отдалённые последствия

А тебе всё это нравится, И что ничего не останется — Ты не боишься пораниться И не боишься не справиться.

***

      Трескучий мороз пробирал до костей, непрошено гуляя под полами теплого пальто. Колючий ветер шумно завывал январской вьюгой. Он почти дома. Парадные гирлянды ярко горели в высоких панорамных окнах. Теплый свет тускло струился по просторам дома. Давящая усталость обрушилась неконтролируемым шквалом. Пальто и пиджак свалились на холодный мрамор безвольными тряпками. Ненужная удавка в виде дорогого галстука повисла на шее. Во рту все еще оседала горечь коллекционного виски, а в голове все еще неприятно шумел прошедший день.       Неосознанный взгляд и едва слышные шаги по мягкому ковру в гостиной. Где-то поодаль тихо потрескивали поленья в недавно зажжённом камине. На кухне: сладко, тепло и весело. Лёшка шумно что-то рассказывал, очаровано горящими глазами глядя на маму. Ксюша смеялась задорно и светло, ковыряясь пальцами в рассыпанных на столе конфетах. И что еще нужно для счастья? Лена, поглощённая детьми, не сразу заметила только что вошедшего Михаила. Ему, уставшему и измученному, вдруг стало совестно прерывать столь красивую идиллию, оставалось лишь только застыть в дверях, ожидая своей участи.       — Пап! — Озорной ангел с тёмными кудряшками звонко закричала, протянув ладошки к дьявольски холодному и изрядно помятому мужчине. Не смог сдержать ласковой улыбки, подхватил малышку на руки.       — Да, Мое Солнышко…– Тихо прошептал мужчина, крепче прижимая улыбчивого ребёнка к широкой груди.        — Мы уже думали: ты не придёшь… — Тихо рассмеялся Лёшка, но заметив строгий взгляд мамы, замолчал, не переставая улыбаться.       — Ни стыда у тебя, ни совести. — Папа устало улыбнулся, потрепав сорванца за волосы. — Привет, Сын.       — Лёша… — Перехватив потерянно задумчивый взгляд мужа, Лена бесшумно выдохнула. — Идите пока с Ксюшей к ёлке поиграйте. Только у камина: осторожнее!       Внезапно затихшее помещение буквально давило на них, уставших и загнанных. Лена запоздало обернулась к мужу, неловко задев непослушными пальцами пустой стакан. Тонкое стекло разлетелось вдребезги, больно ударив по барабанным перепонкам.       — Я тебе звонил. Ты трубку не брала… — Тяжко выронил Михаил, слегка поморщившись. За тот час с небольшим до дома он уже столько всего себе успел напридумывать.       Слегка успокаивало лишь одно обстоятельство: охранник утверждал, что хозяйка была дома с детьми и исчезать никуда не планировала.       — Я тебе тоже звонила… — Свистящим хрипом сквозь болезненную усмешку. — И что теперь, Миша? — Не сдержалась, сглотнув вязкий ком в горле.       — Ничего. — Серьезно отрезал Агапов, неосознанно обхватив ее тонкие пальцы своей теплой ладонью. — Для тебя: ничего. — Кожей почувствовал ее недоверчиво взволнованный взгляд, но продолжил. — Ребята работают… Можешь не волноваться.       Елена вздрогнула и закрыла глаза: будто бы она только о себе переживала. Как раз в том, что её честь будет под надежной защитой, девушка не сомневалась ни секунды. Гораздо большую обеспокоенность вызывали дела мужа. Не просто же так Кто-то вот уже не первую неделю превращал их жизнь в подобие ночного кошмара. И теперь, смотря на супруга столь пристально близко, Агапова была абсолютно уверена: имя этого человека мужчина знал наверняка.       Глядя на нее, такую родную и любимую, Михаил вдруг ощутил острую боль за ребрами. Страх нещадно сжимал все нутро, и дышать нормально стало трудно. Она у него красивая: тревожный, неприкаянный взгляд темно-серых, мягкие темно-русые локоны, непослушно метавшиеся по напряженно бледному лицу. Ее губы влажные и теплые невесомо коснулись его родинки над бровью, а пальцы запутались в темных волосах. Тихо хриплый голос выдал в нем дрожащее напряжение.

