Эндрю не должен знать

Летние каникулы были дерьмом. Во-первых, во всем была виновата жара. В доме в Колумбии так и не было ни одного чертового кондиционера, поэтому они сходили с ума от жары. Эндрю было хорошо: он поглощал мороженое тоннами. Хуже было Аарону и Нилу — первый ныл, что грохнется в обморок, а второй, что в такую погоду невозможно бегать. Если их нытье слишком доставало Эндрю, он уходил гулять один, и тогда Аарон с Нилом оставались страдать в одиночестве. Ныть без публики было не так весело, поэтому они утыкались в телевизор или играли в приставку, пытаясь пережить очередной тепловой удар. Во-вторых, скука убивала. Аарон готов был на стенку лезть из-за скуки. Не помогал просмотр детективных сериалов и даже игры с Нилом. Они никуда не ездили и только пару раз выбрались в «Райские сумерки». Эндрю с Нилом постоянно уединялись в комнате, и Аарон оставался один. И у него с собой не было даже учебников, чтобы скрасить скуку! Он уже проклял тот день, когда решил сдать все книги в библиотеку. В-третьих, он скучал по Кейтлин. Они иногда переписывались — короткие «Ты как» и «Порядок» — но это было не то. Пару раз он порывался ей позвонить, но отговаривал себя. Им обоим нужно было время. Ему нужно было все обдумать, осознать, чего он хочет от отношений с ней, и только потом снова с ней поговорить. И ей наверняка тоже нужно было время — понять, стоит ли он того?.. Так что он терпеливо ждал. В-четвертых, мучало ранение. Когда Нил по вечерам выбирался на пробежки, Аарон не мог к нему присоединиться: он все еще не вернулся полностью в норму. Ему разрешили вернуться к тренировкам не раньше, чем через два месяца. И теперь ему некуда было девать энергию, копившуюся внутри него. Но нарушать рекомендации врача не хотелось: на самом деле, он попытался однажды, и потом до вечера не мог встать с постели из-за разбушевавшейся боли в груди (Эндрю высказал ему, какой он идиот — разумеется, он сделал это). И наконец, в-пятых, чертовы панические атаки и гребаные кошмары. Он ненавидел это. Еще в больнице он думал, что после ранения у него наверняка разовьется ПТСР и Ичиро Морияма будет являться ему во снах. Но сломало его не ранение. Сломало его признание Эндрю — «без тебя я не справлюсь» — и внезапно возникшее воспоминание о мистере Хьюстоне. Отчего-то слова Эндрю и образ Хьюстона смешивались в его голове. Аарон знал: все дело было в том, что он солгал Эндрю. Он не рассказал ему о своем детстве, о том, что произошло с ним, когда ему было тринадцать. Он не рассказал ему, почему начал употреблять. Эндрю все еще ничего не знал, и Аарон начинал ненавидеть себя за это. Он знал, что Эндрю винит себя в том, что случилось, пусть они больше и не говорили об этом. Он винил себя, думая, что произошедшее этим летом сломало Аарона. Но, на самом деле, Аарон был сломан давным-давно; и если бы он был достаточно смел, чтобы рассказать об этом Эндрю… возможно, брат перестал бы винить себя. Ведь это началось еще до того, как Аарон и вовсе узнал о его существовании. Теперь же чувство вины съедало и Аарона. Он мог бы облегчить Эндрю жизнь, но отчего-то не мог заставить себя открыть рот. В глубине души он знал, что рассказ о его прошлом разбил бы Эндрю сердце. И чертов мученик все равно винил бы себя. Это был замкнутый круг. Аарону хотелось, чтобы все знали! Он почувствовал облегчение, когда рассказал обо всем Кейтлин. Теперь ему хотелось, чтобы Эндрю знал! Чтобы Никки знал! Чтобы даже Джостен знал! Пусть они все знают. Но он не мог. Если он увидит разочарование в глазах Эндрю — это его уничтожит. Еще хуже были сны с Хьюстоном. Уильямом. Они не были плохими — в тех воспоминаниях Аарону было почти хорошо. Он помнил: Уильям приносил ему комиксы и кормил мороженым. Аарон так любил мороженое! Но мама никогда не покупала его — у нее не было денег. Зато с Уильямом они после уроков шли гулять, и он отводил Аарона в кафе-мороженое, и покупал комиксы и даже фигурки из фильмов про супергероев. Однажды он даже подарил ему плейер. Потом, правда, его нашла Тильда; избила Аарона и продала дорогую вещь — ей не хватало на дозу. После таких теплых снов Аарон всегда просыпался в слезах. Потому что знал: тот, маленький Аарон, так мечтал об отце и почти нашел его. Уильям делал для него то же, что делали хорошие отцы для своих детей: дарил подарки, кормил мороженым, водил в парк аттракционов, обнимал за плечи, прижимая к себе, даря тепло. Но у взрослого Аарона не было отца и никогда не будет. Плакал он еще и потому, что помнил — пусть это редко снилось ему — что