*****
На одном из анонимных форумов всплыло видео, откуда его подхватили и разнесли по всему интернету за считанные минуты. Заголовки кричали: «Интересные кадры из закулисья. Реальная причина проблем в Stray Kids».
Качество было паршивым, снято явно на мобильный телефон кем-то из стаффа, стоявшим в дальнем конце коридора. Камера дрожала, свет был тусклым, но происходящее различалось с пугающей четкостью.
На видео был длинный, полутëмный коридор в здании JYP. Из кадра справа выбежал Чонин, его лицо было залито слезами, а волосы прилипали ко лбу. Он выглядел абсолютно потерянным. И тут он врезался в высокую фигуру, входящую в кадр слева. Ян отскочил, едва не упав на пол. Фигура перед ним — это Давон, одетый в тренировочную одежду, на его лице играла та самая притворно-снисходительная улыбка.
Что происходило дальше, стало пищей для самых мрачных интерпретаций, потому что звука не было. Но язык тела кричал громче любых слов.
Давон схватил Чонина за предплечье, чтобы «удержать от падения». Его хватка не выглядела профессиональной. Она была
собственнической. Его пальцы обхватывали тонкую руку Яна слишком плотно. Давон наклонился довольно близко, настолько, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Это выглядело чересчур интимно.
Взгляд хореографа оценивающе скользил по лицу и по всему телу Яна. На кадре крупным планом было видно, как глаза Давона останавливаются на его губах, на шее, прежде чем вернуться к глазам. В этом взгляде читался не гнев, а что-то более сложное и неприятное — интерес.
Самыми двусмысленными были жесты Давона. Его рука, которая не держала Чонина, поправила ему волосы. Палец медленно, почти ласково провëл по его виску. Этот нежный жест был абсолютно неуместным в коридоре компании между сотрудниками. Чонин же замер, его глаза расширились от ужаса и отвращения. Но он
не двигался.
Давон отпустил его руку, но тут же положил ладонь младшему на бок, чуть выше талии. Это уже не выглядело как поддержка, чтобы Чонин не упал. Это —
владение. Его губы шевелились, он что-то говорил. Он склонился ещë ближе к уху Чонина, и выражение его лица в этот момент выражало смесь мнимой заботы и откровенной угрозы. Он улыбался, но его глаза были холодными.
Затем видео оборвалось. Но этих тридцати секунд хватило с лихвой. Реакция в сети была атомным взрывом:
— Что за нафиг только что произошëл? Это же откровенное домогательство!
— Мне кажется, я посмотрела что-то запрещённое.
— Посмотрите на лицо Инни! Ему плохо! Это не похоже на обычный разговор с сотрудником.
— Взгляд того типа… меня передернуло. Он смотрит на него, как на вещь.
— Так вот почему Инни так себя вел! Это не буллинг со стороны Хёнджина! Его домогался этот урод!
— А что, если остальные в группе знали обо всëм, но отмалчивались из-за репутации? А Хёнджин, который не мог молчать, стал козлом отпущения?
— Кто слил это видео? И почему сейчас? Это явно сделано, чтобы отвлечь внимание от скандала с Хёнджином!
— JYP, вы что, слепые? Такой человек работал с вашими артистами?
— Очень удобно. Как только Хёнджина начали клеймить агрессором, вдруг «всплывает» видео с настоящим злодеем. Не думаете, что это видео — постанова?
— Может, Чонин сам всё провоцировал? Смотрите, он не оттолкнул его. Я думаю, между ними было что-то по согласию, а теперь из этого парня делают монстра.
Последняя точка зрения тонула в море ярости, но она существовала, отравляя и без того токсичную атмосферу. Некоторые пользователи сети подхватили это мнение, начиная раскручивать его всë сильнее. Гадости, которые начали писать про Чонина в интернете, отрезвили парней в машине.
Чан первым выругался сквозь зубы. Его лицо было искажено не только гневом, но и отвращением — не к Чонину, а к тому, что начали писать в сети про него какие-то твари.