9 лет назад.

      Сёмина детская мечта: стать разведчиком, так и осталась лишь мечтой. Обидно завернули на самом последнем собеседовании. Поэтому срочную службу они служили втроем на границе. Опальный. Именно так они называли этого странно неуравновешенного рядового с первого дня в армейских стенах. Вроде он и парень был неплохой, а вот все одно: себе на уме. Набивался в братья, предлагая совершенно серьезную мужскую дружбу. Вроде поначалу: разобщались, но слишком близко Опального всё равно подпускать не решались, хотя и причин не доверять ему, не было особо никаких. Излишне ведомый Гоша и вовсе был готов принять нового приятеля с распростертыми объятиями, а на Сёмину хроническую подозрительность и Мишкину суровость лишь махал рукой: «Вечно вам двоим везде враги мерещатся! Проще надо быть…» Подумали — покрутили: вроде попустило. Стало проще и спокойнее, а к дембелю и вовсе Опальный прочно осел в их жизни.       Взрослая жизнь встретила их суровой прохладой. Получать образование и одновременно зарабатывать на хлеб с маслом — та еще задачка, и хотя понимающее и любящие родители всегда были готовы предоставить своим сыновьям прочный финансовый фундамент, все трое четко обозначили желание: навсегда выпорхнуть из родительского гнезда. Впрочем, у Опального не было ни зажиточных родителей, ни приличных накоплений. Их первая строительная фирма: тоже на троих, только без Сёмы. Он тогда внезапно решил продолжать носить погоны, теперь уже в рядах Министерства Внутренних Дел. Так вот: их и осталось трое: Михаил, Егор и безымянный Опальный.       Их бизнес был далек от чистоты и честности, если не сказать конкретно: был нечист и нечестен. Принимали участие в тендерах, выигрывали права на выполнение заказа, а потом просто получали откаты и отмывали деньги. Так продолжалось непривычно долгих два года. Так продолжалось бы и дальше, но… Потом вдруг стало не по себе. У Михаила тогда уже подрастал полугодовалый сын. О судьбе Лёшки Агапову стоило беспокоиться наверняка: матери малыш был не нужен. Понимание всего абсурда происходящего безжалостно ударило под дых. Если вдруг Михаила посадят, но ребёнок останется на произвол судьбы.       Пора было остановиться. Пора было все это прекратить и начать жить законопослушным гражданином. Пока еще было время. Пока ещё не стало поздно. Егор Агапова поддержал, потому что ходить по тонкому льду финансовых махинаций уже порядком надоело. Именно об этом они вдвоем и заявили Опальному как-то поздним вечером за бутылкой виски.       — Пора остановиться… — Тяжко выдохнув, заключил Михаил. — Пока не поздно. — Егор, спокойный и уверенный выказывал другу безмолвную поддержку и одобрение. — Мы выходим из игры.       — А что это с вами? — Насмешливо удивленно протянул Опальный, морщась и глотая виски из бокала. — Мальчики-Колокольчики испугались правосудия? Вам самим не смешно?       Но смешно ни Михаилу, ни Егору не было ни грамма. Ходить по лезвию ножа бесконечно — получилось бы едва ли. Все равно: когда-то их схватили бы и засадили ни на год и ни на два, непременно с конфискацией. Конфисковывать было что.       — Надо знать меру! — Непримиримо отрезал Михаил, расхаживая широкими шагами по полутемной комнате. — Мы, и без того, урвали приличный кусок…       — Агапов — ну ты и зануда, конечно! — Недобро и несдержанно пьяно рассмеялся Опальный, развалившись на мягком кожаном диване. — Ты не боишься, что Кристина твоя тебя кинет, когда узнает, что денег-то больше не будет…?       — Деньги будут. — Нетерпеливо морщась заявил мужчина. — Вот только теперь другим путем. Я выхожу из дела. — Надо ли уточнять, что Кристина волновала Агапова в последнюю очередь?       — А сесть не боишься? — От прохладно насмешливого тона в жилах застыла кровь. — Ты Джанкой, в этом деле замазан по самое не хочу. Да и ты, Гога, тоже…!       — Ты нам угрожаешь? — Прямым текстом.       Так вышло, что они посадили Опального сами. Помогли связи, знакомства и деньги. Совесть их не грызла: эти действия стали скорее вынужденной мерой. Как раз то случай, когда, что называется: «Либо они — либо их…» Сработали на опережение: все доказательства их непосредственной причастности к делу из этого самого дела куда-то пропали. Обвиняемым был признан Опальный. Скамья подсудимых, судебное разбирательство и приговор: несколько лет в заключении, конфискация имущества и многомиллионный штраф. Узнав о судьбе Опального, его жена, дама меркантильная и себялюбивая, укатила в дальние дали, в поисках новой богатой партии.

