Часть XXIII
11 января 2026 г., 20:19
*****
Утро не принесло облегчения. Оно принесло лишь серый, тяжёлый свет, проникавший сквозь шторы, будто сам день не хотел наступать. Все сидели в гостиной. Полностью разбитые. Никто не готовил завтрак. Никто не говорил. Только осколки посуды были убраны, а сломанное кресло вынесено в коридор, прикрытое тканью, как труп. Внезапный, слишком громкий стук в дверь заставил всех вздрогнуть. Это был не робкий стук соседа или доставки. Это был властный удар костяшками о дерево. Чан, с лицом, на котором бессонная ночь высекла новые резкие черты, медленно поднялся и открыл дверь. На пороге стоял господин Пак, старший менеджер из высшего эшелона управления, тот, кто редко появлялся лично, предпочитая отдавать распоряжения через подчинённых. Он был одет в безупречный, дорогой костюм, его лицо — маска профессиональной холодности, но в уголках глаз и рта читалось напряжение и глубокая неприязнь к ситуации, в которую он был вынужден погрузиться. За ним нервно стояла госпожа Чхве, которая выглядела осунувшейся и смертельно усталой. Она избегала встречаться взглядом с ребятами. Появление господина Пака в общежитии, а не в студии, само по себе было дурным знаком. Все почувствовали приближение катастрофы. Господин Пак обвёл взглядом комнату, скользнув по сломанному креслу, убранным, но всё ещё заметным следам разбитой посуды, по бледным лицам парней. В его глазах не было никакой жалости. Только холодный расчёт. — Где Чонин? — спросил господин Пак, опуская формальности. Его голос был ровным, деловым. — Он в своей комнате, — тихо ответил Чан, его поза сразу стала защитной. — Мне нужно поговорить с ним, — заявил господин Пак. — Ситуация, как вы сами понимаете, достигла критической точки. Поэтому обсуждения требуют максимальной конфиденциальности. Позовите его и разойдитесь по своим делам. В воздухе повисло напряжение. Оставить Чонина наедине с ним после всего, что произошло, звучало как угроза. — Я останусь, — сказал Чан без колебаний. Господин Пак слегка нахмурился: — Чан, это деликатный разговор между руководством и артистом. Твоё присутствие не требуется. — Это касается всей группы, в которой я являюсь лидером, — парировал Чан, не отводя взгляда. — Это касается человека, за которого я несу ответственность. Я остаюсь. Или разговор не состоится, — в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то заставил его бороться за создание Stray Kids. Это была открытая конфронтация, и все это понимали. Госпожа Чхве нервно переминалась с ноги на ногу. Минхо медленно поднялся с подоконника, его молчаливая фигура стала ещё одним аргументом в пользу Чана. Господин Пак на секунду замер, оценивая ситуацию. Видя решимость на лице лидера и напряжение во всей комнате, он сделал лёгкий, почти незаметный жест рукой — уступил. Скандал внутри группы сейчас был ему ни к чему. — Хорошо. Но только ты. Остальные члены замерли, как статуи. Минхо, стоявший у окна, сжал кулаки, но не двинулся с места. Хёнджин, сидевший на краю дивана, резко встал и хотел направиться к менеджеру, но Сынмин схватил его за локоть и тихо, но жёстко прошептал: «Не сейчас. Не усугубляй». Чан подошёл к комнате Чонина и тихо постучал: — Йен-а. Выйди, пожалуйста. Господин Пак здесь. Прошла долгая минута. Вторая. Затем дверь медленно открылась. Чонин вышел. Он был одет в мешковатый свитер и спортивные штаны, которые ещё больше подчёркивали его худобу. Он выглядел так, будто не спал сто лет. Его глаза были пустыми, движения замедленными, как у человека под сильными транквилизаторами. Он даже не взглянул на остальных, его взгляд скользнул по господину Паку и уставился в пол где-то у его ног. Остальные парни нехотя покинули гостиную, и когда она опустела, то превратилась в кабинет для допроса. Господин Пак сел в кресло, а госпожа Чхве робко присела на стул неподалёку от него. Чан опустился на диван рядом с сжавшимся Чонином, но не слишком близко, будто стараясь не давить на него, но оставаясь физическим барьером между младшим и представителем компании. — Чонин, — начал менеджер, его голос был профессионально-спокойным. — Компания в курсе последних событий. Мы провели анализ ситуации. Ущерб репутации Stray Kids и JYP в целом приближается к катастрофическому. Спекуляции в сети принимают характер неконтролируемого пожара. История с «буллингом» была неприятна, но управляема. Новая же информация… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по безжизненному лицу Чонина. — Создала нарратив, который убийственен для имиджа группы «чистых, трудолюбивых юношей». Чонин не шевельнулся, глядя куда-то в пол. — Сегодня утром наше PR-отделение выпустило официальное заявление, — продолжил господин Пак, доставая из папки распечатку и кладя её на стол перед Чонином. Тот даже не взглянул