обычно бывало после таких прогулок. Он старался выбить у себя это из головы. И у него почти получилось. Ведь маленький Аарон так и делал: наслаждался прогулками, подарками, мороженым и объятиям. И потом отключался, когда нужно было расплачиваться. Он не думал о том, что происходило, закрывал глаза, отключался. Смотрел на себя словно со стороны и ничего не чувствовал. И убедил себя: оно того стоило. Стоило, стоило, стоило, повторял он про себя, когда Уильям вел его после прогулки к себе домой. Стоило — Уильям целовал его. Сначала мягко, словно пробуя, словно боялся навредить. Аарон старался не отвечать, но и не показывать, что ему мерзко. Потом, словно осмелев, Уильям целовал жестче. Усаживал Аарона на кровать и целовал, целовал, целовал. У Аарона сбивалось дыхание. Сколько панических атак он пережил вот так, пытаясь сдерживаться изо всех сил, было не сосчитать. Но Уильям, стоило ему услышать короткие вздохи Аарона, отчего-то воспринимал это как сигнал к действию. Он снимал с него футболку и укладывал на постель. Целовал его ключицы, потом спускался ниже. Он был нежен. Аарон его ненавидел. Это была его плата за мгновения счастья, и это было лучше, чем всегда находиться только с Тильдой. Мгновения счастья, часы ужаса. Но оно того стоило. Стоило — Уильям переворачивал его и вставлял в него пальцы. Сначала все ограничилось только ими. Аарону было больно, и он плакал, но потом научился сдерживаться. Если он плакал, Уильям снова целовал его и шептал что-то утешительное, а Аарон ненавидел звук его голоса и его поцелуи. Поэтому он научился не плакать. Только через несколько месяцев Уильям решился войти в него. Аарон не заплакал и не закричал. Он думал, что будет больно, но больно почти не было — он был слишком растянут. Он был почти рад: он не видел лица Уильяма, не слышал его голоса, только сосредоточенное пыхтение. Внутри него двигался чужой член, но Аарон умел отключаться. Это было не хуже, чем обычно. И, в конце концов, не это сломало его. Он научился жить с этим. Пусть даже ненавидел себя и свое тело, пусть даже знал, что все это — ненормально, отвратительно. Что он — отвратителен. Но оно того стоило, потому что Уильям обнимал его, говорил, какой он замечательный, и умный, и добрый. Говорил, что с ним все будет хорошо. Что он прекрасен и заслуживает самого лучшего. Потому что они обсуждали книги, которые читал Аарон, и они гуляли, и они ходили в кафе-мороженое. И у него почти что был отец. А потом все изменилось. Аарон взрослел и менялся. Он чувствовал, что становится сильнее. Он все еще не мог дать отпор Тильде — никогда не мог — но драться с одноклассниками стало проще. Он научился бить справа, потом научился бить левой. Пару раз Уильям помогал ему ставить удар — совсем как отец. Так что мальчишки больше не обзывались, а обходили его стороной. Аарон становился старше. И чем старше он себя чувствовал, тем сильнее отдалялся Уильям. Сначала они стали встречаться раз в неделю, потом раз в две. Уильям все реже целовал его. Они перестали ходить в кафе. И, наконец, Уильям сказал, что они больше не смогут видеться. Аарон позорно расплакался и просил, умолял его остаться. Уильям был нежен. Уильям утер его слезы. Уильям заверил, что любит его. Что никогда не забудет его. Но теперь им слишком опасно видеться. Что другие никогда это не поймут. Что им обоим будет плохо, если о них узнают. Я не могу заставить тебя так рисковать, шептал он, обнимая Аарона. Аарон верил и плакал у него на плече. Его не сломало то, что делал с ним Уильям, но он сломался, когда тот прекратил. Они больше не гуляли вместе, не говорили о книгах, не ходили в кафе-мороженое. Не было расплаты, но не было и счастья. Была лишь пустота. И ненависть Аарона к себе. Уильям бросил его — значит, Аарон был недостаточно хорош. Уильям пытался заменить ему отца, но не смог; Аарон был невыносимым ублюдком, и Уильям не выдержал. Тильда была права, он невыносим… Его невозможно вытерпеть. Отец бросил его, Уильям бросил его. Тильда его никогда не любила. И тогда Аарон сломался. И тогда он подсел на наркоту. Сначала это принесло облегчение. Он почувствовал счастье. Ему больше не нужны были прогулки, подарки и мороженое. Ему не нужны были объятия и добрые слова. Теперь ему нужен был лишь шприц. Теперь он приносил ему счастье. А потом была ломка. И были поиски наркоты. И были другие мужчины, которые трогали его. И снова — счастье, эйфория, охватывающее его после очередной дозы. Стоило ли оно того? Взрослый Аарон кричал: НЕТ. Но маленький Аарон не мог его услышать.

