Культ предков

      Ноябрьское солнце – робкое, несмелое – грело мне плечи, текло тусклым золотом по листьям миндального саженца, гладило округлые бока небольшого надгробия, играло в россыпи брызг. Мы с Олегом только закончили отмываться от земли и цемента, и вокруг нас всё было залито водой. - Красиво получилось, – с одобрением сказала Данка, протягивая мне чистое полотенце. – Спокойно. - Даже сам не ожидал, что так хорошо выйдет, – кивнул я, вытирая волосы. Получить в лицо пригоршней земли было не очень приятно, всё-таки Олег копал, как взбесившийся экскаватор, но я ему отомстил, нечаянно «плюнув» цементным раствором на лицо. Говорил же – сам справлюсь с заливкой! - Не верю, – Олег, прекратив вычищать ботинки, с насмешкой посмотрел на меня. – Ты это сколько лет обдумывал, Радо? - Много. Но одно дело представлять, а другое – сделать, – я вздохнул и потянулся за висящей на черенке лопаты кепкой. Данка шлёпнула меня по руке и всучила сухую футболку. Ну да, сначала, вроде как, следовало надеть именно её. – Я ведь не был уверен, что наша поездка в Россию окончится удачей! Двойной… – я пнул Олега коленом, тот ответил мне тем же, и Данке пришлось на нас шикнуть. Всё-таки кладбище было не самым подходящим местом для возни.       Я выбрал самый дальний участок, там, где виднелись поля и было побольше свободного места. К счастью, мне позволили захоронить вместо одной урны, на которую имелось разрешение, две. Нужная бумажка есть, бюрократия хоть для вида соблюдена, так чего переживать? Полако! Точно так же местная администрация отнеслась и к моему желанию сделать всё своими руками, не привлекая рабочих. Им же лучше – дёргаться не надо и лопатами махать не придётся. Красота! Пусть три придурка сами копаются в земле и возятся с цементом. Именно что три – Тияна с Борко с нами не пошли. Тётка и без того два вечера подряд проревела над урной, когда мы вернулись домой, да и вчера опять пустила слезу, а дядька не смог оставить жену одну дома. Вот и стояли мы втроём на кладбище, вместе. Так же, как и в Дягильске. - А миндаль зацветёт по весне? – спросил Олег, и я различил в его голосе надежду. - Обязательно. Тут земля хорошая, на ней всё быстро приживается, – я постарался придать голосу как можно больше уверенности. – Так что саженец спокойно переживёт зиму и обязательно зацветёт. Куда он денется-то? – я представил себе цветущий миндаль над красной плитой и усмехнулся. По закону подлости, в местной гранитной мастерской был только один вид красного гранита. Карельский… Я посчитал это последним подзатыльником судьбы и не стал противиться. Пусть будет карельский, раз уж столь многое было завязано на этом краю болот и дождей. Красивом, конечно, но всё же… - Ты же его ещё и цепями прикуёшь, чтобы точно никуда не делся, – фыркнула Данка. – Сколько раз у тебя этот саженец украсть пытались? Никогда не думала, что ты будешь лаяться с хабалистыми тётками на садовом рынке! Вообще-то, это моя прерогатива. Помнишь, как мы два года назад за тюльпанами ездили? - А нечего пытаться спереть мой саженец. Деньги и гречку у меня воровали, не хватало, чтобы ещё и предназначенный для родителей миндаль подрезали! – огрызнулся я.       Наверное, мне стоило вести себя чуть сдержанней, но попытка украсть предназначенный для посадки на кладбище саженец выбесила меня настолько, что я даже толком не помню, что именно пообещал ушлой тётке, положившей глаз на выбранное мной растение. Учитывая, с какой скоростью она смылась, это вряд ли было что-то цензурно-пристойное…       Я прищурился, прикрывая глаза от солнца, и подошёл к памятнику. Отмытые от земли и цемента ладони скользнули по нагретому камню, коснулись выбитых на нём символов. Гранильщик смотрел на меня, как на больного, когда я забирал плиту. Сербские кресты и кюн чыгъыу – балкарские символы восходящего солнца – чередуясь, обрамляли боковины, глубоко вгрызаясь в гранит, и почти сливались в единую вязь. Я не помнил, была ли мама приверженкой мусульманской веры, да и провоцировать сербов, выбивая на памятнике что-то откровенно исламское, было бы глупо, поэтому я нашёл в интернете подходящий балкарский символ, который подходил по смыслу к моей задумке. Потому что это тоже была часть меня – как бы я не презирал свою горскую родню, я никуда не мог деть половину кавказской крови. И не собирался, ведь это была кровь моей матери.       