на неё. — Мы категорически отрицаем все гнусные слухи и клевету в твой адрес. Мы заявляем, что поведение бывшего сотрудника Давона было абсолютно неприемлемым и не отражает ценности компании. Мы также заявляем, что будем защищать честь и достоинство нашего артиста и примем все возможные юридические меры против тех, кто распространяет клевету. Он сделал паузу. В его голосе не было ни капли веры в то, что он говорит. Это был просто заученный текст. Чан же наблюдал, как Чонин даже не шелохнулся. Все эти слова звучали громко, сильно, официально. И абсолютно бесполезно. «Защищать честь». Какая честь? Её уже растоптали и смешали с грязью. «Юридические меры»? Они займут месяцы, даже годы. А яд уже в крови. В крови у Чонина, у фанатов, у всей индустрии. — К сожалению, — и здесь его голос стал сухим. — опыт показывает, что одних юридических заявлений недостаточно. Интернет живёт своей жизнью. Заявления компании… часто воспринимаются как бюрократическая отписка. Мы не можем отрицать существование видео. Но мы можем контролировать нарратив. И в данный момент доминирует самый грязный. Наша задача — перехватить инициативу. Чан почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он знал, к чему всё идёт. — Поэтому, — господин Пак сложил руки. — нам необходимо более… эффективное решение в данных обстоятельствах. Чтобы успокоить фанатов, инвесторов, партнёров. Чтобы показать, что ситуация под контролем, и что артист… в адекватном состоянии. Он посмотрел прямо на Чонина, который всë ещё пялился в пол. — Тебе необходимо записать короткое видеообращение. От своего имени. В нём тебе нужно будет: извиниться за беспокойство, которое эта ситуация доставила фанатам; заверить всех, что ты здоров, окружен заботой группы и компании и сфокусирован на работе; что ты берёшь на себя ответственность за распространение ложной информации… — Ложной? — голос Чана прозвучал опасно низко. Он медленно поднялся с дивана. — Вы предлагаете ему назвать ложью то, что с ним произошло? То, что мы все видели? Господин Пак даже не моргнул: — То, что произошло, — внутреннее дело компании. Оно было урегулировано. Хореограф уволен, ему предъявлены обвинения. Сотрудник, сливший видео, получил выговор и штраф. Но публично мы не можем подтвердить насилие. Это откроет компанию для судебных исков, расследований и бесконечных скандалов. Это поставит крест не только на Чонине, но и на всех вас. Нарратив о «жертве насилия» в K-pop — это ужасный вариант. Он уничтожает всё. Нарратив о «глупой ошибке молодого артиста, за которую он извиняется» — управляем. Он позволяет двигаться дальше. В комнате повисла мёртвая тишина. Даже часы, казалось, перестали тикать. — Вы хотите, чтобы он публично унизился и солгал? — прошипел Чан. Его ярость рвалась наружу. — Вы хотите, чтобы он извинился за то, что над ним чуть не надругались? За то, что его оклеветали? — Он извиняется не за случившееся с ним, — холодно поправил господин Пак. — Он извиняется за беспокойство, вызванное ситуацией. За урон репутации группы. Это стандартная практика в подобных кризисах. Нужно показать зрелость и ответственность. — Это не ответственность, это — унижение! — Чан не выдержал, его голос сорвался. — Вы заставляете жертву просить прощения за то, что она стала жертвой! Чтобы спасти лицо компании! — Я хочу спасти Stray Kids, Чан! — в голосе господина Пака впервые прозвучали нотки раздражения. — Репутация — это всё. Контракты на рекламу замораживаются. Партнёры задают неудобные вопросы. Вбросы в сеть не прекращаются! Нужно дать контрнарратив. Личное обращение — самый действенный способ. Либо он записывает это видео, где улыбается и говорит, что всё в порядке, либо мы рискуем всем: его будущим, будущим Stray Kids, инвестициями в ваш следующий релиз! — Он не может улыбаться! — выкрикнул Чан, указывая на Чонина, который сидел, словно не слышавший ничего. — Посмотрите на него! — Он — профессионал, — холодно парировал менеджер. — Или должен им быть. Часть профессии — защищать имидж группы, даже когда тяжело, — он сам встал с кресла, подошёл к Чану и ткнул пальцем ему в грудь. — Ты — лидер. Подумай не об эмоциях, а об ответственности. За всех остальных. Иногда лидер должен принимать горькие решения. Но спор всë равно затянулся. Чан кричал о несправедливости, о травме, о том, что это убьёт Чонина окончательно. Господин Пак парировал цифрами, контрактами, «реалиями шоу-бизнеса». Госпожа Чхве тихо плакала в уголке. И сквозь этот шум, тихо, как падающая игла, прозвучал голос Чонина: — Ладно. Все замерли. Он не смотрел ни на кого. Просто сказал это в пространство. — Йен-а, нет… — начал Чан. — Я запишу, — повторил Чонин монотонно. В его голосе не было ни капли эмоций. Только бесконечная, ледяная покорность. Он понял. Он был проблемой. Проблему