9 лет назад.

      Весь этот длинный и едва ли лицеприятный рассказ, больше похожий на исповедь, Лена выслушала пугающе спокойно. Лишь время от времени мелко вздрагивала и ежилась, вдыхая стылый воздух сквозь сжатые зубы. Стало прохладно: уличная вьюга будто бы зыбко задула из плотно закрытых окон. В ушах больно звенело эхом его слов, а голова гудела от напряжения.       — Он сел, а вы остались на свободе? — Хриплый тон выдавал в ней долго напряженное молчание. — Хотя промышляли вы этим все вместе… — В ней, кажется, ни грамма упрека, а лишь острое желание наконец разложить все по полочкам.       Михаил тяжко кивнул, будто сбрасывая голову с плеч. Взглянуть в глаза жене почему-то стало страшно. Увидеть на радужке темно-серых осуждение, презрение и боль, кажется, теперь было выше его сил. И чёрт же дернул тогда Лену в свою жизнь втянуть. Испорченный и уставший разум кричал, словно в рупор: ничего хорошего он для нее не сделает.» Ну, решил он все ее финансовые проблемы. Это еще абсолютно ничего не значило. Сколько она истрепала себе нервов, пока выполняла все его поручения, которые в конечном итоге оказались без надобности? А сколько страха натерпелась в те злосчастные минуты, считая его безжалостным и кровожадным убийцей? А он уйти так и не позволил, не только потому что на улице стоял крепкий мороз, но еще, потому что слишком ясно понимал: Лена уже тогда его любила. И боялась.       И вот теперь: спустя привольно спокойных два года семейной идиллии с подрастающими детьми, каждодневной заботой, трепетом и жарко долгими ночами, все это повторялось заново. Он– злодей без права на оправдание, а она — гордая и скромная дочка академика. Бег по кругу. Михаил знал наверняка: отпустить ее сейчас не сможет уже точно. Богатое воображение услужливо рисовало мужчине яркие картинки громкого скандала с ее горькими слезами, совершенно оправданными упреками, собиранием чемоданов и громким хлопком входной двери. Шальная мысль: не отпустить с ней детей промелькнула в истрепанном сознании в долю секунды. Жестоко, бесчестно, и мерзко, но другого выхода Агапов для себя не видел. А Лена ведь не уйдет без детей. Совершенно точно: без Лёхи, да и без Ксюши подавно. Пусть закатит истерику, перестанет с ним разговаривать и к самим детям не подпустит на пушечный выстрел. Пусть делает с ним все, что захочет, только бы осталась. И тогда Михаил совершенно точно сможет доказать ей: как сильно дорожит их семьей. Рано или поздно его упрямая и своенравная жена поймет, что он никогда не посмеет причинить им боль.       Спустя минут десять молчания с громко идущей секундной стрелкой где-то поодаль Лена хмуро выдохнула и зачем-то принялась собирать осколки тонкого стекла. Бросив на жену изумленный взгляд, он повинуясь инстинктивному порыву тоже присел на корточки, вглядываясь в кучу осколков на полу.        — Зачем ему Семён, если он даже во всем этом вашем деле не участвовал? — Её дрожащий голос тонул в звоне разбитого стекла. — Ну я понимаю: ты, понимаю: Гоша, но…       — Сёма тогда в органах служил. Руку конкретно приложил, и он и его тогдашний начальник, чтобы нас с Гогой отмазать, а Опального засадить подальше и подольше. — Хмуро выронил Михаил, все еще до конца не понимая намерений жены.       — А…Этот Опальный… Что с ним теперь? — Девушка запнулась на ровном месте, очевидно подбирая слова.       — Заграницу перебрался после освобождения. На островах косточки греет. — Быть безэмоциональным не получилось. В голосе скользнула инстинктивная ярость. — А фирма его — перевалочный пункт по торговле оружием и наркотиками.       — Скотобойня какая-то… — Лучше и не скажешь. Михаил согласился без раздумий.       Осколки были тщательно убраны, а вот внутри у них обоих все еще звонко позвякивало крупными кусками. Дрожаще холодная ладонь накрепко схватила ее тонкие пальцы. Кажется: порезалась, пока собирала стеклянные крошки. На его сухие губах: железно соленый привкус крови. Агапов вздрогнул от трепетного касания по небритой щеке.       — Посмотри на меня… Миша… — Как по щелчку пальцев: его темно-карие устремлены лишь только на нее. По первому требованию.       Елена не удержалась: вздрогнула узкими плечами и даже зажмурилась на долю секунды. Первый раз в жизни она видела собственного мужа настолько испуганным и потерянным. Даже тот вечер после губернаторского приема два года назад, мерк и тонул в неподъемной тревоге глаз напротив. Он боялся. Боялся разрушить все их спокойствие своими собственными руками. Боялся и пошел на это абсолютно сознательно: изворачиваться больше не имело смысла. Лена видела его насквозь: чувствовала каждый его заскок. Вот и теперь, кажется, ясно осознавала, что ее супруг на лету сочинял план действий в случае ее ухода.       Она не уйдет. Даже думать об этом не хотела. Не могла. Лена ведь не ушла, даже когда считала Михаила сволочью, домашним тираном и убийцей. А уж теперь… Столько воды утекло. И за эти два года рядом с Михаилом трепетная девочка-одуванчик повзрослела и помудрела. Скандалов и разъездов не будет вовсе. Ни к чему обманывать и его, и себя. Любить мужа она не перестанет, даже если вдруг вскроется что-то покруче. Он ее муж, и останется им навсегда. Обещала же быть с ним и быть за него. Так и будет.       — Лен… — После столь долгого молчания он наконец нашел немного сил для разговора. — Я мог бы наплести с три короба о том, что жалею обо всём, и о том, что хочу все изменить, но… — Договорить Агапов так и не успел: жена втянула в поцелуй. Долгий и вязкий. Трепетные касания тонкими пальцами в волосах.       — Молчи теперь, пожалуйста. — Горько выдохнула она ему в самые губы, уткнувшись носом в крепкую шею. — С меня хватит откровений на сегодня.