Я провёл пальцами по её имени, дотянулся до отца. Вьештица Саният и Вьештица Лазар. Я «дал» ей нашу фамилию, потому что хоть они и не успели пожениться, но для меня отец с матерью всегда были мужем и женой. И закон, прописанный в гражданском кодексе, был здесь совершенно не при чём. Саният, Санечка, сильная, стойкая… Четыре буквы «С» на высеченном на памятнике сербском кресте говорили именно о ней, а не про «Само слога Србина спасава».       Даты рождения и смерти я решил не ставить. Я не был уверен, что точно высчитал тот день, когда Леонид Морев убил Лазара, да и глупая это была идея, увековечивать день гибели. Ведь я знал – видел! – что они до сих пор ещё были, существовали, находились здесь. Я ощутил тепло маминых рук, услышал её голос, зовущий меня из ледяной смерти, видел улыбку отца, гордящегося мной, и всегда, с момента приезда в Дягильск, стоящего рядом, чуть поодаль, за плечом, у ворот, на борту лодки, охраняющего нас, живых и глупых детей… Всех троих. Олег, разглядев на фотографии смазанные силуэты Лазара и Саният, едва не разломился на куски и всю дорогу до гостиницы ехал, держа на коленях коробку с урной. Для него, обретшего новую опору под ногами после затяжного падения в безумие отверженности, явление моих погибших родителей стало чем-то сродни благословению. Одобрением и поддержкой, которые всегда были ему необходимы! Олег, кажется, пытался тайком разговаривать с прахом Лазара, что-то объяснять ему и благодарить. Я не вмешивался и вообще старался делать вид, что не замечаю этого. Не только потому, что не хотел смущать Олега своим вниманием, но и потому сам иногда ловил себя на том, что начинал рассказывать пластиковой урне о том, как прошёл день и что надо успеть сделать в Питере до возвращения домой.       Олег и в самолёт сам пронёс урну, сумев обмануть таможенников на досмотре. Данка придумала купить другой контейнер, похожий на цилиндр, содрать в спорт-магазине этикетку с банки с протеином, да ещё аккуратно, используя фен и горячую воду, запечатать крышку купленной в канцтоварах плёнкой. А наличие банки с порошковым белком у раскачанного громилы никого не удивило, было бы странно, найди таможенники у него в сумке что-то другое, вроде запечатанного томика подарочного издания стихов Бодлера и скатерти с народной карельской вышивкой. Поэтому их, как памятные сувениры о поездке, вёз я. И Бодлер стоял у меня в комнате, как напоминание о старушке с французским бульдогом, которая видела Лазара годовалым младенцем в зелёном чепчике и которую я, вляпавшись в историю семьи Захара Матросова, так и не догадался расспросить поподробнее о Катарине. Идиот забывчивый… Ничего, дедушку с бабушкой я тоже верну. Года через три, когда Протасов остынет, а я поднакоплю денег для новой поездки на историческую Родину. Тогда и старушку расспрошу, надеюсь, она дотянет до этого момента! - Раде, престани да грлиш надгробни споменик. Иди овде, – окликнула меня Данка. Я встал с корточек и подошёл к ней. Она протянула мне стаканчик с ракией, передала бутылку с одним из лучших творений Борко. Точно такие же стаканчики уже находились в руках у неё и Олега.       Я сжал пластик, и замер, не зная, что делать дальше. Что-то сказать? А что?! У меня не было слов, они пропали, закончились, как и мысли. Осталось лишь ощущения спокойной пустоты. - Почивајте, чича и тетка, и спавајте мирно. Хвала обојици за наше животе, – сказала сестра, и я благодарно ей подмигнул. Если бы не Данка, я бы так и стоял, глядя на памятник, миндальный куст и участок взрыхлённой земли, под которыми покоились две урны.       Мы выпили, я плеснул ракию на небольшой холмик земли, который скоро осядет, и тогда я выложу его камнями, привезёнными с Делиблатских песков. Мы выложим. Я, Олег и Данка. Это была идея сестры, и без её спокойной, тихой помощи, у меня вообще ничего бы не вышло. Без её удерживающей руки, без её заботы и понимания, способности кричать тогда, когда я не мог, и терпения – не каждый выдержит постоянный плач Ланы Дель Рей. Без Данкиного стремления помочь и спасти, я бы не пошёл вслед за Олегом к берегу Вуоксы и он бы утонул, утратив последние силы на борьбу, и не было бы тогда у меня крестника, а у Данки – жениха, с которым они идеально совпадают сколами и трещинами, пробоинами и шрамами. Тияна нарадоваться не могла на будущего зятя, и даже Борко, лишь уловив мой намёк, великодушно не стал испытывать на крепость избранника дочери, пытаясь давить, морально доминировать или докапываться. К кому другому он бы не был так снисходителен, ведь речь шла о Данке, единственной дочери, гордости семьи и самом светлом человеке из всех нас. Но… русский белый