Культ предков

      Я не стал повторять ошибок прошлого и в этот раз, отправившись на Валаам, наконец-то догадался отключить телефон. Данка сделала то же самое, на всякий случай – вдруг резвые дягильские полицейские смогли раздобыть её номер? Так что в половину десятого утра мы уже плыли на крошечном теплоходике, на четверть заполненном туристами и паломниками, которые пытались добраться до святой цели своими силами, без турагентств и гидов.       Серо-зелёная, тяжёлая вода угрюмо плескалась об обшарпанные борта, и на горизонте она сливалась с низко опустившимися тучами, готовыми пролиться холодным октябрьским дождём. Пока нам везло, и было сухо, но я не обнадёживал себя – если дождь мог пойти, то он пойдёт. И не важно, есть ли зонт и дождевик, всё равно придётся мокнуть.       Изредка становились заметны силуэты дальних островов, едва различимых в пасмурном мареве. Так мы миновали Воссинойсаари, на который истово крестились паломники, сокрушаясь о том, что самостоятельно никак не смогут добраться до притаившегося на острове Тихвинского скита. Учитывая, как рьяно богомольцы кидали за борт окурки и обёртки, матерились и кляли правительство, заодно желая анальных и адских кар соседям, я мог только порадоваться тому, что их свиные лапы не ступят на тихий остров. Судя по кривой ухмылке Олега, он считал так же. Данка же была занята любимым делом и не вслушивалась в бормотание наших попутчиков. Она фотографировала бесконечную свинцовую воду, желтовато-белые буруны волн, а заодно – наши с Олегом пасмурно-невыспавшиеся рожи. Мы проговорили с ним до утра, опустошая запасы кофе, но теперь я мог уверенно сказать, что кладбищенская расправа не оставила в парне того отпечатка, что позволяет размыкать границы допустимого и творить беспредельную жестокость, прикрываясь надуманной заботой о ближнем. Нет, его забота была искренней и продуманной, но от того не менее опасной для тех, кто мог навредить мне или Данке. В этом мы с Олегом были похожи. Или стали похожи – кажется, Данка оказалась права и я теперь представлялся парню неким примером, с которым он мог согласовывать свои действия. Ну, до сих пор мне удавалось избегать тюрьмы, кладбища и сумасшедшего дома, так что, наверное, из меня мог получиться не худший образчик поведения! Что же касается души и боли, о которых так беспокоилась Данка, первая из нас познавшая суть и последствия собственноручно совершённого убийства, в случае Олега всё так же было без изменений. Потому что у парня от души остались одни ошмётки, криво сшитые суровыми нитками Данкиной любви и моей опеки. И меня беспокоило именно это, а не переживания по поводу нарушения морально-этического табу.       Мы стояли на палубе и следили за тем, как впереди медленно появляется Валлаам, прорастая из сумрачного слияния воды и неба. Я ожидал увидеть потемневшие от времени деревянные срубы, упрямо отказываясь верить словам Олега о кукольном подобии храмового новостроя. Реальность оказалась куда интереснее. Возле пристани нас встретила Воскресенская церковь – краснокирпичная, старая, обрамлённая серым гранитом на входе, а вот за ней ярким цветом били по глазам восстановленные во время реконструкции строения, настолько чужеродно выглядящие, что казались вырезанными из глянцевого журнала картинками. Мы не стали задерживаться там, всё равно толпа паломников лишь мешала, и, купив карту острова, направились по Главной Монастырской дороге в Валаамский музей. Я рассудил, что именно в музее должны были обитать наиболее доверенные монахи с хорошей памятью и долгой выслугой лет, что давало мне шанс найти живого свидетеля пребывания Лазара на Валааме. Данка щёлкала фотоаппаратом, уделяя своё внимание пейзажу и практически игнорируя местные святыни, к которым мы иногда всё-таки сворачивали. Глупо было вовсе пройти мимо них, раз уж мы оказались на острове! Часовня Моления о Чаше и Гефсиманский скит – лубочно-яркие, расписные, сказочные и нарочито «русские», оставили сестру равнодушной, а вот Поклонный крест у скалы Елеон заставил нас задержаться минут на двадцать, пока Данка не нашла нужный ракурс и не сняла настолько тягуче-депрессивный кадр, что мне захотелось напиться, как только я его увидел на экране фотоаппарата. - Русский фильм? – спросил я, отдавая ей «Пентакс». - Он самый, – кивнула она. – Встань рядом – твоя рожа идеально сочетается с видом на залив, – и осторожно чмокнула в щёку, аккуратно попав губами между швов.       Я не стал спорить с сестрой и покорно встал рядом с каменным крестом, опираясь на зачехлённую лопату. Я не смог оставить её в доме и привёз с собой, неся всю дорогу заброшенной за плечо, как автомат. Ремень был удобным, не давил, не оттягивал, и лопата ощущалась за спиной, как родная. Собственно, она такой и была.       По пути в музей Олег рассказывал нам то, что знал о Валааме и его окрестностях – о том, что происходило здесь в годы русско-финнской войны, до начала которой Валаам подчинялся Финской Православной церкви, о бомбёжках и репрессиях против священства и насельников, и о том, как в годы финской оккупации, когда белоголовые строили в Карелии концлагеря, святые отцы радостно возводили и освящали церкви, заботясь лишь о возвращении веры на большевистские земли. Участь пленников их не интересовала. Рассказ походил на тот крест – гранитный и тяжёлый – и никак не вязался с нарочитой блаженной безмятежностью часовен и церквушек, наводнивших остров. - А ты очень много знаешь об этих местах. Ладно, Дягильск – малая родина. Питер – вторая столица, тоже понятно. Но Валаам?! – я уважительно посмотрел на Олега, когда он закончил краткий – минут на сорок – рассказ о святом острове. - Я… я вообще многое читал про, как ты выразился, малую родину. Ну, про Ленобласть и то, что было тут раньше, со времён Новгородской республики, – признался Олег, почему-то смущаясь, будто я застукал его на чём-то горячем. – Мне… я думал, что мне никогда отсюда не выбраться, вот и… - Покушао си да волиш ову земљу, зар не? – спросила Данка, понимающе глядя на парня. - «Волиш»… это же значит «любить»? – он смутился ещё больше. Ага, значит, у них и до изучения этого слова дело дошло. Я довольно осклабился, наблюдая за Олегом с Данкой. - Тачно, – кивнула сестра. - Да, я… Мне казалось, что если я стану частью истории такого важного места, то и в моём существовании будет иметься хоть какой-то смысл. Я хотел узнать, найти что-то… хорошее в ней! Что-то… не знаю, благородное?.. Красивое? - Получилось? – мне тоже стало любопытно. - Бесконечная война в стремлении выжить – это благородно? - Нашёл, кому этот вопрос задавать! Посмотри на меня и поймёшь сам, – я засмеялся, хлопая его по плечу. Олег вскинулся, возмущённо посмотрел на меня и заявил так безапелляционно и уверенно, что мне стало как-то не по себе: - Значит, да! И… и перестань уже считать себя кем-то более сволочным, чем ты есть на самом деле. Ты же сам видел, в чём заключается благородство и каким оно бывает! И да, на тебя я не раз смотрел, и на Лазара тоже, и поэтому знаю, что говорю!       Я прекратил ржать и полез в куртку за папиросами. Почему-то слова Олега показались мне чем-то слишком личным, словно я в очередной раз углядел то, что не предназначалось для моих глаз. Его мнение, конечно, было очень лестным и его насквозь пропитывали одобрение и преданность, но я до сих пор не знал, как мне надо себя вести при подобных проявлениях Олеговой привязанности. Быть идолом я, всё-таки, не привык...       Наконец мы добрались до музея и его строение возместило все мои страдания, вызванные схожестью русской и сербской политики в отношении церковных построек. Белоснежное каменное здание хоть и было построено в начале двадцать первого века, но не резало глаз своей яркостью и откровенной новизной. Оно походило своими формами на средневековые крепости – я был вместе с Андрюхой в Рязанском Кремле, и именно его мне напомнил Свято-Владимирский скит, внутри которого и разместился музей. Высокий, стройный, белоснежный, как готовая распахнуть крылья морская чайка...       После получаса бесполезных разговоров с местными работниками, которые вежливо слали нас «помолиться», нам удалось найти пожилого, но ещё бодрого дедка-служку, согласившегося выслушать нас и поговорить. - Тридцать лет, значит? – протянул он, оглаживая жиденькую бородку. Мы стояли возле угловой башни, где и отловили монаха, и над нами уходила вверх гладкая стена, увенчанная тусклым золотым куполом. Дедок смотрелся на её фоне пятном сажи, размазанным и полустёртым, который так и не смогли до конца смыть вечные карельские дожди. – Так тут работников таких старых и не осталось, почти все, кто есть, в начале девяностых сюда приехали. Вряд ли кто-то мог твоего родича видеть. Тем более – запомнить. Сам понимаешь – столько лет прошло… - Понимаю, – кивнул я. – Но, может, какие-то записи сохранились? Тут ведь реставрация в восемьдесят седьмом году шла, может, он не просто так тут находился, а... не знаю, по хозяйству пару дней помогал, вот его и внесли в какой-нибудь реестр подсобных рабочих! - Записи? Конечно сохранились, как без этого! Только никто тебе в них нос сунуть не позволит, – старик насмешливо фыркнул. – Ты сходи в Казанский скит, до него далеко, конечно, километров шесть по дорогам, так там отец Зосий служит, он вроде бы с первой миссией на Валаам приехал, сможет помочь. Он у нас жалостливый, всем убогим помогает и по именам помнит. Даже тех, кого пару часов только и видел. Каждый год на Рождество Христово и Пасху письма рассылает, и не лень ему их писать... А если нет, так его служка тебе что-нибудь подскажет, он здесь тоже уже немало лет живёт. Только ты к отцу Зосию один подходи – девка ваша уж больно нескромно смотрится, он и прогнать может. - Как это – нескромно? – я обернулся к Данке, недоумённо оглядывая её. Прямые джинсы, тёмные кроссовки, на голове – палантин, защищающий от холодного ветра, а заодно соответствующий требованиям святого места. Это дома, в Сербии, женщины могли заходить в церковь свободно, не напяливая нелепые переднички, имитирующие юбки, и не заматывая волосы. Какая богу разница? Они к нему душой приходили, а не телом! - Да лицо у неё… – старик снова потеребил бороду. – С такими глазами не богу молятся, а о блуде всяком думают! - Она полицейская, – чуть более резко, чем следовало, ответил я. – Единственный блуд у неё