like u

      Рюноскэ хмурится, смотря на него, не понимая что конкретно чувствует: недоумение или раздражение.       Рыжие растрёпанные волосы, белая обтягивающая майка и, он был уверен, ошейник, сдавливающий его шею, за который его притягивает очередная девица, чтобы протолкнуть свой язык в рот, сквозь его надменный оскал.       Обычно это заканчивалось тем, что счастливица с писком была усажена прямо на одну из парт, находящихся на последнем ряду, и судя по развязным звукам, свидетельствующих то-ли о столкновение ртов, то-ли о шлепках бёдер друг о друга, когда её ноги всё-таки охватывали его талию, притягивая ближе и оттягивая за волосы.        В любом случае, особенности грязных поцелуев, не совсем и утаённых от глаз преподавателей, можно было описывать долго, например, заостряя внимание на тяжёлом дыхании и причмокивающем звуке, с которым их рты отделялись друг от друга, или и вовсе говорить о том, что дамы, которых он усаживал под себя, всегда создавали неплохую акустику эротического характера.       Это было не столько важно, ибо разнообразие вариантов развития событий поражало своим множеством, как сам итог: он трахал их, прилюдно, доводя своими пальцами до сдавленных стонов и прикушенных костяшек, после облизывая собственные пальцы и уже проталкивая свой язык в рот девушки, давая ей наконец ощутить саму себя на вкус и понять значение фразы: «оргазм до искр из глаз».       Таков был Чуя Накахара: большой любитель женщин, внимания и косух, от которых пахло свежей кожей. Местная знаменитость. Небольшие представления, которые он периодически устраивал, дерзко скалясь в сторону учителей, были весьма демонстративными, чтобы он был героем далеко не единого влажного и горячего сна.       Способный юноша.       Его голос отдавал хрипотцой, а зубы всегда сияли ослепительным белым оттенком, несмотря на то, что тот выкуривал, как минимум, пять сигарет за те учебные дни, что решил почтить своим присутствием окружающих. Глаза его всегда были насмешливо прищурены, которыми он задумчиво смотрел только на три вещи: на тлеющие сигареты в своих руках, на женскую грудь и на него. Сначала Рюноскэ казалось, что это всё его фантазия, вызванная развязным и вульгарным поведением любителя собирать непослушные волосы в импровизированном пучке на затылке.       Но оказалось, что нет. К его личному и огромному сожалению, Накахара действительно всё чаще и чаще рассматривал его, от чего в глазах Рюноскэ всё чаще и чаще застывал настойчивый вопрос, а щёки алели из-за растущих злости и раздражения.       Но сегодня точно был пик, апогея, грёбаный Судный день. Потому что вставляя в девчонку пальцы, двигая ими слишком развязно, слишком быстро, слишком заметно, он смотрел прямо в глаза Акутагавы, ловя искры смущения и, о боже, возбуждения. Накахара играл с ним, показательно занимаясь петтингом с девушками, но при этом смотря на Рюноскэ. Слова, которые тот только что произнёс одними губами, заставили Акутагаву быстро развернуться в сторону доски, с жгучим смущением, начиная яростно что-то расписывать в своей тетради.       Он шокировано остановился, неверяще смотря на слово, которым он неосознанно расписал целый тетрадный лист: «внимательно». То, что Накахара, произнёс, облизывая губы и играя языком с серьгой в губе: «Смотри внимательнее».       Реакция всегда холодного, всегда этичного, всегда отстранённого Акутагавы позабавила Чую, из-за чего он со смешком припал к шее своей сегодняшней подруги, невесомо проводя языком от её основания до ушной раковины, сжимая её колено второй рукой и нашёптывая: «Тише, милая, а не то у нас уже и зрители появились». Из-за чего та с тихим стоном упала на его плечо, тяжело дыша в ткань его куртки, чем вызвала одобрительно-насмешливое «О» и куда более быстрый темп, добавляя ко всему ещё и контакт с клитором, отчего бедняга и вовсе чуть не разрыдалась, сжимая его плечи в своих руках.       Женщин Чуя любил, они всегда вызывали в нём интерес. Яркие, многогранные и всегда открытые для экспериментов. Какое бы безумие не пришло в его голову, сокомандницу для воплощения найти было несложно. До чего же удивительные и прекрасные создания, ему нравилось в них абсолютно всё.        И короткие сатиновые платья, и длинные плиссированные юбки, и вязанные свитера, и отсутствие лифчика. Нравилось то, как они подводили глаза чёрным карандашом, нравилось, как по сетчатым чулкам шла стрелка, нравилось сочетания коротких юбок, шуб и лакированных ботфорт. Нравилось, как они хихикали, когда он нашёптывал им какой-то бред, в вперемешку с флиртом на ухо, нравилось, как они с восторгом прикасались к его груди и животу, связанных портупеей, нравилось, как они хныкали, стоило его пальцам оказаться внутри чуть больше, чем на пару минут.       А ещё ему, кажется, нравилось смущение Рюноскэ Акутагавы.       