— Это… это невозможно, — прошептал Феликс, закрывая лицо руками. — Как они могут
… такое думать?
Сынмин молчал, но его взгляд, полный ярости, был устремлен в одну точку. Джисон же закричал, ударив кулаком по спинке переднего сиденья:
— Кто это сделал?! Кто слил это чëртово видео?! Я убью его!
А Чонин
… просто сидел. Он не смотрел ни на кого. Он был окончательно опустошен. Он снова стал эпицентром нового взрыва. Он был тем, кого надо было защищать, оправдывать, отмывать от грязи. И с каждым таким «спасением» он чувствовал, как тонкая нить, ещë связывающая его с хëнами, растягивается всë сильнее. Чонин был не макнэ. Он был проблемой. Источником вечного позора и боли для тех, кого он любил больше всего.
Он медленно поднял взгляд и посмотрел на Хёнджина, всë так же упрямо отвернувшегося к окну. Его плечи подрагивали, а губы были прикушены до крови в попытках сдержать слëзы.
«Как же я устал быть причиной твоей боли…»
*****
Видео с Давоном стало точкой отсчёта для нового, ещё более грязного витка травли. Публика, только что готовая защищать Чонина как невинную жертву, с головокружительной скоростью сменила гнев и жалость на нечто гораздо более отвратительное.
Сначала были «вопросы». Они появились в комментариях почти сразу:
— А почему он не оттолкнул его сразу?
— Смотрите, он даже не сопротивляется, когда тот трогает его волосы.
— Они стоят очень близко. Как будто это не первое такое… взаимодействие.
— Интересно, а что было до того, как началась съёмка? Почему он так испуганно бежал? Может, от кого-то другого? Или наоборот — к кому-то?
Яд сомнения капал медленно, но верно. А потом пришли «аналитики». На анонимных форумах и в закрытых фанатских чатах, куда стекалась самая радикальная часть фандома и откровенные хейтеры, началось «расследование».
Пользователи сети писали, что видео всплыло в самое подходящее время, когда Хёнджина уже почти распяли. Идеальный способ отвлечь внимание и переложить вину на «удобного» мерзавца-сотрудника. Также они считали, что действия Чонина не похожи на поведение «жертвы домогательств». Он
позволил себя трогать. Разве так ведут себя невинные?
Нетизены выяснили, что жуткий тип на видео — это хореограф. И тут они начали строить самые грязные теории. А что, если это был… взаимовыгодный обмен? Сексуальные услуги в обмен на поблажки, на лучшие партии в танцах, на внимание?
— Странно, что хореограф выбрал самого незаметного. Или не выбрал, а тот сам предложил что-то взамен? Его карьера всë-таки не самая яркая, нужно как-то продвигаться.
— Очевидно — это сделка. Чонин предоставлял хореографу «особые услуги» в обмен на лучшее место в хореографии. Он продавал себя ради продвижения в группе.
— Если честно, мне даже жаль его. Молодой парень, давление индустрии, конкуренция… Нетрудно представить, как кто-то влиятельный мог предложить ему «сделку». А он, наивный, мог согласиться, думая, что это единственный путь.
Резкое, нездоровое похудение Чонина и его отстранённость — теперь трактовались иначе. Не как признаки травмы, а как признаки… развращённости. «Он выглядит как типичный наркоман или проститутка», — писали в самых омерзительных ветках на форумах. Но другие комментарии в сети тоже были неутешительными:
— Это же классические признаки человека, который живёт двойной жизнью и что-то скрывает. Наверняка его мучает совесть!
— Интересно, а как он так быстро похудел? Может, не только для сцены… Некоторые богатые поклонники любят таких, хрупких.
— Да, я тоже думаю, что он изводил себя, чтобы нравиться клиентам… А может, он болен чем-то «постыдным»?
И тогда появилось это слово. Сначала в закрытых чатах. Потом — во всëм интернете.