с квартальными отчётами по задержанным случается! - Ага, вижу я этот… «квартальный отчёт». Чем только родители в детстве кормили, раз вымахал такой огромный. Этими, как их, ГМО, что ли? – монах оглядел Олега и вдруг брезгливо сплюнул. – Вот приезжают такие на святое место, а потом в гостиницах простыни перестирывать приходится и мусор всякий срамной выметать! Зачем только открыли их, блуд один теперь везёте сюда… – и, продолжая брюзжать, старик развернулся и ушёл, оставив меня зло смотреть ему вслед, цепляясь за ремень лопаты. - Узнал что-то? – Данка сразу поняла, что разговор с дедком не задался. - Узнал, – ответил я, давя в себе негодование. – Зависть – дерьмовое чувство. Ладно, пошли в Казанский скит. Там вроде бы какой-то старый Зосим… - Зосий, – меланхолично поправил меня Олег, прекрасно всё слышавший и тоже теперь старающийся не показывать раздражение, вызванное словами монаха. - Ну, Зосий! Он тут со времён первой миссии ошивается, может, вспомнит отца. Или вспомнит того, кто может помнить Лазара. Надо поторапливаться – до скита идти и идти, а трамваи по Валааму ещё не ходят, – я махнул рукой в сторону дороги, уводящей прочь от музея. Олег достал бумажную карту, купленную в лавке у Воскресенской церкви, всмотрелся в неё и тяжело вздохнул, прикинув путь. Шесть километров по лесным тропкам явно пришлись не по нраву городскому пижону. - Ну, пошли. Главное в военную часть не забрести, а то мы тут надолго застрянем. - Шта војска ради овде? Је ли ово место где се обучавају борбени монаси? – удивилась Данка. – У име Оца и Сина и Светога Духа – митраљеском ватром по непријатељима? Или науче посебан стил борбе са кадионицом? - Здесь расположена особая радиотехническая рота ПВО, – пояснил Олег. – Так что святые отцы освящают ракеты и защищают молитвами границы страны. Это шутка, Данка. Мы пока что до такой ереси не докатились, – тут же поспешил добавить он, увидев, как загорелись её глаза. - А коме је пало на памет да у војску уведе храм на надувавање? – засмеялась она. – Ускоро ћете измислити подводну капелу на надувавање, која ће пливати иза подморница, дајући непријатељу лажни радио сигнал! - Подморница… это кто? - Подлодка, – пояснил я, тайком закуривая. – Ладно, двигайте ногами, пока по нам залп из какой-нибудь святой пушки не зарядили. Мы, кажется, и тут выделиться сумели!

***

      Наша прогулка закончилась через два часа, когда мы наконец добрались до Тростяного залива, где и располагались Казанские скит и церковь. Они тоже являлись новостроем, к тому же законченным лишь в прошлом году, и мне казалось, что в таком месте мы ничего не найдём и ничего толкового от Зосия не услышим. Я утешал себя тем, что мы совершили неплохую прогулку и моя нога, поутру болевшая, вроде бы перестала напоминать о себе при каждом шаге.       Походив возле небольшой церкви и заглянув внутрь, мы не обнаружили никого живого и Данка предложила пройти к пристани, с которой открывался прекрасный вид на соседние острова. Она хотела сделать ещё несколько фотографий, а я надеялся собраться с мыслями и решить, куда нам теперь идти и что делать. Мы зашли за церковь и неспешно двинулись к новеньким мосткам, ещё не утратившим желтоватый цвет свежего дерева. - Это место вызывает у меня фантомную зубную боль, – пожаловался я Олегу, когда Данка убежала вперёд, к краю причала, сжимая в руках «Пентакс». – Не святой остров, а парк развлечений! Это ощущение схоже с тем, как если бы я съел какую-то химическую сладость вроде поддельного зефира! У меня племянники его любят, пробовал пару раз. Им хорошо, а мне плеваться с него охота. Мне! С еды!! - Угу, – кивнул он. – Мрежицы лучше. Их, хотя бы, много, а этого зефира в пакете – кот наплакал! На пару чашек только хватает... Радо, смотри, там кто-то у берёзок стоит, – он вдруг ткнул пальцем в дальний край берега, где под деревьями, возле воды, действительно виднелась человеческая фигура. В первый миг из-за длиннополой рясы я едва не принял неизвестного монаха за офицера, и сердце, радостно пропустившее удар, почти сразу застучало разочарованно и ровно. – Может, это и есть Зосий, просто... это... - Поссать отошёл? - Помолиться! - Может быть… Эй! – я устремился к нему, оставив Олега стеречь Данку. – Эй, уважаемый… Или как там, святой? – я махнул рукой, привлекая внимание монаха. Он смотрел на меня, цепляясь за висящий на груди крест, и что-то беззвучно шептал. В блёклых старческих глазах мешались страх и радость. Я удивился – неужели к старику так редко заглядывают, что он обрадовался обычным туристам – но останавливаться и выяснять причину столь странной реакции не стал. Подойдя к монаху, я открыл было рот, чтобы задать вопрос про отца, но старик опередил меня и подал голос первым: - Лазар? – спросил он, а затем вдруг упал передо мной на колени. – Ты приехал ко мне, Лазар… Я так ждал! - Ты охерел? – вырвалось у меня, когда священник попытался обнять мои колени. Искривлённые артритом пальцы дрожали, а по покрытому морщинами лицу текли слёзы. Я даже не сразу понял, как именно монах назвал меня, мне было достаточно его неадекватного поведения и попыток поцеловать мои ботинки. – А ну, живо встань! - Лазар, – просипел старик, глядя на меня с болезненной нежностью. – Я уж и не надеялся увидеть тебя! Столько лет прошло, а ты всё такой же…       Только тогда до меня дошло, чьим именем назвал меня старик, и кем он должен быть, раз «узнал» меня. - Здравствуй, Милош, – выдавил я, глядя на своего родного дядьку. На того, по чьей вине Лазар отправился в тюрьму. На наркомана, ворюгу, алкоголика и убийцу собственных родителей.       