***

Жара была невыносима. Эндрю с Нилом, закрывающиеся в комнате, были невыносимы. Панические атаки и кошмары убивали его. Летние каникулы были тем еще дерьмом. И чем дольше они длились, чем страшнее была скука и чем чаще случались срывы, тем больше Аарон зацикливался и изводил себя. Раньше он мог отвлекаться на учебу и экси. Потом его здорово отвлекли Морияма и мафиозные разборки. Потом ранение. Но больше он отвлекаться ни на что не мог. И целые дни, проведенные в своих мыслях, заставляли его сходить с ума. Эндрю делал вид, что ничего не замечает. Хотя отчего-то Аарон не сомневался: брат знал и о кошмарах, и о панических атаках. Но упорно молчал, будто все было в порядке. Джостен делал то же самое. Иногда Аарон думал, что эти двое надеялись, что он сломается окончательно, и тогда они смогут слепить из него что угодно. Каким-то образом он каждый раз удерживал себя от окончательного срыва. Зажимал себе рот, чтобы не закричать. Кусал костяшки. Плакал безмолвно. Кричал безмолвно. Был чертовски тихим. Никогда не вредил себе до крови — отчего-то знал, что ее Эндрю так просто не спустит ему с рук. Держался изо всех гребаных сил и так надеялся, что оно просто уйдет.

***

Срыв случился очень глупо. Он мог бы случиться в «Райских сумерках», если бы какой-то придурок дотронулся до него. Он мог бы случиться из-за Эндрю, который просто сказал, что готов его выслушать. Он мог случиться из-за чего угодно! На самом деле, последнее, чего ожидал Аарон, так это то, что срыв случится из-за Нила. Это был один из душных вечеров, когда Эндрю ушел гулять, а Аарон с Нилом остались смотреть очередной детективный сериал. Сюжет был про кражу, безобидная история. И только мельком упомянули педофила. — Я помню одного такого, — фыркнул Нил. — Когда я еще был ребенком, какой-то мудак пытался пристать ко мне на улице. Мороженое купить обещал. Я чуть с ним не пошел. Но представил, что отец сделал бы со мной, если бы узнал, и отказался. Пожалуй, единственное хорошее, что сделал папаша — вбил в голову, что незнакомым доверять нельзя. Аарона бросило в дрожь. Мороженое купить обещал. Он отчего-то представил Уильяма. И Нила. Нила, лежащего на кровати, полностью раздетого, и Уильяма, ласкающего его. Нил был совсем маленьким, с голубыми глазами, испуганный. Он не кричал от страха. Он не шевелился. Он не пытался сбежать. Нил был ребенком. Уильям трогал его. Образ Нила исчез, вместо него появился Аарон. Как он добежал до туалета, Аарон не помнил, но его рвало несколько долгих минут. Сквозь шум в ушах он слышал, как Джостен звал его. Но даже мысль о том, чтобы открыть дверь, не приходила ему в голову. Он не помнил, сколько просидел так. Но его трясло, и он не мог думать ни о чем. В голове стучали только слова Нила: «Мороженое купить обещал». И слова Уильяма: «Ты красивый, Аарон». И слова Эндрю: «Мне было семь». Аарона снова вырвало. Эндрю было семь, и он знал, что что-то не так. Аарону было тринадцать, и он понятия не имел. Аарону было двадцать, и он все еще не верил. НЕТ! Нет, нет, нет! Это не могло произойти с ним. Только не с ним. Уильям любил его. Он заботился о нем. Он был ласков. Он не причинял боль… ЛОЖЬ. Отчего-то болело горло. Разве он кричал? Он молчал. Он не мог