Шлюха.
Оно всплыло в Твиттере под хештегом, который модераторы пытались безуспешно удалить. Его писали в комментариях к старым фото Чонина, где он улыбался или дурачился: «Улыбается, как будто не оказался здесь через постель!»; «Я больше не могу поддерживать группу, где есть такие распутники».
И наконец, вся эта ситуация вылилась в откровенную клевету. Люди уже не стеснялись в выражениях. В интернете стали появляться «истории от инсайдеров» — абсолютно выдуманные, но написанные убедительным языком. Якобы «знакомая стаффа» или «бывший стажёр» рассказывали, как Чонин «часто оставался один на один с разными важными шишками», как «ему привозили дорогие подарки без повода» и как он «был замечен входящим в отель с группой богатых мужчин».
— Есть инсайд: Чонин давно крутил романы со стаффом. Не только с хореографом. За это ему и соло-партии пропихивали.
— Говорят, он не просто разовые услуги оказывал — у него были «постоянные клиенты» среди продюсеров. И видео слили как раз те, кому он перестал быть нужен.
— Когда я был трейни, ходили слухи, что он переспал с Пак Джинёном, чтобы попасть в группу. Он ещё с подросткового возраста занимается проституцией!
Долго ждать раскола в фандоме не пришлось. Те, кто верил в теорию буллинга, теперь были в растерянности. Те, кто защищал Хёнджина, использовали новые слухи как «доказательство» того, что Чонин — «проблемный» и «сам во всëм виноват». Часть Стэй в ужасе отступала, не в силах выносить эту грязь. Другая часть, самая преданная, впадала в яростную защиту своей любой группы:
— Это видео вырвано из контекста! Вы не видите, что хореограф пристаёт к нему?
— Какие вообще есть доказательства у ваших инсайдерских высеров? Это просто грязные сплетни! Это травля в квадрате!
— Он жертва домогательств, а вы его ещë и обвиняете! Алло, люди, опомнитесь!
Но логика и факты проигрывали сенсации, они тонули в море грязи и «неопровержимых» доказательств, высосанных из пальца. Картина «невинной жертвы» треснула, уступив место гораздо более интересной для толпы истории о разврате, предательстве и лицемерии. Теперь весь образ Чонина, всегда бывший символом невинности и мягкости, насильно превратили в нечто пошлое и унизительное. Он больше не был милым макнэ Stray Kids. Он стал
шлюхой в глазах у общественности.
Для группы это стало новым, невыносимым уровнем кошмара. Если раньше они могли хоть как-то оправдываться или защищаться от глупых слухов о «буллинге». То теперь… как можно было защититься от совершенно бредовых, но не менее ядовитых обвинений в проституции? Как можно комментировать то, чего не было, но что уже живёт в умах у миллиона людей?
Ночью атмосфера в общежитии достигла точки замерзания. Никто не обсуждал слитое видео и грязные сплетни вслух. Но эти слухи витали в воздухе, не давая вдохнуть полной грудью.
Первым не выдержал Чанбин. Он не был человеком молчаливой ярости. Его гнев был громким, прямолинейным и разрушительным. Услышав из-за двери комнаты Джисона и Чонина приглушённый стон Хана, который, бледный как смерть, только что прочёл новую порцию «теорий» об их макнэ, Чанбин встал и вышел в гостиную. Он не сказал ни слова. Он подошёл к стойке с посудой, аккуратно расставленной Минхо, и одним резким движением смахнул всё на пол.
Грохот разбивающейся керамики прокатился по всему общежитию. Все моментально выбежали из комнат: встревоженный Чан, бледный Феликс, нахмуренный Сынмин, Джисон с красными от слёз глазами. Минхо вышел последним, его лицо ничего не выражало.
— Всё, — голос Чанбина дрожал не от страха, а от бессильной ярости. Он смотрел на осколки, словно видел в них отражение всего, что происходило. — Всё, ребята. Они… они теперь пишут, что он… что он сам…
Он не смог договорить. Слово «
шлюха» застряло у него в горле, слишком грязное, чтобы произнести его здесь, в их доме. Про их Инни.