Нравилась его бледная и прозрачная кожа, выглядывающая из-под тканей водолазок и рубашек, которые тот носил. Нравились белые концы на его волосах, нравились его чёрные глаза, нравились его худоба и высокий рост. Нравилось то, с каким смущением и яростью он наблюдал за ним. Нравились его длинные и костлявые пальцы, нравилось видеть его красные щёки и выводить его на эмоции.       Нравился его стиль. Нравилось то, как завораживающе он выглядел в классике, которую постоянно носил. Нравилось, как на нём смотрелись большие белые рубашки. Нравились его туфли, которыми он отбивал ритм песни, игравшей в его наушниках. Нравилось то, как он декламировал свои стихи на совмещённых парах литературы. Нравилось то, как он смотрел. Смотрел на него, в его глаза, на его руки.       Нравилось то, с какой холодностью он писал работы, сдавая их раньше всех и не допуская ни единой ошибки. Нравилось то, каким нелюдимым он иногда казался, несмотря на прекрасное знание этикета и умение пользоваться его правилами. Нравилось, как он всегда заказывал в столовой одно и то же: миндальное молоко и два апельсина. Нравилось то, как он отличался от него.       Нравилось. Нравилось. Нравилось. Так чертовски нравилось.       Чуя удовлетворённо хмыкнул, когда девушка затряслась под ним, кусая его ключицу и вцепляясь в его плечи: «Ты же моя умница. Надо как-нибудь повторить, а? Как считаешь?», и ему так чертовски нравилось, как она воодушевлённо кивнула, оглаживая его бедро перед тем, как отодвинуться за свою часть парты. Удивительные, прекрасные и богоподобные создания, до чего же потрясающе.       Когда преподавательница объявила о конце лекции и все начали тихо расходиться, Акутагава вздрогнул, почувствовав чужое дыхание у своего уха:       — Рю-кун, как на личном? — проговорил знакомый голос, прикусывая его за раковину уха, тут же проводя по ней языком, как бы извиняясь за грубость.       — Ты больной что-ли? О значении личного пространства слышал? — проговорил Рюноскэ, быстрее начав запихивать принадлежности в портфель, пытаясь скорее покинуть помещение.       — А ты что? Так яро возражаешь? — он провёл носом по его шее, кладя ему голову на плечо и заглядывая в тетради, которые Рюноске не успел закрыть, — Честно?       — Накахара, — произнёс предупреждающе Рюноскэ, пытаясь сбросить тяжесть чужого тела со своего, — я не буду повторять дважды.       — Ох, я понял, что ты не нуждаешься в повторении чего-то дважды. Ты прекрасно доказал это. Правда так легко поддаёшься внушению? — он выдернул его тетрадь, внимательнее всматриваясь в каллиграфический почерк Акутагавы, найдя ещё одну причину, почему он ему нравится, — Что это тут у нас?       — Что за привычка трогать чужое? Верни. — проговорил Акутагава, спокойно протягивая ладонь.       — А ты отбери. — произнёс он с ухмылкой, смотря на хмурое выражение Акутагавы, который цокнул, делая резкий выпад, однако это вовсе не тот приём, которым можно было провести Чую, — Хм, неплохие движения, только постарайся чуть лучше.       — Ты издеваешься? Верни сейчас же. Мне нужно уходить.       — Ты же говорил, что не нуждаешься в повторении дважды? Или что? — поднял озадаченно брови Накахара, начав листать чужие конспекты, и боковым зрением ловя, как Рюноске резким движением руки тянется к тетради, из-за чего Накахара потянул его за руку первее, буквально укладывая его рядом с собой, слушая как тот с глухим звуком ударяется о дерево, шипя после этого, — Упс. Извиняюсь.       — Тетрадь. — почти рыкнул Акутагава сквозь зубы.       — Смотри-ка, ты ведь совсем близко, достаточно просто протянуть руку, чтобы забрать желанную вещицу, — Рюноске уловил, как вместе с ухмылкой, его глаза блеснули озорством, — Ну, или сделай что-нибудь по собственной инициативе, как там у вас на актёрском говорят? — он в наигранной задумчивости приложил пальцы к губам, тут же щелкая ими, — Ах, да, точно. Сымпровизируй.       И Акутагава резко притянул его к себе за украшение на его шее, с надменной улыбкой смотря, как глаза Накахары расширились от шока. Он притянул его ещё ближе, фактически стукая его зубами о свои. Проникая в его рот, он обвёл кончиком языка его нёбо, понимая, что тот откладывает вещь в сторону, намереваясь притянуть Рюноскэ к себе, однако лишь удивлённо выдохнул, когда Акутагава резко отстранился, поднимая с парты и забирая с собой свою вещь, смотря как уже Накахара ударяется о дерево, из-за отсутствия опоры.       — Ха-ха-ха, это было неплохо, я бы даже сказал хорошо, — Чуя посмотрел на него сверху вниз, прикладывая руки к глазам, смеясь, — оценка пять.       — Не то чтобы я нуждался в твоей оценке моих действий, но спасибо. Польщён. — сказал Акутагава, перед тем, как начал спускаться к выходу из аудитории.       — Ты неплохо выглядишь с такого ракурса, может как-нибудь повторим? — прилетело в его спину насмешливое от Накахары, всё ещё лежащего на парте.       — Ну, если твоя персона найдет для меня время в своём плотном графике повторений, то… Я подумаю. — сказал тихо он и с улыбкой покинул аудиторию, пряча тетрадь обратно в портфель и касаясь ушной раковины, которая просто горела.