает его Тянь, потому что не хочет слышать, чего это он там не должен; потому что сам еще не закончил. – Сейчас, когда я об этом думаю – да, я хочу. Я хочу всего, чего захочешь ты. Потому что с тобой все будет восхитительно. Это ни на сотую долю не ложь – лишь истина. Аксиома. С Гуаньшанем – все, что угодно. И все, что угодно – станет лучшим. Тянь уверен в этом, как не был уверен ни в чем и никогда в жизни. Пару секунд они просто смотрят друг на друга. Взгляд Гуаньшаня теплеет, грусть из него почти вымывает – кажется, он находит в глазах Тяня, в выражении лица Тяня то, что искал. А потом Гуаньшань подается вперед, заставляя Тяня вновь завалиться на спину. Нависает над ним, прижимая его запястья к кровати над головой. Дыхание сбивается, застревает в гортани. Сердце – отчаянное, лихорадочное – бьется в кадык, в руки родные просится. Возбуждение застилает сознание, бьет прямиком в пах, когда глаза смотрящего сверху вниз Гуаньшаня темнеют, когда зрачок жрет его радужку. А Гуаньшань наклоняется ниже. И еще ниже. Горячо и охеренно выдыхает Тяню в губы: – Я определенно хочу тебя выебать, придурок. И. Ох, блядь. Пожалуйста, да. Но в следующую секунду, не успевает Тянь осознать, осмыслить – попросить, – как Гуаньшань уже отстраняется. Уже хмыкает. – Но не сегодня, – и глаза его совсем черные, бесовские. И голос его – низкий, сиплый, до костей пробирающий. И звучит это, как обещание. Звучит, как: …завтра может и не быть но если будет… У Тяня от предвкушения внутренности морскими узлами завязываются. А взгляд Гуаньшаня тем временем уже едва уловимо и знакомо светлеет. А сам Гуаньшань, легкого экзистенциального кризиса Тяня явно не замечая, не замечая, что опоры его мира изрядно пошатнул – уже переключается на следующий шаг; уже тянется к собственной ширинке, начиная снимать джинсы. И уши его краснеют, когда он, от сраженного Тяня взгляд не отводя – вдруг говорит: – Смазка где-то под кроватью. Пару мгновений Тянь просто завороженно смотрит, чувствуя себя основательно пришибленным. Еще секунду назад Гуаньшань был воплощением греха, мрачным и темным, с ума сводящим. А теперь вот: он же, но с этими своими краснеющими ушами, с забавно и явно смущенно наморщенным носом – как самое очаровательное зрелище в мире. И от любого из этих Гуаньшаней – Тяня кроет. Тотально и безвозвратно. – Тянь? – доносится до него недовольное, и только тогда Тянь понимает, что основательно подвис, наблюдая за тем, как все еще алеющий ушами Гуаньшань охеренно горячо стаскивает с себя штаны. Эта ночь явно станет для Тяня летальной. Вот только он, вообще-то, совершенно не против. Но в эту секунду Тянь наконец вспоминает, что ему кое-что поручили – и отмирает; тянется вниз, нащупывая флакончик смазки. И салфетки. Мысленно фыркает, но вслух решает последнее не комментировать. Пока что. Впрочем, кое-чего ему найти не удается. – Презервативы? – по какой-то причине обычный рациональный вопрос звучит немного натянуто, напряженно – Тянь не знает, почему. Тянь отказывается признавать, что прекрасно знает. На пару секунд повисает тишина, и Тянь успевает отловить тот момент, когда Гуаньшань хочет отвернуться – но не позволяет себе, продолжая упрямо взгляд напротив удерживать. Пока краска восхитительно разливается теперь и по его щекам, пока сползает на шею – Гуаньшань сипловато, но решительно отвечает: – У меня никого не было. В этот момент, в этот самый гребаный момент Тянь ощущает, как расслабляется режуще натянутая, стальная струна внутри него, существование которой он отказывался признавать – продолжал отрицать. А там, на месте этой струны. Неконтролируемым потоком разливается нежность. Конечно же, Тянь знал – Гуаньшань слишком верный, слишком упрямый, слишком Гуаньшань, чтобы у него мог быть кто-то еще. Но, в то же время… В то же время – у Тяня не осталось бы права винить его, если бы все же был. Но от одной мысли о таком – горечью и тяжестью, которая теперь, спустя годы, наконец окончательно исчезает, истлевает. – У меня тоже, – мягко выдыхает Тянь ответное, устраивая руки на чужих бедрах и осторожно их поглаживая. С пятнадцати лет он хотел только Гуаньшаня – не хотел хотеть кого-либо еще. Разве могли у него быть какие-то безликие другие? Разве можно было на каких-то безликих других променять один только хмурый взгляд Гуаньшаня, одно только пламя его волос, одни только его обветренные решительные губы – разве можно было даже думать о ком-то, кроме него? Вопрос риторический, потому что ответ слишком очевиден. Ответ – аксиома мира Тяня. И Тянь успевает заметить, как очень знакомое, резонирующее внутри него самого напряжение также вытекает из Гуаньшаня; как он расслабляется и выдыхает. Можно было бы обидеться, что Гуаньшань хоть немного сомневался – но и за это Тянь винить его не может. Не тогда, когда внутри него самого годами – натянутая струна. А потом они вновь целуются. И целуются. И целуются. И ладони Гуаньшаня – на молнии его штанов, и Тянь помогает стащить с себя очередную раздражающую тряпку, и Гуаньшань вдруг отстраняется от него, назад откидывается. Вдавливает на пальцы смазку. И Гуаньшань, на его коленях, сам себя растягивающий; краснеющий – но решительный, упрямый, с глазами вновь темнеющими, как самые восхитительные преисподние… Такой Гуаньшань – определенно самое горячее зрелище, которое Тянь в своей жизни видел. Несколько секунд он просто наблюдает; благоговеет перед греховным божеством, до него по неизвестным причинам снизошедшим. Но все же заставляет себя прерваться – Тянь не может потратить всю ночь на любование, даже если это кажется вполне неплохим вариантом. Тоже нащупывает смазку. Потянувшись вперед – он усаживается, нежно целует шею Гуаньшаня. Его ключицу. Его плечо. Касается подушечкой указательного его входа, уже заполненного пальцем самого Гуаньшаня, и хрипло спрашивает, опаляя ушную раковину дыханием: – Можно? Уткнувшись носом Тяню в висок, Гуаньшань хрипло выдыхает. Сипит: – Вперед. И Тянь осторожно проталкивает палец – еще один хрип, вырывающийся из легких Гуаньшаня; но все еще совсем не болезненный – сладкий, рычащий. Какое-то время они двигают пальцами синхронно, вход растягивая – но потом Гуаньшань вытаскивает свой. Немного брезгливо вытирает ладонь о простыни – не удержавшись, Тянь мягко фыркает, получая в отместку наигранно яростный взгляд. А затем Гуаньшань зарывается пальцами Тяню в волосы. И целует. Целует глубоко, целует одновременно жарко и мягко, целует так, что вселенную за этот поцелуй – и такой платы все еще было бы недостаточно. И они продолжают целоваться, и Тянь продолжает одной рукой успокаивающе поглаживать бедро Гуаньшаня, пока осторожно проталкивает в него второй палец; пока спустя время не проталкивает третий. Пока Гуаньшань наконец не сипит, прикусывая мочку его уха: – Я готов. А затем вновь заставляет Тяня откинуться на простыни; восхитительно краснеет, глазами темными пламенеет – и направляет его член в себя. И начинает сам медленно насаживаться – а Тянь хрипло, через раз дышит. И смотрит. Смотрит. Смотрит. Благоговеет. Думает о возведении алтаря – и принесении себя в жертву во имя и для. Когда Гуаньшань опускается до конца и начинает двигаться – Тянь усилием хер знает откуда взявшейся воли заставляет себя оставаться на месте; позволяет ему найти тот темп, в котором Гуаньшаню будет хорошо. И лишь потом наконец на пробу толкается бедрами вверх. Когда Гуаньшань с готовностью движение встречает и смотрит своими потемневшими, охеренными глазами, в которых пропадать, из которых не выбраться – Тянь понимает. И вновь садится, притягивая к себе ближе. Ближе. Ближе. Чтобы до смешавшихся атомов тел. И Тянь целует, куда придется – губы, ключицы, плечи – пока они начинают двигаться, почти сразу вливаясь в единый ритм. И это так охуенно, как и мечталось – за исключением того, что намного охуеннее любых возможных грез. Когда они оба кончают – вразнобой, но абсолютно совершенно, – Тянь держит в своих руках Гуаньшаня, тяжело дыша, немного сходя с ума и думая о том, что никогда его уже не отпустит. Никогда – больше. Никогда – во имя и впредь. И утром он просыпается – с Гуаньшанем в своих руках. И утром он просыпается – и тут же сталкивается с внимательными, теплыми карими глазами. И утром он просыпается. И первое, что слышит. Это тихое, но твердое: – Я не жалею. Тянь абсолютно уверен – солнце за окном начинает светить ярче и что-то во вселенной со щелчком становится на положенное место. Мягко и благоговейно касаясь пальцами чужой-родной скулы, он думает о том вечере, когда Гуаньшань поцеловал его впервые – думает о вчера, когда Гуаньшань поцеловал первым. И думает – Гуаньшань из них двоих всегда был храбрее. И думает – у него не было никаких шансов против Гуаньшаня, но шансов и не хотелось; обречен и благословлен был вляпаться по уши с первой их встречи. Завтра может и не быть – но завтра наступает. И. Пока Гуаньшань здесь, в его руках, пока смотрит так тепло и решительно, пока ни о чем не жалеет – Тянь знает. Это завтра будет идеальным.