— Я читал, — сдавленно сказал Джисон, прислонившись к дверному косяку. Он выглядел так, будто его вывернуло наизнанку. — Они… они переписывают всё. Каждую его улыбку, каждую слезу. Говорят, что видео — это… это доказательство его… доступности. Что он не сопротивлялся, — его голос сорвался на высокой ноте. — Как они могут? Его же чуть не изнасиловали в зале! А они…
Феликс молча подошёл к дивану, сел и закрыл лицо руками. Его плечи тихо тряслись. Он понимал. Он понимал лучше всех, каково это — когда твою боль, твою болезнь превращают в пошлый фетиш, в грязную сплетню. Но масштаб, направленный на Чонина, был запредельным. Это была не просто травля. Это было самое настоящее уничтожение, расчленение его личности на куски, которые потом выставляли на потеху толпе.
Чан стоял посреди комнаты, сжав кулаки. Лидерская ответственность, которая обычно заставляла его быть собранным, сейчас давила на него с такой силой, что казалось, вот-вот сломаются кости. Он не знал, что делать. Как бороться с этим? Можно подать в суд на уродов, которые распространяют клевету, можно выпустить официальное заявление от JYP с опровержением всего этого дерьма. Но слова… эти виртуальные чернила уже отравили всё. Они были в головах у публики. И самое страшное — они могли добраться и до Чонина.
— Где Хёнджин? — спросил Сынмин, оглядываясь. Его голос звучал устало и пусто.
Как будто в ответ из комнаты Хвана донёсся новый звук — не удар, а глухой треск, будто что-то крупное и деревянное сломалось. Все вздрогнули.
Минхо, не говоря ни слова, направился к его двери. Он не стал стучать, а резко толкнул её.
Комната была в полумраке. Настольная лампа была сброшена на пол, картины, написанные Хëнджином, разорваны. Но самое страшное было в центре. Хван стоял над обломками своего кресла. Он не рвал и метал, а методично, с пугающей сосредоточенностью, ломал его. Спинка была оторвана, обивка порвана, пластик расколот. Он просто стоял и дышал, его грудь ходила ходуном, а руки были в царапинах и ссадинах. На полу рядом валялся его телефон, экран которого был разбит. Видимо, он швырнул его сначала, а потом принялся за кресло.
Увидев Минхо на пороге, Хёнджин медленно поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз и пота, но в глазах не было ни капли облегчения. Там была только бесконечная, всепоглощающая ярость и такая боль, что смотреть было невыносимо.
— Они… — Хёнджин начал хриплым, сломанным голосом. — Они называют его шлюхой. Из-за меня!
— Что? — не понял сразу Минхо.
— Из-за меня! — Хёнджин крикнул, и его голос сорвался. — Не понимаешь? Если бы я не был таким мудаком в том эфире! Если бы они не начали эту херню про буллинг! Это бы не всплыло! Они искали грязь на него, чтобы оправдать свои теории, и нашли! Нашли это! И теперь… теперь они из этого сделали вот
это! Потому что я дал им повод!
Он ткнул себя пальцем в грудь с такой силой, что это должно было быть больно.
— Я разрушил его в их глазах дважды! Сначала сделал себя агрессором, а его жертвой. А теперь… теперь я сделал так, что они видят в нём
это! — Хван задохнулся, его тело содрогнулось от нового приступа рыданий, но звука почти не было, только хрип. — Он там, за стеной, наверное, читает, как его называют… И всë это из-за меня! Я должен был просто заткнуться! Должен был просто обнять его нормально! Но нет, я…
Он не договорил, схватился за голову, сжимая волосы так, словно хотел вырвать их с корнем.
Минхо подошёл и резко схватил его за запястья, заставляя опустить руки.