нужно было решить. Сопротивляться — значит тянуть на дно всех, кто рядом. Хёнджина, уже разорванного чувством вины. Минхо, курящего на балконе. Чана, который вот-вот сломается под грузом лидерства. Проще стать марионеткой. Произнести нужные слова. Извиниться за своё существование, которое причинило столько хлопот. Чан сжал руки в кулаки. В его голове проносились картины: испуганные лица мемберов, долгие годы борьбы, обещание, данное им и фанатам… и измождённое, пустое лицо его самого младшего. Предать одного, чтобы спасти семерых? Лидерский долг вёл его в одну сторону. Человеческое — в другую. Господин Пак, видя его колебания, добавил уже мягче: — Видео будет тщательно выверено. Текст напишут лучшие копирайтеры. Ему не придётся много говорить. Главное — искренний тон и сожаление. Мы сможем это пережить. Все вместе. Но первый шаг — должен сделать он. Чан закрыл глаза. Он чувствовал, как рушится что-то внутри него — та часть, что верила, что компания будет защищать своих артистов до конца. Он понимал холодную, циничную логику менеджера. И от этого понимания ему становилось физически плохо. — Хорошо, — прошептал Чан, чувствуя вкус предательства на собственных губах. — Но текст… мы его вместе посмотрим. И я буду присутствовать при записи. И после этого… после этого вы дадите ему покой. Настоящий покой. Понимаете? — Нет, — в голосе менеджера прозвучала неумолимая логика бизнеса. — Участие в промоушене нужно продолжать. Полным составом. Любой намёк на то, что Чонин «на ресте» или избегает публичности, только подольёт масла в огонь. Это подтвердит худшие домыслы. Он должен выходить на сцену, улыбаться, показывать, что всё в порядке. Что эта… история — просто недоразумение. Чан стоял, дрожа от бессильной ярости. Он смотрел на Чонина, на его согнутую спину. Он видел, как тот медленно, почти незаметно, кивнул. Не господину Паку. Просто кивнул в пустоту, как бы принимая неизбежность. Но… это был не согласие. Это было поражение. И тогда Чан понял. Понял, что менеджер прав в одном — отказ, бунт, уход Чонина в тень — всё это взорвёт ситуацию ещё сильнее. Единственный способ заткнуть пасти хоть на время — это сыграть по их правилам. Сыграть в «нормальность». Даже если эта нормальность будет тонким слоем льда над пропастью. — Ладно, — выдохнул Чан, но это слово вышло сдавленным, полным горечи. — Но насчёт видео… Я всë равно буду присутствовать. — Хорошо, — господин Пак кивнул, достигнув цели. — Запись — сегодня вечером. Промоушен продолжается по графику, — его взгляд скользнул по безжизненному лицу Чонина и его мешковатому свитеру. — И, пожалуйста, приведи себя в порядок к съёмке. Это был не совет, а приказ. Он ещё раз окинул всех беглым взглядом, кивнул госпоже Чхве, и они вышли, оставив за собой дверь, которая закрылась с тихим щелчком. В гостиной снова воцарилась тишина, теперь отягощённая новым, официальным приговором.*****
Минхо стоял в узкой щели между полуоткрытой дверью своего балкона и рамой. Он не планировал подслушивать. Он вышел покурить, пытаясь заглушить ярость, и услышал голоса. И замер. Он слышал каждое слово. Холодный, расчётливый голос менеджера. Сломанный, яростный голос Чана. И это ледяное «ладно» Чонина. Когда прозвучала фраза «извиниться за беспокойство», сигарета выпала у него из пальцев и покатилась по бетону балкона, рассыпая искры. Он даже не заметил этого. Им мало того, что его домогались и оклеветали. Они хотят, чтобы он ещё и извинился за неудобства? Ярость, которую он чувствовал ночью, была ничем по сравнению со всепоглощающим бешенством, что накрыло его сейчас. Это был не огонь, а лёд, сковывающий всё внутри. Система. Бездушная, прогнившая система показывала своё истинное лицо. Артист — не человек, а актив. Актив нужно защищать, только если это экономически целесообразно. А если нет — его нужно «переупаковать». Заставить сказать то, что нужно. Заставить улыбнуться сквозь слёзы. Извиниться за свою же кровь на полу. Он видел, как ушёл Чонин — сгорбленный, разбитый, окончательно сдавшийся. Видел лицо Чана — искажённое болью и стыдом. И он убедился, что всё, что он делал до сих пор — его защита, его попытки быть опорой, его ярость, — было бесполезно. Потому что против них была не просто толпа хейтеров. Против них было само агенство. Минхо медленно закрыл балконную дверь. Он не пошёл к Чану. Не пошёл к Чонину. Он стоял в полутьме своей комнаты, и его тело тряслось от беззвучной, удушающей ярости. Он смотрел на свои руки — они могли выучить любую хореографию, поднять любого из младших, могли быть опорой. И они были абсолютно беспомощны перед лицом того, что только что произошло в гостиной. Они проиграли. Не нетизенам. Они проиграли своей же компании. И теперь Чонину придётся выйти перед камерой и сказать, что всё хорошо. Что он «сожалеет о беспокойстве». И каждый, кто посмотрит это видео, увидит в его пустых глазах правду — правду о том, как ломают людей, стирая их боль в угоду репутации. И Минхо будет знать, что он стоял за дверью и слушал. И ничего не сделал.*****