медведь, осторожно носящий Данку на руках, да ещё сумевший за полчаса воскресить старый ноут, который домовитый дядька уже собрался выбрасывать после восьми лет бережного хранения, пришёлся дядьке по душе. Да так сильно, что Борко устроил драку в кафане, когда кто-то из соседей сделал замечание о том, что Олегу следовало бы сначала выучить сербский, прежде чем переезжать в Белу-Цркву, и вообще для мужчины это позорно – жить в доме у своей женщины, а не везти её к себе. Потом и я добавил говоруну. За самого Борко, потому что он тоже пришёл в дом к Тияне, и даже Славу мы справляли не его, как положено, а нашу. Славу Вьештиц. - Почему ты не стал крепить к памятнику фотографии? – спросил Олег, отобрав у меня бутылку и снова налив в стаканчики. – Или у вас так не принято? - Принято. Просто… – я вздохнул. – У меня есть только одна фотография мамы. Не хочу, чтобы она смотрела на меня с надгробия, пусть улыбается с книжной полки, так будет лучше! Да и Тияна вряд ли сможет сюда прийти – увидит Саният на памятнике и снова начнёт реветь. Я уже даже не знаю, что сделать, чтобы тётка прекратила слезоразлив, она как на Лазара или маму посмотрит, так и начинает носом шмыгать! Скоро всё успокоительное дома сожрёт и до подвальных запасов Борко доберётся. А у нас Слава скоро, нам самим той ракии мало будет! - Мама слишком долго ждала известий о своих братьях, чтобы спокойно отреагировать на ту историю, что мы ей рассказали. И вообще, она твою маму до сих пор помнит, хоть и видела её всего один раз, – Данка огорчённо поджала губы. Кажется, она жалела о том, что мы, как ни старались урезать пересказ о путешествии в Карелию, рассказали Тияне слишком многое. Она была неглупой женщиной и легко догадалась о том, о чём мы пытались умолчать. – Для моих родителей Саният не чужой человек, ты должен это понимать! Да и материнскую солидарность ещё никто не отменял. - Да я понимаю, но всё равно не по себе становится, когда тётка посреди разговора со мной реветь начинает. Ещё и Слава скоро, она же наверняка всем рассказывать о нашей поездке примется, тогда её вообще не успокоим!       В этот раз к нам должно было приехать не особенно много народа, человек пять, не больше, да ещё Андрей с женой и Сашка. Как они могли не прилететь из России, тем более, когда появился такой весомый повод! Без помощи что Сашки, что Андрея, я бы вряд ли справился так легко и быстро. Черновой дал наводку на Саватеева и Панасюка, а без Андрюхи нам точно пришлось бы жить в машине, по три раза в день меняя место стоянки. Он теперь жаждал ответного гостеприимства, а Сашка и вовсе горел желанием посмотреть мне в глаза после того допроса у начальства, из-за которого он почти уверился в мысли о том, что лишится погон и отправится постовым на улицу. Как я и обещал ему – моя ракия была в полном его распоряжении! Так что наплыв родни не должен был стать проблемой. Тияна сама не хотела собирать весь табор, пригласив в этом году самых близких родственников. К тому же разместить восемь человек в нашем доме было куда проще, чем двадцать, как обычно. Тем более, что у нас появилась свободная комната, которую ещё не успели освоить Данка с Олегом. Я теперь обитал в бывшей кладовке, заблаговременно перебравшись туда со всем своим немногочисленным барахлом, и в планах на зиму числился снос стены между моей бывшей комнатой и комнатой Данки, чтобы они с Олегом могли свободно расположиться и жить в своё крупногабаритное удовольствие. Они – и тренажёрный комплекс, который подружки сестры привезли нам на прошлой неделе, заявив, что на складе вещдоков он не помещается, а этим двоим теперь точно пригодится. Ещё и насоветовали Данке чего-то, ведьмы, от чего она задумчиво краснела весь вечер и многообещающе поглядывала на Олега.       Мы тогда с ним долго слушали женский хохот, доносящийся с кухни, а сами пили пиво во внутреннем дворике и Олег каждые двадцать минут проверял, все ли следы помады он стёр с лица, потому что эти заразы, только заметив его смущение от пристального женского внимания, тут же принялись донимать парня «традиционными для сербов» объятиями и поцелуями в щёку. Какое счастье, что я теперь был таким «красивым», что от меня впору было прятать беременных женщин и детей, и поэтому участь стать тестером женской косметики меня обошла. Я долго пытался объяснить Олегу, почему он так сильно пришёлся по душе резвым сербским девушкам-полицейским, а он мрачно кивал и то и дело проворачивал на запястье браслет-брояницу, который ему подарила Данка.       