Осознание, понимание того, что сделал отец, слишком поздно пришло ко мне. Я напрасно слепо поверил в его слова о «двух днях размышлений на острове», даже не подумав о том, что он мог не написать Саният всей правды. Лазар ведь упомянул в своих письмах Милоша, лишь когда описывал разговор с Ловягиным на пороге сторожки, а до этого хранил полное молчание, ни словом, ни намёком не сообщая о нём. Вот, значит, что на самом деле сделал Лазар – увёз его на Валаам, спрятал среди возрождающихся руин, приставив к делу под присмотром суровых святых отцов. А моего отца ещё смели обвинять в убийстве собственного брата! - Да, лет прошло много, – голос сел, и я едва не начал хрипеть. – Почти три десятка. - Я не считал, – со слабой улыбкой сказал мне человек, в чьих чертах я не мог обнаружить ни единого сходства с отцом. Может, потому что я не хотел находить ничего, что роднило бы нас. – С тех пор, как ты привёз меня сюда, моя жизнь стала искуплением моих грехов. Точнее, попыткой их искупить, потому что… – он замолчал, перекрестился, рвано и быстро, и я едва сумел удержать себя от того, чтобы не ударить его по руке. Почему-то сотворённое им крестное знамение показалось мне кощунством сродни тому, как если бы Милош плюнул на могилу Лазара. - Напомни мне о своих грехах, Милош. Так много лет прошло… – я достал из кармана пачку папирос, едва справляясь с руками, чтобы они не тряслись, и закурил. Милош смотрел на меня с умильной радостью, будто наблюдал за чем-то долгожданно прекрасным. А я хотел лишь знать одно – соврал Панасюк, или нет. Неужели, отец доверился ему и действительно рассказал на допросах всю правду? - Не думаю, что ты забыл о том, что из-за меня погибли наши родители, – с тяжёлым вздохом произнёс он. Я вздрогнул, палец сорвался с колёсика зажигалки и я едва не уронил её на прибрежную волглую землю. Чёрт, Панасюк всё же не соврал... – Скажи, Лазар, ты… навещаешь наших отца и мать? - Только недавно приходил к ним, – ответил я, ни капли не соврав. - А я так и не могу навестить родительскую могилу. Ты ведь запретил мне… - Тебе нечего там делать. Ты уже ничего не сможешь изменить, а мёртвые на кладбище слышат живых точно так же, как и в церкви, – отбрил я, крепко сжимая картонную гильзу. - Ты говорил то же самое, когда мы прощались, Лазар. Да, ты совсем не изменился… Хотя нет. Война тебя изменила. До того, как ты ушёл в армию, ты был совсем другим! - Мальчишки с ружьями долго не живут, им приходится взрослеть, чтобы выжить, – я затянулся, надеясь, что поперхнусь дымом и задохнусь. Сердцебиение то замедлялось, то ускорялось настолько, что начинала кружиться голова. Резко заболели лицо и бедро, будто у меня разошлись швы и открылись все раны. Мне казалось, что я истекаю ржавчиной, гнилым старьём, гноем болотного омута прошлых грехов и преступлений. - Я не помню… Тебя ранили на войне? – он потянул руку к моему лицу, и я едва нашёл в себе силы, чтобы не отшатнуться. - Да, – ответил я. - Я забыл… почти забыл, как ты выглядишь, даже во снах твоё лицо стало размытым, как потускневший образ, а только увидел тебя, идущего ко мне, так сразу и узнал, – Милош улыбнулся, демонстрируя старые пожелтевшие зубы. – Зачем ты здесь, Лазар? Неужели только для того, чтобы повидаться со мной? - Чтобы тоже вспомнить. О том, как мы приехали сюда, – мне показалось, что я нашёл правильные слова для того, чтобы узнать недостающую частичку правды. Данка не ошиблась, когда говорила о том, что я готов пойти на всё, лишь бы докопаться до истины о своём отце. - Сейчас это кажется забавным, – закивал Милош. – Пойдём к воде. Она успокаивает. Я часто прихожу сюда, молиться в церкви мне не нравится. Она слишком новая, в ней нет памяти!       Мы встали на кромке воды, и весь остальной мир, по-осеннему яркий, пропал. Остались только тяжесть волн и неба. Схожесть и различие, как у двух братьев, один из которых умер, а другой остался жить. Один из которых был человеком, а другой сначала мразью, а затем – святым. Только святость эта пахла так знакомо… Ладан, зажжённый на краю болотной трясины. - Ты нашёл меня на старой лодочной пристани. Разбудил пинками, я даже не сразу тебя узнал, – заговорил Милош, нервно перебирая истёртые чётки. – Какой-то чужой человек в солдатской форме бил меня сапогами, и я поначалу принял тебя за дезертира. В городе ходили слухи, что на островах Вуоксы прячутся сбежавшие из воинских частей солдаты, и я сначала решил, что ты – один из них. Мне стало страшно, а потом я узнал тебя и мне стало ещё страшнее. Ты не кричал, не ругался на меня, просто молча бил. А когда я начал плеваться кровью, ты сбросил меня в воду, чтобы я пришёл в себя, а потом начал допрашивать. Именно так – будто ты был судьёй, а я отвечал пред тобою. И каждый