— Перестань, — его голос был низким. — Это не ты. Это всë тот урод Давон. И тот, кто это слил. И те, кто распространяет это. Отчасти ты идиот, да. Но не ты превратил его в… в это слово. Это сделали
они.
— Но я дал им повод! — выкрикнул Хёнджин, пытаясь вырваться. — Я показал, что с ним что-то не так! И они начали копать!
В этот момент в дверях показался Чан. Он посмотрел на сломанное кресло, на разбитый телефон, на искажённое болью лицо Хёнджина, и что-то в его собственном выражении лица сломалось. Маска лидера мгновенно треснула.
— Всё, — сказал Чан тихо, но так, что все услышали. — Всё, хватит. Мы все тут сходим с ума. Мы все виним себя. Я — за то, что недосмотрел за ним. Ты — за то, что не сдержался, — лидер посмотрел на Минхо. — Ты — за то, что не рассказал нам обо всëм раньше. Но… мы не те, кто пишет эти комментарии. Мы не те, кто оскверняет его боль.
Он обвёл взглядом всех, собравшихся в коридоре: плачущего Феликса, бледного Джисона, мрачного Сынмина и Чанбина, который всё ещё сжимал и разжимал кулаки у разбитой посуды.
— Он там один, — продолжил Чан, кивнув головой в сторону комнаты Чонина. — И он, наверное, слышит, как мы тут всё крушим. Слышит, как мы сходим с ума. И знаете что? Ему от этого не легче. Ему
в тысячу раз хуже. Потому что он видит, как его боль убивает нас. И он будет винить в этом себя. Скорее всего, он уже винит.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже Хёнджин затих, уставившись на лидера.
— Так что давайте… просто остановимся, — голос Чана дрогнул. — Хотя бы на эту ночь. Перестанем ломать вещи. Перестанем читать эту мерзость. Просто… будем здесь. Чтобы, если он вдруг вышел из комнаты… то увидел не руины, а нас. Пусть и сломанных, но всë же. Даже если мы не будем знать, что сказать ему… Мы всë равно будем рядом.
Это не было решением. Это была вынужденным смирением с масштабом катастрофы. Но это было всё, что они могли сделать.
Минхо медленно отпустил запястья Хёнджина. Тот безвольно опустил руки. Чанбин, тяжело дыша, начал молча собирать осколки посуды. Феликс поднял голову и вытер лицо. Джисон прислонился к стене и закрыл глаза.
Они не пошли к Чонину. Они боялись. Боялись, что их собственная боль, ярость и слёзы станут для него очередным грузом, который он взвалит на свои и без того сломанные плечи. Боялись увидеть в его глазах то, что читали в сети — стыд, который они не могли смыть.
Они просто остались. Сидели в полуразрушенной гостиной, в тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Хёнджина и тиканьем часов. Каждый в своём аду, но, по крайней мере, не в одиночку. Они ждали рассвета, который не обещал ничего хорошего, но должен был наступить просто потому, что так устроен мир. Даже когда этот мир становится абсолютно невыносимым.
*****
Ночь была холодной, ветер хватал за горло и пробирался под тонкую ткань худи. Но Минхо не чувствовал холода. Он чувствовал только адский пожар внутри, который требовал выхода. В его пальцах тлела сигарета. Только уже не электронная — обычная, дешёвая, с едким дымом, который резал лёгкие. Он не думал, что так скоро вновь вернëтся к этой забытой привычке.
Он затянулся глубоко, держа дым в себе, пока не закружилась голова. Затем выдохнул — густое, серое облако тут же разорвало ветром. Он смотрел не на огни города внизу, а в чёрную пустоту между ними. Его мысли были такими же хаотичными и ядовитыми, как дым от сигареты.
«
Шлюха».
Слово отскакивало от стен его черепа.
Как они только посмели? Как их жалкие, гнилые мозги вообще смогли произвести на свет такую мысль? Они же видели видео
… Видели этот ужас в глазах Чонина, этот паралич страха. И что они сделали? Взяли его абсолютную беззащитность и превратили в похабную сказку. Они просто
осквернили его травму.