Он вообще часто пытался дотронуться либо до него, либо до кипарисового крестика, которые действительно стали для него символами веры. Не его веры в бога, а нашей веры в него, в то, что он справится, сможет удержать живущее в нём чудовище и не дать ему даже надежды на то, чтобы вырваться наружу. Как тогда, когда мы с ним вечером шли встречать Данку из отделения, а перед нами вышагивала, чуть виляя бёдрами, женщина, за которой стелился шлейф «Яда». Блондинка… Я продолжал рассказывать Олегу о том, как мы с Данкой убегали по этой улице, спасаясь от пекаря, у которого спёрли два сдобных калача, следил за ним, а он дёргался, то ускорял шаг, то пытался остановиться, и всё время сжимал и разжимал кулаки, едва сдерживая себя от того, чтобы не нагнать и не ударить эту женщину, виновную лишь в том, что случайно выбрала смертельно опасные для неё духи. Ненависть к Анне пылала в нём почти так же ярко, как и к Захару.       Олег тогда смог сдержаться сам, справился, но стоило ему это разодранных до крови ладоней, рук, трясущихся ещё два дня, и боязни выходить на улицу. Я оставался рядом с ним, молча читал, пока он работал, или обучал его сербскому, за который Олег взялся с поразительным энтузиазмом, желая наконец заговорить с Данкой на одном языке. Постепенно мне удалось убедить его в том, что прогулка до магазина за йогуртом или сомуном не закончится катастрофой, и Олег, пусть и с опаской, предварительно залив в себя литра два успокоительного травяного настоя, стал выходить наружу. Он боялся не за себя, не за свою свободу, депортацию или возможные неприятности, которые должны были настигнуть его после срыва. Ему было страшно за других, за то, что он мог причинить кому-то вред. И пока Олег думал об этом, переживал за чужую безопасность, а не только за свою, я был за него спокоен. - Думаешь, они больше… больше не покажутся нам? – Олег, отпив глоток ракии, с надеждой посмотрел на меня. Ему явно хотелось услышать ответ, опровергающий его вопрос. - Когда будет надо, тогда и напомнят о себе. Постучат. Прикладом по броне, – я нервно хмыкнул, допил и протянул ему стаканчик.       В отдалении от нас, там, где граница кладбища размывалась старым полем, стояли двое. Я не мог их разглядеть, боялся даже чуть повернуть голову, потому что знал, что тогда они исчезнут, а я хотел их видеть, пусть даже они были нечётким отражением на краю зрения. Мне надо было знать, что они до сих пор с нами, и под начищенными до блеска сапогами теперь расстилается не выжженый камень, а добрая сербская земля. И что натруженные, уставшие женские ладошки теперь заботливо сжимают крепкие мужские руки. Рядом с Саният стоял офицер, каким Лазар никогда не был по званию, но являлся по духу, и в том, что он стал именно таким, была её заслуга, маленькой храброй медсестры военного госпиталя. Нашей с ним Санечки…       Я выпил, выдохнул, вытащил из кармана пачку папирос, задев гильзу с запиской, которую не смог не взять сегодня с собой. Я сделал то, к чему шёл семнадцать, а то и больше, лет. Можно было выдохнуть и жить, закрыв, по словам Данки, гештальт. Быть собой, а не копией Лазара, но… я уже не представлял себя другим, да и не хотел меньше походить на него. Не желал отказываться от того, что сделало меня злым и сильным, способным понимать чужие боль и сумасшествие, чужие страхи.       Один долг я выплатил, осталось до конца жизни платить другой – Данке и Олегу, один на двоих, и я был согласен на такую жизнь, потому что хотел даже и после смерти остаться человеком. Как Лазар и Саният. - Радо! – окликнул меня Олег. Я вопросительно глянул на него, и он с надеждой просил меня: – Ну, теперь-то, когда всё действительно закончилось, ты ведь перестанешь слушать свою любимую плаксу? - «Сабатон»? – предложила мне Данка, уважающая мощь и брутальность шведских воспевателей войны. – У них даже есть песня о Милунке Савич! - Размечтались, – фыркнул я, – Каждому своё, ребята. У вас есть вы, а у меня – американская красотка с размытыми моральными границами и шикарным голосом. Должен же я на что-то дрочить по ночам, перед очередной командировкой. Ничто из этого не остановит моё падение ! - Фу, какой ты вредный, - насмешливо скривилась Данка. – Ничего, я найду способ тебя переубедить. У нас впереди много-много лет, Радо, и ты начнёшь слушать нормальную музыку, пусть даже это случится тогда, когда ты станешь лысым старым дедом, похожим на морячка Папая! - Йо-хо-хо, - кивнул я, принимая подобный план на наше будущее. – И бутылка ракии. Олег, наливай!