раз, когда я пытался оправдаться, или сказать что-то не то, уходя от ответа, ты снова бил меня. Ты вытянул наружу всю правду. О том, какую «дурь» и у кого я покупал, как влез в долги, как украл лекарства у мамы, как папа пытался вернуть их… Как хоронили родителей, а я не пришёл, потому что подыхал от ломки там же, на лодочной станции, оба раза, – голос старика задребезжал, будто он был готов вот-вот расплакаться. – Ты выслушал меня, а затем отволок домой и запер. Я… я думал, что ты убьёшь меня. Я даже надеялся на это! Но ты молчал и словно не замечал меня, думал о чём-то. После ты взял меня за шкирку и повёл в гранитную мастерскую, где заказал надгробие для папы с мамой, потому что у них ничего не было, лишь табличка на палке. А потом… я показал тебе дорогу к их могилам, и ты долго сидел рядом с ними, бесконечно курил и все вокруг, кажется, пропиталось запахом твоих папирос. И каждый раз, когда я пытался поговорить с тобой, ты делал вид, что не слышишь меня. Я помню, той ночью тебе снились кошмары. Ты кричал, ругался на каком-то чужом языке, а когда проснулся, то попытался найти автомат, перевернул полдома, и до утра просидел у окна, с топором в руках, выглядывая кого-то. Мне было страшно так, как не было никогда! Даже когда я едва не умер от того, что мне вогнали грязный «винт», мне и то не было так паршиво, как в ту ночь. Я звал тебя, кричал, ругался, но ты не слышал меня. Я… испугался, – Милош вдруг всхлипнул и вновь заплакал. – Я начал молиться, так, как учила мама. И тогда ты засмеялся, Лазар. Ты сидел у окна, прячась в темноте, я видел только твои глаза и слышал смех. Тихий, злой, такой страшный… Он снится мне до сих пор. Ты прекратил смеяться лишь когда закричали первые петухи, и сказал мне: «Не прощу». А наутро ты привёл меня на пристань, договорился с рабочими, приехавшими с Валаама за продуктами, и привёз меня сюда. Я плохо помню тот день – меня лихорадило, хотелось лечь и сдохнуть, но ты тащил меня вперёд, когда за шкирку, а когда и на своей спине. Мы скитались по острову, ты пытался найти кого-то и о чём-то договориться, мы ночевали на улице, в разбитой телеге, среди пустых мешков. Было очень голодно, мы не взяли никакой еды, а потом ты привёл меня в отстраивающийся Спасо-Преображенский собор и до обеда пилил на козлах брёвна, потому что за это тебе пообещали две миски каши. Я хотел помочь, но ты не позволил. Да я бы и не смог, отвык работать... А потом, когда мы поели, ты попрощался. Ты сказал, что я должен буду жить здесь, на Валааме. Жить так, чтобы ты меня не видел и не слышал, чтобы я не думал вернуться на землю, а работал и приносил хоть какую-то пользу, раз меня угораздило родиться таким дерьмом. Ты сказал, что… – он задохнулся, сжал ладонь на своём горле, будто что-то мешало ему дышать. - Что я не смогу тебя убить, хотя ты не достоин жизни, – тихо проговорил я, понимая мысли своего отца и то, что двигало им, когда он принял решение спрятать Милоша здесь. Бывшие дружки искали бы его брата, чтобы затребовать долги или убить, а сам Милош в любом другом месте снова мог сорваться и взяться за старое. Да и слишком велика была боль за погибших родителей. Но Лазар не смог причинить вред своему брату, последнему, кто остался от его семьи. Кто эту семью и уничтожил. Ему было больно видеть Милоша, но единственное, что он смог сделать – так это поколотить его. Не больше... - Ты вспомнил? - Я понял. - Теперь ты убьёшь меня? – с какой-то странной надеждой спросил Милош. – Ты ведь для этого приехал?! - Нет, не для этого, – я покачал головой, с тоской глядя на соседний, безымянный для меня остров. Хотелось уплыть на него и закричать изо всех сил. Так, чтобы лёгкие порвались и кровь выплеснулась наружу. – Я лишь хотел повидаться с тобой напоследок. - О чём ты говоришь, Лазар? - О том, что мне пришло время уходить, – проговорил я и, заглянув в подслеповатые глаза Милоша, добавил: – Навсегда. - Скажи, ты ведь… настоящий? Тридцать лет прошло, а ты совсем не изменился, ты же мне не кажешься? – моляще спросил он, цепляясь за мою куртку. Я положил ладонь на его запястье, сухое и костистое, и чуть сжал. - Настоящий. Просто теперь мне пора. - А мне… мне что делать? – растеряно спросил старик.       Я медленно положил ладонь на седой, начавший редеть затылок и произнёс, отпуская от себя сомнения и сожаления, злость и зависть, которые терзали меня после разговора с Панасюком: - Живи мирно, Милош. И… да. Раз в год можешь навещать могилы наших родителей. Помнишь, когда у тебя день рождения? Помнишь, в какой день они дали тебе жизнь? Приходи к ним, говори им спасибо.       Кривая ухмылка исказила моё лицо, и без того изуродованное, и я поспешил уйти, шагая по кромке воды. Ноги дрожали, пальцы свело на ремне, удерживающем лопату, и я почти ничего не видел перед собой. Всё плыло и качалось, меня начало тошнить, но как только я заметил стоявших у причала Данку с Олегом, то муть пропала, и я снова смог нормально дышать. Я прошёл мимо них, направляясь прочь от залива и церкви, и они оба молча последовали за мной. Когда мы удалились прочь на достаточное расстояние и скит скрылся за багровеющими кронами деревьев, я остановился, сгрёб Данку и крепко обнял, пряча лицо на её плече. Ей я мог показать, насколько мне плохо. - Превише је болно за мене, – прошептала сестра, говоря за меня те слова, что я никогда не смог бы произнести. Она невесомо обняла меня, а потом сжала руки, пряча и укрывая в своих объятиях, повторяя мне на ухо одно и тоже слово. Больно. Кажется, это был первый раз за все годы нашего родства, когда я был рад тому, что Данка выше меня ростом.       А затем мне на плечи опустились тяжёлые ладони, чуть сжали, немного несмело, неуверенно, но крепко и надёжно.       Наверное, в тот момент я, несмотря ни на что, был по-настоящему счастлив и спокоен. Потому что был не один…