Студия для съёмок была небольшой, стерильной и невыносимо холодной, несмотря на работающий обогреватель. Фон — нейтральный серый, ничего лишнего, чтобы не отвлекать от главного героя. Чонин сидел на табурете перед камерой, освещённый резким светом, который выхватывал каждую тень под его глазами, каждую бледную прожилку на слишком тонкой шее. Он был одет в простую белую футболку и джинсы — образ «искренности и простоты», который выбрали стилисты. На нём был лёгкий, почти незаметный макияж, но даже тональный крем не мог скрыть мертвецкий оттенок его кожи и лихорадочный блеск в глазах. Он был бледен как полотно, как призрак, материализовавшийся для последней исповеди. Чан стоял за камерой, скрестив руки на груди. Его челюсть была сжата так, что болели скулы. Он был здесь как телохранитель, свидетель и соучастник. Он наблюдал, как ассистент протянул Чонину листок бумаги. — Вот текст, — сказал молодой парень без особых эмоций. — Прочти его спокойно, глядя прямо в объектив. Сделаем несколько дублей. Чонин взял листок дрожащими пальцами. Его взгляд скользнул по строчкам, и Чан увидел, как всё лицо макнэ исказилось. Не плачем, а чем-то худшим — полным отторжением. Он поднял глаза на Чана, и в них стоял немой вопрос: «Ты видел это? Ты одобрил этот текст?» Чан видел. Он прочёл этот текст час назад и едва не разорвал его в клочья. Это была не речь. Это был акт публичного самоосквернения, заверенный печатью компании. «Я, Ян Чонин, приношу свои глубочайшие извинения за необдуманное и неосторожное поведение, которое привело к неверному толкованию моих профессиональных отношений с бывшим хореографом… Я искренне сожалею за то беспокойство, которое причинил вам, фанатам, и членам моей группы… Мне жаль, что моя ситуация негативно повлияла на восприятие нашей группы. Я обещаю взять себя в руки, работать над собой и вернуться к вам с лучшей версией себя. Я беру на себя полную ответственность за распространение ложных предположений и причинённую боль…» Текст был идеальным с точки зрения PR-отдела. И абсолютно чудовищным с точки зрения правды. Ни слова о домогательствах. Ни слова о клевете. Только «неосторожное поведение», «беспокойство», «извинения». Его заставляли брать на себя вину за чужое преступление и за реакцию толпы на это. — Начинаем, — сказал оператор. Чонин глубоко вдохнул, поднял глаза к объективу. Его губы дрогнули. — Я, Ян Чонин… — его голос сорвался на его же имени, став хриплым шёпотом. Он замер, сжав веки. — Извините… — Стоп! — раздался голос продюсера записи, той же женщины, что была на генеральной репетиции. Она выглядела раздражённой. — Чонин, соберись, пожалуйста. Нужно прочесть текст целиком. Чётко. У нас мало времени. Чонин кивнул, не открывая глаз. Он снова попытался. Но слова «профессиональные отношения» застряли у него в горле. Он видел перед собой не текст, а тëмный, длинный коридор. Своё бегство. И столкновение. И ту самую руку на своём предплечье. Он чувствовал призрачное прикосновение к виску, слышал шёпот у уха: «Не заставляй меня злиться». Его дыхание участилось. — Стоп! — продюсер уже не скрывала раздражения. — Что происходит? Это же простой текст! Прочти его так же, как ты читаешь тексты песен. Без эмоций. «Без эмоций». Твою мать, как будто он прогноз погоды рассказывает! Чан сглотнул ком ярости, подступивший к горлу. Он видел, как плечи Чонина затряслись. Третий дубль. Чонин снова запнулся на «сожалею за беспокойство». Слёзы, которых он, казалось, уже не имел, навернулись на глаза и покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки на тональном креме. Он резко опустил голову, закрыв лицо руками, тихо задыхаясь. Чëтвертый дубль. Он путал слова, его голос звучал монотонно и безжизненно, но в самые ключевые моменты — «ложные предположения», «неверное толкование» — в нём проскальзывала такая неподдельная боль, что даже бесстрастный оператор морщился. Это была не «искренность сожаления», которую хотели PR. Это была агония. — Чёрт возьми, Чонин! — не выдержала продюсер, хлопнув рукой по столу. — Мы не можем просидеть здесь до ночи! Ты профессионал или нет? Возьми себя в руки! Её голос, резкий и нетерпеливый, ударил по Чонину, как пощёчина. Он вздрогнул и съёжился ещё больше. Чан сделал шаг вперёд, его пятая точка уже горела от ярости. — Он не может, когда на него орут! — сквозь зубы процедил лидер. — Тогда пусть делает свою работу как следует! — парировала продюсер. — У нас график! Вся эта история и так стоила компании целое состояние! Именно в этот момент дверь в студию с грохотом