Он вспомнил, как Чонин лежал на том диване в зале, связанный, с разбитым лицом, в разорванной футболке. Вспомнил, как его тело вздрагивало от каждого прикосновения, как в его глазах стоял ледяной ужас. Это был взгляд человека, готового умереть. И они, эти твари в сети, смотрели на это и видели… что? Соблазн? Согласие?
Наслаждение?
Ярость вскипала в нём с новой силой. Он с силой сжал сигарету, почти ломая её. Ему хотелось найти каждого, кто написал это. Каждого анонимного гада, спрятавшегося за аватаркой. Взять за горло и ткнуть лицом в экран, заставить смотреть на настоящие последствия своих слов. Заставить увидеть сломанное кресло Хёнджина, слёзы Феликса, пустые глаза Чана. Заставить увидеть комнату за стеной, где сейчас, наверное, умирает их макнэ.
Удушающая вина накрывала следом:
«Ты обещал не оставлять его. И где ты был все эти месяцы? Ты видел, как он медленно умирает. Видел его страх перед Давоном. И что? Ты молчал. Потому что он просил. Потому что ты боялся нарушить его хрупкое доверие. Идиот. Ты, весь такой принципиальный и надёжный, променял его безопасность на иллюзию контроля. Ты тоже его предал. И самым гадким способом».
Он снова затянулся, кашель рвал ему горло. Дым смешивался с паром от дыхания на холодном воздухе. Его взгляд упал на тонкую перегородку, отделяющую балкон от окна комнаты Чонина.
Что он там делает? Лазит по интернету? Но… он же не дурак, верно? Он же не будет читать всю эту дрянь?
Хотя… Это же Чонин. Он уже наверняка всë прочитал. Даже если он не специально искал всю эту грязь про себя, наверняка кто-то из «доброжелателей» присылал ему это. И как они доносили до него эту информацию? Теми же словами? «
Шлюха»?
Минхо представил, как это слово впервые попало в поле зрения Чонина. Как он, наверное, сначала не поверил, прочёл ещё раз, потом ещё. Как постепенно, строчка за строчкой, грязная ложь обрастала «деталями», «доказательствами», «инсайдами». Как его собственная память о тех ужасных моментах начала искажаться, заражаясь ядом этих предположений.
«А что, если я и правда…?» — эта мысль, посеянная тысячами незнакомцев, наверняка уже проросла в его израненной психике.
Он потушил сигарету о перила, резким, яростным движением. Зажёг следующую. Его рука дрожала. Он был беспомощен. Можно было подать в суд, можно было выпустить заявление от компании, можно было кричать на всех углах, что это ложь. Но это были слова против слов. А ядовитые споры уже уничтожили всё. Они жили своей жизнью. И как теперь защитить Чонина?
Минхо понимал, что самое страшное ещё впереди. Завтра. Послезавтра. Им предстояло выходить в мир. На интервью, на мероприятия. И журналисты, с хищными улыбками, обязательно спросят. Не прямо, конечно. Но они найдут способ. «Как вы относитесь к последним слухам в сети?», «Чонин-а, как ваше здоровье?» — и в их глазах будет читаться не забота, а пошлое любопытство. И Чонину придётся стоять и улыбаться. И любая его реакция будет разобрана на части и вписана в их грязные нарративы.
Он снова посмотрел на тёмное окно макнэ. Раньше он пошёл бы к нему. Постучал. Сел бы рядом в тишине. Или сказал что-то жестокое, но нужное. Однако… сейчас он не мог. Потому что что он мог сказать? «Не обращай внимания»? Это было бы насмешкой. «Я с тобой»? Это прозвучало бы жалко, когда весь мир обернулся против него. Его присутствие, его защита оказались никчёмными перед лавиной дерьма, которая обрушилась на того, кого он поклялся беречь.