***

- Так, а это что ещё за херня? – зло процедил я, когда свет фар выхватил припаркованную возле ворот машину. Не было никаких сомнений в том, к кому именно приехали названые и нежданные гости! - Может, повернём обратно? – тут же насторожилась Данка. – Мы можем и в машине одну ночь провести. - Можем, – согласился я и уже было дал задний ход, но меня остановил Олег. - Это Протасов. - Ты уверен? - Полностью. Это его машина. Он на ней и к озеру приезжал, я заметил, когда мы из дома вернулись. Вряд ли бы и сейчас он приехал на собственной тачке, задумай что-то плохое. - Логично. Ну, ладно, пообщаемся с господином полковником! - Мы с тобой! – тут же загорелась боевым задором Данка. – Хеј, Раде, где вучеш руке? Олег, узми му лопату. Престаните да стварате свакаква курац. - Да пусть берёт, – попытался заступиться за меня Олег. - Нема шансе! - Да ладно тебе, – я попытался отмахнуться от сестры, но она была непреклонна. - Недостају ли вам невоље у животу? Престаните да се претварате да сте "Улични Пси" са карелским нагласком! Раде, уморан сам да се плашим за обојицу – ко ће први да се разбије, а ко да урони у дубља срања! - Хорошо, хорошо, – я прекратил попытки дотянуться до лопаты, кивнул Олегу и тот отложил её подальше, на всякий случай. Не стоило нервировать Данку ещё больше. Она и так едва не ревела всю обратную дорогу с Валаама до Дягильска, после того как я пересказал ей свой разговор с Милошем. Под конец, когда впереди замаячила пристань, сестра призналась, что до последнего подозревала Лазара в убийстве брата просто потому, что, на её взгляд, он этого более чем заслуживал.       Мы покинули машину, в которой я предусмотрительно не стал глушить мотор, и направились навстречу гостям. То есть гостю – Протасов приехал один, без сопровождения. Он вышел нам навстречу и, несмотря на густеющие сумерки было хорошо видно выражение его лица – одновременно и сердитое, и довольное. - Добрый вечер, Алексей Владимирович. Вы решили заехать к нам на чай? Что ж не предупредили? Мы бы пряников купили, – я решил поприветствовать его как можно дружелюбней. Не знаю, что так сильно не понравилось в моих словах Данке, но она незаметно пихнула меня кулачком в спину, намекая на то, что мне следует попридержать язык. Но я ведь говорил серьёзно! Что за вечер, да ещё после после прогулки по осенней Ладоге, без чая с пряниками? Не мрежицы же печь для Протасова! - Серб… – выразительно протянул полковник, потирая ладони. – Врезать бы тебе, да ты и так уже своё получил! - Если вы с левой бить не привыкли, то не стоит. У меня швы разойдутся и придётся опять на недельку в больницу ложиться. У вас красивый город, но я предпочту любоваться им вне стен больничной палаты! - Я весь день пытался дозвониться до тебя и твоей сестры, – в его голосе послышался наезд заботливой мамочки, детки которой нагло решили проигнорировать такое понятие, как «ответственность». – Мне что, надо было напрягать патрульных для твоих поисков? - Ну, так уж вышло, что на Валааме очень плохая связь, – с фальшивым сожалением ответил я. - Ты был на Валааме? И что тебе там понадобилось?! – судя по всему, Протасов всерьёз испугался за целостность и сохранность сакрального доходного места. - Как же – оказаться рядом со святым местом и не посетить его? Мы, сербы, очень верующие люди! Вот, ездили приучать Олега к нашим традициям. - Ну, раз вы уже совершили своё паломничество, то вам, наверное, больше нечего делать в Дягильске? – в вопросе Протасова ощущались не только намёк, но и угроза. - А как же наша договорённость на счёт могилы? – я чуть было не упустил этот момент. Будет странно, если я «забуду» о Лазаре. - Какой? Той, что взорвал Леонид? Ну, если ты согласен подождать год, пока в лаборатории проведут анализ останков, сверят ДНК и выдадут заключение… – начал издеваться он. – Не думаю, что вам стоит всё это время оставаться здесь. К тому же, послезавтра состоятся похороны Леонида, и было бы замечательно, если бы к этому времени вы покинули Дягильск. Все трое. - Так, подождите, – я вполне достоверно изобразил негодование. – Во-первых, мы так не договаривались! Во-вторых, мы ещё не получили загранпаспорт Олега, нам ещё три недели ждать надо. В-третьих, я никуда не уеду без Лазара. Я в ваше болото только ради него приехал, а теперь вы хотите, чтобы… - Я хочу, чтобы вы свалили отсюда. И, надеюсь, вам хватит мозгов не появляться на похоронах. Я уверен, что ты, – Протасов вперил в Олега пристальный взгляд, – сможешь переступить через «родственные чувства». Я не хочу, чтобы Анна видела тебя. И, думаю, никому из вас не понравится реакция Марины, если вы все встретитесь с ней. Кое-кому Леонид всё-таки был отцом, – с непередаваемой смесью ехидства и отвращения произнёс полковник. – Вам всё ясно? - А если мы не уедем, нас будут ждать проблемы? – стараясь говорить как можно более издевательским и недовольным тоном спросил я, едва скрывая радость. - Вас будет ждать расследование касаемо «несчастного случая», ставшего причиной смерти Леонида Морева. Вы правда думали, что я поверю в жалкий лепет Терёхиной о том, что это она нечаянно толкнула его на ограду, дёрнувшись из-за неожиданного выстрела? С такой-то силой? Раневые каналы указывают на то, что Леонид приземлился на штыри прямо, а не под углом, как было бы при настоящем падении. Он что, спиной назад прыгал, испугавшись твоей кривой рожи, серб? - Странно, вчера показания Полины вас более чем устроили! Вы ведь обещали ей звезду с неба на погон достать, разве не так? - Ну, как я мог не поверить храброй сотруднице МВД, в одиночку проведшей операцию по выявлению опасного психопата! – с непередаваемой иронией воскликнул Протасов, глядя почему-то на Олега, а не на меня. – В сказки про чудесные совпадения я не верю с десяти лет, а звонок Терёхиной Мореву, случившийся в течение часа после того, как его пришлось освободить, нельзя считать ничем иным, чем совпадением. Потому что в другом случае это можно расценивать только как намеренное предательство. Саботаж. И преступный сговор с иностранным гражданином, с целью покушения на убийство. Ты сам это понимаешь, Вьештица. - Но вы, как и в десять лет, будете верить в совпадение. - Я буду делать вид, что верю. Потому что я и без чудесных совпадений и их расследования знаю, кто из моих подчинённых болтает лишнее, кто на кого запал, кто пьёт, и кого следует держать на коротком поводке. Так что, серб, давай начистоту – это выгодно нам обоим, – Протасов по-волчьи осклабился. – А вот ваше присутствие в пределах Дягильска – нет. Поэтому забудь о своём дохлом отце, забирай этого живого идиота и уезжай. Радуйся тому, что вы оба остались на свободе – для вас это и так большая удача. Через три недели можете приехать за загранником, я предупрежу, чтобы его выдали без проволочек и очереди. Учти – за домом будут следить, так что я узнаю, если ты решишь пренебречь моим дружеским советом. - Дружеским? – я зло фыркнул. – От такой дружбы как от огня бежать надо. Пожалуй, это мы послезавтра утром и сделаем. Только вы не забывайте – у меня здесь остались ещё родственники, и года через три я за ними вернусь. Я не оставлю ничего своего в вашей земле. - Вот года через три и поговорим, серб. - Что ж, доброй и долгой вам жизни, Алексей Владимирович. - Сука ты, – вдруг вскинулся он и даже отшатнулся. Смерив меня странным взглядом, Протасов сел в машину и завёл мотор. – Почитал я о твоей фамилии, серб. Ты действительно… Вьештица! Как и твой отец. От твоего пожелания добра крестом отбиваться придётся. Надо будет яму от взрыва солью засыпать, на всякий случай, твой отец там почти три десятка лет пролежал. Мало ли... Да и вашей машине вслед пару пачек бросить не помешает.       Резко стартанув с места, «БМВ» Протасова увезла своего не удержавшегося от хамства владельца из Ларичева и, надеюсь, из нашей жизни. Я облегчённо выдохнул. Всё, мы ему больше не нужны. Можно валить с болота, наслаждаясь жизнью в Питере и надеяться, что Данку не затребуют обратно на службу раньше начала ноября. - Мы будем отмечать это прекрасное событие? – спросила сестра, широко ухмыляясь. - А то! У нас ведь осталось мясо? Что на счёт правильного роштиля и долгих посиделок у костра? - О, тогда я побежала готовить маринад! А то знаю тебя – сунешь сырой кусок без соли на решётку, грызи потом уголья. - Я тебе твои котлеты когда-нибудь припоминал?! – возмутился я. Данка лишь чмокнула меня в щёку и направилась к воротам, чтобы их открыть. - О чём вы говорили? – спросил Олег. – Вы зачем-то на сербский перешли, это что-то секретное было? - Нет, всего лишь обсуждали сегодняшний маленький праздник! - В честь чего? Не из-за… поездки на Валаам же? – очень осторожно уточнил он, стараясь не произносить имя Милоша. - Нет, конечно. Олег, Протасов держал нас здесь фальшивой могилой Лазара. Скажи я ему, что уже добыл останки, так никакое разрешение родственников Жилицкого не спасло бы меня от уголовного наказания за мародёрство, уж поверь. Это был пат, из которого, благодаря Леониду, нам удалось выбраться! Впрочем, я думаю, что стоит поблагодарить за это ещё и Полину. - Почему её? - Потому что он не мог сделать всё один. Как ты думаешь, чем он уничтожил ту могилу? Вряд ли в коллекции Ловягина нашлась ещё и взрывчатка! - Понятия не имею, я никогда не интересовался чем-то подобным! - А я тебе скажу, чем. Селитрой, – я смотрел на Данку, раскрывающую створки, и представлял себе другую женщину. Такую же целеустремлённую, тоже носящую на плечах погоны, но абсолютно сумасшедшую. – Я же был у Полины в квартире. Так вот – у неё на подоконниках не стояло ни одного растения в горшке, а в коридоре, в пакете, лежали три здоровенные упаковки селитры, которую