распахнулась. На пороге стоял Хёнджин. Его волосы были растрёпаны, лицо раскрасневшееся, дыхание сбитое. За ним виднелись испуганные лица двух ассистентов, которые явно пытались его удержать, но не смогли. — Хватит! — крикнул Хёнджин, и его голос, хриплый от крика, оглушительно прокатился по тихой студии. — Что вы здесь делаете?! Что вы заставляете его говорить?! Лицо Хвана было искажено такой яростью и болью, что все в студии на мгновение остолбенели. Чонин медленно поднял голову, его глаза, полные слёз и ужаса, расширились при виде старшего. Хёнджин шагнул вперёд, его горящий взгляд был прикован к продюсеру, а затем к Яну, сидящему под ослепительным светом. — Вы что, совсем с ума сошли? — его голос провучал почти истерически. Он указал пальцем на макнэ, который сжался в комок на стуле. — Вы усадили его здесь и заставляете… Извиняться? За что?! За то, что какая-то тварь чуть не изнасиловала его в танцевальном зале? Это разве он должен извиняться? В студии повисла оглушительная тишина. Даже оператор замер. Слово, которое все так тщательно обходили стороной, повисло в воздухе. — Хёнджин, выйди отсюда, сейчас же! — зашипела продюсер, встав на ноги. Её лицо побагровело. — Ты нарушаешь весь процесс! — Какой ещё процесс? Процесс публичного унижения? — Хёнджин засмеялся, коротко и истерично. Он подошёл ближе к Чонину, но не касался его, словно боялся сломать. — Посмотрите на него! Он не может говорить, потому что каждое слово на этой вашей вонючей бумажке — ложь! Я этой писаниной даже жопу подтирать бы не стал! А вы ещë заставляете его это зачитывать? Он повернулся к Чану, который стоял, окаменев, понимая, что сейчас всё окончательно рухнет. — Чан-хён! Скажи им! Скажи, что мы не позволим ему это читать! Мы выведем его отсюда прямо сейчас! Но Чан не мог. Он видел не только ярость Хёнджина. Он видел панику в глазах оператора, видел, как продюсер уже тянется к телефону, чтобы позвать охрану. Он видел сквозь стеклянную стену студии бледное лицо господина Пака, наблюдающего за всем этим. И он понимал — если они сейчас сорвут съёмки, завтра Чонина разорвут на части не только хейтеры, но и сама компания. «Нестабильный», «неуправляемый», «саботирующий работу группы». Эти ярлыки вообще могут привести к выгону его макнэ из Stray Kids! С нечеловеческим усилием Чан заставил себя сделать шаг вперёд. Его голос прозвучал тихо, но с железной, не терпящей возражений интонацией, которую он использовал только в крайних случаях. — Хёнджин. Выйди. Сейчас же. — Что? — Хван обернулся к нему, и в его глазах было не просто непонимание — было предательство. — Ты же сам видел этот текст! «Сожалею за беспокойство»? Какое, нахрен, беспокойство?! Его жизнь уничтожили! А они хотят, чтобы он просто сказал: «ну, сорян, было и было»! — Выйди из студии, — повторил Чан, чувствуя, как с каждым словом в его душе что-то умирает. — Ты ему не помогаешь. Ты делаешь только хуже. — Хуже? — Хёнджин задохнулся. — Хуже, чем это? Чем заставлять его… — Выйди! — крикнул Чан, и в его голосе сорвалась вся накопленная боль, ярость и беспомощность. Он схватил Хёнджина за плечо и с силой потянул к двери. Хван попытался вырваться, его глаза блестели безумием и слезами ярости, но Чан был сильнее в этот момент — сильнее отчаянием. — Пусть будет хуже! Но это… это нельзя допускать! Это аморально! Это плевок ему в душу! — Я знаю! — закричал Чан прямо ему в лицо. — Я знаю, что это аморально! Но если мы не сделаем это здесь и сейчас, они сделают что-то ещё хуже! Они могут отстранить его от деятельности на год! На два! На всю жизнь! Ты хочешь, чтобы из-за твоего благородного порыва он вообще исчез? Хёнджин замер. Его ярость наткнулась на холодный ужас в глазах Чана. Ужас перед реальными, а не абстрактными последствиями. Он посмотрел на Чонина. Тот сидел, отвернувшись, его плечи тряслись мелкой, незаметной дрожью. — Охранники! Выведите его и не пускайте обратно! — закричала продюсер. Подбежавшие охранники неуверенно взяли Хёнджина под руки. Тот больше не сопротивлялся. Он просто смотрел на Чана, но в его взгляде горел такой пожар боли и разочарования, что лидеру захотелось закрыть глаза. Потом взгляд Хёнджина скользнул на Чонина, который смотрел на то, как его выводят, словно парализованный. В Хване промелькнуло что-то невыносимо нежное и разбитое, прежде чем его увели за дверь. Она закрылась, заглушив его последний, сдавленный крик: «Инни!» В студии воцарилась гробовая тишина. Чонин сидел, не двигаясь, слёзы текли по его лицу беззвучными ручьями. Продюсер, побледнев, но стараясь сохранить деловой вид, прочистила горло. — Продолжим. С пятого дубля. Чан вернулся на своё место за камерой. Он чувствовал, как дрожат его руки. Он только что предал одного, чтобы попытаться спасти другого. И он не был уверен, что