***

      Пока Михаил укладывал детей спать, Лена едва доплелась до спальни. Скинула с плеч тонкий шелковый халат и скрылась в ванной, оставив входную дверь открытой. Горячие струи успокаивали уставшее за день тело, а голову отпускала ноющая боль. Его сильные руки на узких плечах и ее судорожный выдох. Закрыла глаза и порывисто обернулась, уткнувшись носом ему в грудь. Струи воды нещадно били в лицо. Целовать жену было упоительно сладко. Пальцы инстинктивно сжимали тонкую кожу. А от ее тяжелого дыхания и едва слышных стонов у Агапова земля из-под ног уходила.       — Ты явно ненормальная! — Глухо выдохнул Михаил сквозь поцелуй, теснее прижимая жену лопатками к прохладной керамической плитке. Тихий стон и ее пальцы на его крепкой шее. — Что ты делаешь рядом со мной? — Его губы беспорядочно мазали по тонко гусиной коже. Порывистый выдох в ее мокрых волосах. — Я — вор и сволочь. Подлец и тиран.       — Нормальная на мост бы не полезла… — Тихо, но он услышал. — Ты можешь быть кем угодно… Я никуда от тебя не уйду. — Совершенно искренне.       Коротко усмехнулся: ноги Лену уже не держали. Стонала, кричала и дрожала, уцепившись ногтями в его плечи…       — За что мне ты такая? — Тихим хрипом сквозь тяжелую толщу воды, когда она сладко улыбалась и всё еще мелко дрожала в его руках.       Отвечать ему у нее не было сил.

За тобой я — Как стена, как скала, как паранойя. Как закат, то хата будто скотобойня. Мы давно бы стали призраками Гойя, Но любовь…

***