кричать. Он кричал: — Нет! Нет! Ему хотелось отключиться, ничего не понимать. Но он не мог. Темнота все никак не наступала. Он не мог остановиться. Он продолжал кричать. Щелкнул замок, дверь в ванную распахнулась. Эндрю ворвался внутрь и упал перед ним на колени. Схватил за плечи. Прошептал: — Аарон. Аарон сбросил его руки. Он ненавидел его! Ненавидел! Чертовы руки, чертовы касания. — Не трогай! Нет! Почему так сильно болело горло? Он не мог плакать. Нет. Нельзя плакать, иначе руки вернутся. Нельзя плакать, иначе вернутся звуки. — Аарон, мне нужно, чтобы ты дышал. Он дышал! Какого черта Эндрю говорит это, если он и так дышит! Он не дышал? Эндрю? Эндрю, не Уильям. — Аарон, давай. Пять вещей, которые можно увидеть. О, если Эндрю перешел на эти техники, то все дерьмово. Так же дерьмово, как это лето. И как ты сам, Аарон Миньярд, гребаный неудачник. — Аарон. Это Эндрю. Эндрю, не Уильям. — Что ты видишь? — Тебя. — Хорошо. Еще? Эндрю, не Уильям. — В…ванная. Дверь. Нил?.. Да, это был Нил. Он стоял за порогом и смотрел на Аарона с беспокойством. Нил, не Уильям. — Еще, Аарон. Ему пришлось сосредоточиться. — Шорты. На тебе шорты. Это было странно. Эндрю старался не носить незакрытую одежду. — Здесь слишком жарко, — сказал Эндрю на незаданный вопрос. Аарон кивнул и почувствовал, как его начинает чуть-чуть отпускать. Все еще Эндрю. Не Уильям. — Аарон, теперь четыре вещи, которые ты можешь потрогать. Эндрю не прекращал, хотя Аарон чувствовал, что успокаивается. Он попытался поднять руку, чтобы пригладить свои волосы, но дотянулся только до шорт. Шершавая плотная ткань. Нужно было купить шорты полегче. Он опустил руку к полу, почувствовал прохладу плитки. Эндрю протянул ему полотенце, и Аарон почувствовал ворсинки и постарался сосредоточиться на этом ощущении. Потом позволил полотенцу выпасть из рук. Нужно была еще одна вещь… Эндрю вдруг протянул ему руку и застыл в нескольких миллиметрах от ладони Аарона, словно спрашивая разрешения. Аарон медленно кивнул, не доверяя своим словам, и Эндрю осторожно переплел их пальцы. Четыре. — Теперь три вещи, которые ты слышишь. — Твой голос, — хрипло отозвался Аарон. — Вода капает. Шум с улицы. — Хорошо. Теперь запах и вкус. Пахло рвотой. И на вкус тоже была рвота. И еще пахло потом — от Аарона или Эндрю или обоих. — Меня тошнит, — прошептал Аарон. От запахов и вкуса ему было плохо. Паническая атака отступила, но теперь он совсем обессилел. — Я хочу помочь тебе умыться. Я помогу тебе подняться? — Спросил Эндрю, все еще не отпуская его руку. Аарон кивнул. Эндрю помог ему встать и аккуратно поддерживал, пока Аарон умывался и чистил зубы, пытаясь очистить себя от рвоты. Наконец, ему это удалось. С помощью Эндрю он добрался до дивана в гостиной. Брат снял с него футболку, всю пропахшую рвотой и потом. Аарон позволил себе лечь на диван и даже не вздрогнул, когда Эндрю укрыл его пледом. Горло болело, словно он кричал часами, и он знал, что говорить будет трудно. Его пальцы все еще чувствовали пальцы Эндрю, пусть даже тот уже убрал руку. Брат сидел рядом и ждал, пока Аарон уснет. Аарон смотрел на него, хотя глаза закрывались от усталости и болели от слез. Но ему нужно было удостовериться: Эндрю, не Уильям. Всегда только Эндрю.