вообще спас его. Чонин снова взял в руки листок. Его пальцы оставили на бумаге влажные отпечатки. Он вытер лицо рукавом, сделал глубокий, прерывистый вдох и поднял глаза к объективу. Теперь в них не было ни паники, ни протеста. Была только пустота. Полная, бездонная, ледяная пустота. — Я, Ян Чонин, — его голос прозвучал ровно, как у робота. — Приношу свои глубочайшие извинения за необдуманное и неосторожное поведение. Каждое слово, слетающее с его губ, заставляло сердце Чана разбиваться на маленькие осколки. Он видел, как Чонин произносит «сожалею», и знал, что тот не сожалеет. Он видит, как он говорит «мне жаль», и знает, что тому не за что извиняться. Он наблюдает, как он обещает «вернуться с лучшей версией себя», и понимает, что лучшая версия этого парня была растоптана и осквернена. Чан просто смотрел, как его самого младшего публично хоронят заживо. Чонин хоронил свою правду, своё достоинство, свою травму — и хоронил их под слоем корпоративной лжи, которую теперь навсегда запечатлеет камера. Видео было записано за один пятый дубль. Безупречно, без единой ошибки. Чонин произнёс весь текст, поклонился камере, и его лицо в последнем кадре было маской абсолютного, вымороженного спокойствия. — Отлично. Готово, — сказала продюсер, и в её голосе прозвучало облегчение. Как только свет погас, Чонин безвольно соскользнул с табурета. Чан бросился к нему и подхватил, не давая упасть. Тело макнэ было лёгким, как у ребёнка, и холодным, как лёд. — Всё, Йен-а, всё кончилось, — прошептал Чан, но его слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах. Он знал, что ничего не кончилось. Это было только начало. Начинался новый ад — жизнь после того, как твою боль объявили ложью, а твоё извинение за несуществующую вину стало публичным достоянием. И Чан, глядя в пустые глаза Чонина, понимал, что только что стал соучастником в самом страшном предательстве — предательстве правды своего собственного члена группы.*****
После кошмара, пережитого в студии, Чан не поехал домой сразу. Он стоял на пустынной улице, глядя, как красные огни машины, на которой Минхо увозил Хëнджина и Чонина, растворяются в потоке ночного города. Ему нужно было остаться «по делам» в агенстве. По крайней мере, так он сказал Минхо, который кивком принял его ложь. Но единственное дело, которое у него сейчас было — это не сойти с ума. Ночь в Сеуле была холодной и влажной. Осенний воздух пробирался под одежду, на улице пахло мокрым асфальтом, выхлопами и далёким дымом. Улицы, обычно заполненные людьми, сейчас были почти пусты. Лишь изредка проезжали машины, и свет от их фар скользил по мокрому блеску тротуара. Фонари отбрасывали жёлтые размытые круги на землю. В их свете были видны опавшие листья, прилипшие к асфальту, разбросанные окурки, разбитые бутылки и смятые фантики. Рекламные вывески горели ярко, но их свет казался искусственным и чужеродным в этой тишине. Где-то высоко горели окна в офисных зданиях — некоторые работали допоздна, не подозревая, что у кого-то сейчас разрушился весь мир. Чан шёл по пустынной улице без цели. Его шаги глухо отдавались в ночной тишине. Холод постепенно пробирался сквозь ткань лëгкой ветровки, но он почти не чувствовал его. Внутри него было пусто. Он облажался. Хотя, нет. Это слово было слишком мягким, невинным и обыденным. Оно не передавало глубину его провала, масштаб всей катастрофы, вкус предательства на собственном языке. Оно подходило для тех, кто ошибся в танце, забыл слова песни или провалил экзамен. Он же, Бан Чан, лидер Stray kids, проебался. Окончательно, бесповоротно и чудовищно. Он проебался как человек, как хëн и как лидер, который на крови клялся, что защитит их всех. И что он сделал? Просто позволил всему этому случится. Позволил Давону, этому подонку в обличье профессионала, втереться в доверие и запустить свои грязные пальцы в их группу. Позволил Чонину замкнуться в себе, потому что «у каждого свои способы справляться со стрессом». Позволил Минхо взвалить на себя непосильную ношу молчаливого защитника, потому что сам был слишком занят графиками, продюсированием и бесконечными совещаниями. Позволил руководству диктовать условия, потому что «так устроен бизнес». Он доверился системе, которая только что заставила его макнэ извиняться за собственную кровь. Чан вышел к небольшому скверу. Днём здесь, наверное, гуляли люди, сидели на лавочках и общались. Сейчас же сквер спал. Деревья, почти голые, тянули чёрные ветви к оранжевому от городского света небу. В центре темнела лужа, в которой отражались огни. Чан остановился у ограды, отделявшей сквер от тротуара. Он положил руки на холодные железные перила. Он стоял неподвижно, глядя в тёмную пустоту сквера. Изредка ветер шевелил верхушки деревьев, срывая последние листья. Вдали гудели редкие