*****
Чонин не спал. Он лежал на спине в полной темноте, уставившись в потолок, который в кромешной тьме казался бесконечно далёким и тяжёлым. Он не плакал. Слёзы просто закончились. Осталась только холодная пустота.
В его голове, поверх усталого гула, звучали обрывки фраз из интернета. Звучали их тона. Тон жалости — «бедный, его довели». Тон злорадства — «а я всегда знал, что он не такой уж невинный». Тон похабного любопытства — «интересно, сколько он брал за свои услуги?». И самый частый, самый пронзительный — тон уверенности. Уверенности в том, что они, незнакомцы, знали о нём какую-то «правду», которую он сам от себя скрывал.
Он не читал комментарии напрямую уже несколько часов. Но его предательский мозг сам генерировал возможные фразы, основываясь на том, что он успел увидеть. «Похудение — чтобы нравиться». «Не сопротивлялся — значит, привык». «Молчал — значит, было что скрывать». «Плакал — театр одного актëра».
Самое чудовищное было в том, что эта ложь находила крошечные зацепки в его собственных сомнениях. В том самом вопросе, который задал Хёнджин: «
Почему ты не отбивался?» Теперь на этот вопрос отвечали за него в интернете. И отвечали так грязно, так мерзко, что Чонина буквально выворачивало.
Он чувствовал своё тело — кости, обтянутые кожей, впалый живот, рёбра. Раньше он ненавидел своë тело за то, что оно было жирным, неидеальным. Потом — за то, что оно было слабым, осквернённым. Теперь… теперь он смотрел на него мысленным взором и видел то, что видели другие:
товар. Объект, который можно оценить, обсудить, опозорить. Его худоба была уже не его личной битвой, а публичным достоянием: «похудение для клиентов» или «последствия разврата».
Он слышал грохот из гостиной. Слышал голоса — сдавленные крики Хёнджина, твёрдый голос Чана, тихие всхлипы. Они все сходили с ума. Из-за него. Его история, его позор — ранили всех вокруг.
Он думал о Хёнджине. Не о том, который кричал на него, а о том, который сейчас ломал свою комнату. Которого называли агрессором.
«Из-за меня. Всё из-за меня. Сначала я сделал его монстром в их глазах. А теперь… теперь я сделал так, что они видят во мне шлюху, и он, наверное, думает, что это тоже его вина. Это замкнутый круг. Ад, который я создаю для всех».
Он видел узкую полоску света под дверью. Оттуда доносилась мëртвая тишина. Они все были там, за дверью.
Сломанные. Мысль выйти к ним, показать, что он ещё жив, вызывала у Чонина приступ паники. Что он мог сказать? Как посмотрит им в глаза, зная, что они, наверное, тоже читали это? Зная, что где-то в глубине, несмотря на всю любовь, у них мог закрасться ядовитый червь сомнения:
«А вдруг в этой лжи есть капля правды?»
Он не мог этого вынести. Быть объектом жалости было невыносимо. Быть объектом ненависти — кошмарно. Но быть объектом грязных фантазий и пошлых домыслов… это было за гранью. Это стирало его личность, оставляя только мерзкую тень, с которой анонимы в сети могли делать всё, что угодно.
Чонин повернулся на бок, прижавшись лбом к холодной стене. За стеной был балкон. Он знал, что там Минхо. Чувствовал едва уловимый запах табака, пробивающийся через щели. Раньше этот запах, этот знак стресса старшего, заставлял его чувствовать вину. Сейчас он вызывал только тоску. Даже Минхо, самый непробиваемый, дымил там в одиночестве, не в силах ничего исправить.
Он закрыл глаза, но тьма за веками была такой же густой, как и снаружи. Он был один в этой тьме. Со словами, которые стали частью его, как шрамы. Со стыдом, который теперь был публичным достоянием. С телом, которое больше не чувствовалось своим. И с тихим, леденящим ужасом от осознания, что этот кошмар — не сон. Он не закончится утром. Он теперь и есть его жизнь.