машины. Было тихо, только его собственное прерывистое дыхание нарушало тишину. И в этой пустоте осенней ночи его мысли стали ещё острее и невыносимее. Его Stray Kids, его семеро талантливых мальчишек, за дебют которых он боролся. И они дебютировали. Но с самого начала это была не просто карьера, а война. Война за право существовать, за право быть услышанными, за право быть собой в индустрии, которая стремилась штамповать идеальные, безликие копии. И хейт… Ядовитый, несправедливый, бесконечный хейт стал их спутником. Он лился на них рекой с самого первого дня. Хёнджин. Красивый, яркий, смелый парень, немного вспыльчивый, но бесконечно ранимый. Он получил свою порцию ненависти одним из первых. Анонимные аккаунты в сети подхватили пыльные сплетни из школьных коридоров и раздули из этого мерзкую сказку: «Хван Хёнджин — высокомерный ублюдок! Он издевался над своими одноклассниками. Ему место в колонии для несовершеннолетних, а не на сцене!». Потом поползли истории от «бывших трейни»: «Он травил других стажёров, потому что знал, что его красота обеспечит ему дебют». В то время компания отбивалась формальными заявлениями с опровержением слухов, но клеймо «агрессора» уже было поставлено. Чан помнит, как Хёнджин, тогда ещё взрывной подросток, плакал у него на коленях от бессильной ярости, потому что кто-то анонимно написал, что он «задира и его надо выгнать». «Джинни, — говорил тогда Чан. — Просто игнорируй их, они боятся твоего таланта». И теперь, спустя годы, случился этот проклятый камбэк. Отчаянный жест, рождённый из любви и паники, превратили в «доказательство» его якобы врождённой агрессии. Его снова заклеймили монстром. Монстром, который на самом деле рыдал в своей комнате от невозможности защитить того, кого любил больше всего. И теперь Чан просто наблюдал, как тот самый вспыльчивый, но невероятно нежный и преданный парень, начал сжиматься и бояться собственной тени. Феликс. Его милый, солнечный Ликс, который приехал из другой страны и принёс с собой уникальный голос и невинную душу, наполненную добротой. И что он получил? «Зачем в группе этот тупой австралиец? Просто украшать еë красивым личиком? Этот идиот и двух слов связать не может!» Чан помнит, как тогда Феликс засиживался допоздна с учебниками, зубрил корейский до кровавых мозолей на языке, лишь бы его перестали считать тупицей, как краснел, когда путал слова на интервью. И как каждый такой прокол оборачивался новой порцией хейта и унизительных мемов. А потом, когда его корейский улучшился, нашëлся другой повод его ненавидеть — расстройство пищевого поведения. И тогда комментарии стали ещё грязнее. Его худобу, его борьбу с самим собой превратили в пошлый фетиш, в тему для больных шуток и «диагнозов» от анонимных экспертов. «Ходит и колется, чтобы быть красивым», «По нему психушка плачет», «Какой пример он подаёт своим фанатам?» Чан видел, как Феликс читал это, и как потом его глаза теряли тот самый свет, за который их все и любили. И теперь этот же Феликс, едва поборовший свою болезнь, был вынужден смотреть, как в ту же пропасть катится Чонин. Минхо. Его надёжный, несгибаемый Минхо, чья внешняя холодность скрывала целый океан преданности и молчаливой заботы. Сколько раз Чан слышал: «Он слишком грубый для айдола», «У него нет никаких манер, а он ещё и публичное лицо», «Пусть возвращается в подтанцовку к BTS, там его место — в тени». Как будто его прямолинейность, его нежелание притворяться милым были преступлением. Как будто его стоило прогнуть под слащавый образ типичного айдола и стереть его индивидуальность, которая и делала его Минхо. Уроды, которые писали в сети, что он «бессердечный», не видели, как Ли ночами торчал с младшими в зале, объясняя им сложные движения. Как он тайком подкладывал энергетические батончики в сумки уставшим мемберам. Как он брал на себя роль «плохого полицейского», чтобы группа двигалась вперёд, даже если это и делало его «бессердечным» в чужих глазах. И Минхо никогда не жаловался. Но Чан-то видел. Видел, как тот стискивал зубы, читая очередной поток дерьма в свой адрес. Как он потом вообще перестал реагировать на это, вырастив вокруг себя броню из сарказма и холодности, но редкий дым на балконе выдавал его внутреннюю бурю. И теперь… теперь он вновь вернулся к этой привычке из-за чувства бессилия перед системой, которую он так открыто презирал. И Чан не мог быть для него опорой, потому что сам по уши утонул в этом дерьме. Джисон. Громкий, эмоциональный, талантливый до мозга костей Хан, чьи пре-дебютные треки, полные подросткового максимализма, стали мишенью для насмешек: «Это что за позорище? И он ещё хочет стать айдолом с таким-то паскудным языком?». Нетизены постоянно вспоминали его бунтарское прошлое, раздувая из этого трагедию вселенского масштаба: «Проблематик, который только то и умеет, что сраться со всеми в компании». При этом, эти же самые нетизены не видят, какой невероятный артист и продюсер из него вырос, как он научился направлять свою энергию в творчество, как его «конфликтность» часто была просто неумением молчать перед несправедливостью. А теперь Джисон вынужден был молчать и сидеть в гостиной с глазами, полными слёз от бессилия, потому что не мог защитить самого младшего от грязных сплетен. Чанбин. Его правая рука, гениальный продюсер, чья внутренняя красота и сила сияли ярче любой внешности. И всё же: «Ну и страшилище… Где такого откапали? Ему бы в цирке уродов выступать, а не на сцене». И Чан помнит, как Чанбин, самый сильный и внешне неуязвимый из них, отворачивался к стене, когда кто-то в гримёрке включал видео с разбором их внешности. Чан просто был рядом с ним и старался поддержать, а Чанбин отшучивался: «Да ладно, хён, я и сам знаю, что не красавчик». Но боль в его глазах была настоящей. Эти чëртовы нетизены пытались сломать его самооценку, прикрываясь «критикой внешности», не понимая, что красота — в его безудержной харизме на сцене и в огне, который зажигался в его глазах, когда он работал над музыкой. Однако в итоге они сломали не его самооценку, а сдержанность, заставив Чанбина разбить посуду в гостиной, потому что его ярость не находила другого выхода. Ярость от того, что их макнэ называют… тем самым словом. Сынмин. Добрый, заботливый парень, один из самых младших в группе, чья колкость любилась фанатами. Но и ему досталось… Даже до его улыбки смогли докопаться: «Ну и рожа у него, когда он смеётся. Пусть вообще не улыбается, чем так стрëмно корчится, словно у него судорога». Нетизены пытались отобрать у него одну из самых искренних черт, заставить его сомневаться в каждом проявлении радости. И Сынмин, внешне невозмутимый, впитывал эти идиотские комментарии, как губка. И бывало, что он на камеру прикрывал рот рукой, чтобы не оттолкнуть фанатов. И Чан видел этот микроскопический жест сомнения и снова чувствовал укол собственного бессилия. А сейчас Сынмин, который научился прятать свои эмоции, окончательно опустел, потому что не смог защитить своего единственного тонсена. Уджин. Адский огонь, который охватил всю группу после его ухода, был практически невыносимым. Их топили все, кому не лень: «Они довели его… Что они за группа после этого? Скоро сто процентов распадутся, ведь без Уджина, их главного вокалиста, они — никто». Чан тогда не спал ночами, собирая всех парней по кусочкам, пытаясь помочь им смириться с тем, что теперь — их восемь. Пытался им внушить, что они не слабаки, не предатели и не олухи. И они действительно продолжили двигаться дальше, держась друг за друга, несмотря на то, что в них летели камни обвинений и пророчеств о крахе. Казалось бы, дно абсурда в их хейте уже пробито, но нет… Даже коты Минхо отхватили свою порцию дерьма. Это была абсолютная, бредовая жестокость, направленная на беззащитных животных, просто потому, что они принадлежат человеку, которого нетизенам захотелось загнобить. Но на котах они всë равно не остановились. И теперь… Теперь пришёл черёд Чонина. Самого младшего. Самого безобидного. Их Инни, который пришёл в группу совсем ребёнком, с большими глазами и удивительным голосом. Который всегда старался быть тихим и незаметным, чтобы не обременять старших своими переживаниями. Который рвал себя в клочья на тренировках, чтобы никого не подвести. Он был тем, кого они все инстинктивно оберегали, потому что… Он был ребёнком. Он всë ещё был слишком молод. Ему всего девятнадцать… В этом возрасте Чан только понял, что такое ответственность. В этом возрасте Чонин должен был просто дурачиться с Сынмином и Хëнджином, гулять до утра, ни о чём не беспокоясь, совершать глупые ошибки и учиться на них. А вместо этого он уже пережил домогательства, публичное унижение и травлю такой силы, что даже взрослый человек бы не выдержал. Его личность просто разобрали на части и собрали заново в уродливую карикатуру, которую теперь обсуждал весь мир. Его тело, и без того измученное комплексами и голодовками, стало полем битвы. Сначала его осквернили физически. Потом его травму выставили на всеобщее обозрение. А теперь… теперь его личность растоптали и смешали с грязью, а истерзанное тело обсудили, оценили и назвали товаром. Слово, которое вертелось у Чана на языке, было таким грязным, таким чудовищным и таким неподходящим для их невинного макнэ.
Примечания:
Раньше я избегала мат в фанфике как могла, но в последнее время меня что-то понесло (ᗒᗩᗕ)
И да, в конце главы я жëстко подушнила, но мне просто захотелось описать, как жестоки и несправедливы люди в интернете. Иногда читаешь, в чём обвиняют айдолов в сети, и хочется выколоть себе глаза от абсурда.