в России легко купить в любом хозяйственном магазине, а ещё в интернете есть куча советов о том, как с её помощью избавиться от пней. Да что пни, люди с помощью неё старые фундаменты удаляют - я рецепт взрывчатки из селитры и дизельного топлива уже на второй странице поисковика нашёл, на строительном форуме. А с тем количеством, что хранилось у Полины в коридоре, можно было не только пенёк или кусок фундамента, а весь дом снести! Я спросил у Вани Сергеенко, пока мы с ним ехали к его дому – есть ли у Полины дача. Ну, мало ли, вдруг наша храбрая капитан полиции собиралась сражаться с берёзовыми пеньками, не дающими разбить клумбу возле уличного сортира… Нету у неё дачи, Олег. Я, честно говоря, думал, что она попробует здесь, на участке что-нибудь устроить, а они с Леонидом вон что удумали. План «Б» на случай срыва основного – подкараулить меня у машины в глухом месте и избавить мир от моего существования. И что-то подсказывает мне, что даже расстанься я с ней «по-хорошему», без допроса на тему незаконных специй в пицце, то она ни за что не стала бы предупреждать меня о возможной встрече с Леонидом возле машины или отговаривать его самого. - Чёрт, а ведь с ней уже не удастся встретиться, – зло процедил Олег, и я тут же ударил его ботинком по щиколотке. Легонько. Так, чтобы лишь обозначить момент. - Остынь! Эта сука не имеет уже никакого значения. К тому же мы с тобой, кажется, доломали её на кладбище, так что девочка теперь поостережётся потакать своим дурным желаниям и мстительным идейкам. Ну, или повесится… что тоже неплохо! - А что Протасов говорил про твою фамилию? Я немного не понял. - Ты разве не гуглил? – удивился я. – Ха, да первая же строчка поиска расскажет тебе, что вьештица – это тварь родом из сербских суеверий, которая занималась вредительством, разлучала супругов, ссорила друзей, насылала порчу, могла даже украсть луну с неба. А заколдованной веткой вьештица была способна вынуть сердце у человека и съесть. У беременной женщины эта тварь вынимала плод из утробы, пила кровь у детей, а самих съедала, – я повернулся в Олегу и ткнул ему пальцем в грудь, напротив сердца. – Бойся меня! - Чушь какая, – он отмахнулся, а потом задумчиво протянул: – Но солью я тебя, на всякий случай, посыплю. А то мало ли по какой причине ты по ночам не спишь… Да и с твоим приездом дожди зарядили, неба совсем не видно! Как и луны. Кажется, только на один день и распогодилось! Или на два? - А что скажешь за разлучённых супругов и сожранных детей? - Ну, я давно уже вырос из младенческого возраста, – задумчиво проговорил Олег, внимательно разглядывая меня. – А вот у тебя явно шило в жопе до сих пор играет. - Не шило, а штопор! Мы же четыре бутылки вина по дороге купили… - Эй, вы чего там застряли? – окрик Данки заставил нас прекратить ржать и вспомнить о делах насущных. – Загоняйте машину скорее, вам ещё угли подготовить надо будет. А то я даже их пережарю! – она засмеялась и замахала рукой, намекая на то, чтобы мы с Олегом поторопились. Дорогая моя Данка… Единственная женщина, которой я мог доверять. Та, что была способна на злость и гнев, но не на подлость или предательство. Как же я её любил!

***

      Сборы не заняли у нас много времени. Мы вместе отмыли дом, избавились от мусора и привели в порядок двор, усеянный щепками и дровяными обломками. Данка перестирала постельное бельё, а в поселковом магазинчике мы докупили продукты взамен взятых из хозяйских запасов. Весь день, что у нас оставался для подготовки отъезда в Питер, мы не обсуждали ничего серьёзного и не затрагивали ни одну из тех тем, что могли вызвать хотя бы тень злости или раздражения. Я, тщательно подсчитав оставшиеся у меня деньги, сделал два звонка, стараясь разговаривать тогда, когда меня никто не мог слышать, и предвкушал тот момент, когда заготовленные мной небольшие отклонения от маршрута «Ларичево – питерская гостиница», претворятся в жизнь. - И что ты затеял? – спросила Данка, когда Олег заперся в душе, а я только-только закурил впервые за несколько часов. Позади были мытьё полов и кухни, даже окна – и те сестра заставила вымыть. - Что за подозрения?! У тебя нет доказательств, – попытался отшутиться я, но мне это, разумеется, не удалось. - Радо, у тебя глаза горят, и ты кепку даже дома не снимаешь! К тому же, ты четыре раза подбивал баланс, я видела, как ты возился с калькулятором, так что лучше колись, иначе самый вкусный кусок мяса достанется Олегу. - Он и так ему достанется, – снисходительно отмахнулся я. Данка вдруг посмурнела. - Тебе это не нравится? – с виноватым видом спросила она, осторожно беря меня за руку. – Раньше ты был всегда на первом месте и всё самое лучшее доставалось тебе, а теперь… - Данка, я твой брат, а не парень. С чего мне ревновать и быть недовольным тем, что ты счастлива? – я притянул её к себе, обхватив за плечи. – Мяса жалко, не спорю, но ведь второй по сочности кусок всё равно будет моим! - А то, – она немного неловко усмехнулась. – Мне иногда становится немного стыдно перед тобой за то, что я действительно счастлива, а ты… ты один. - Тебе повезло. Вы с Олегом как Марла и Рассказчик – встретились в странные времена и вместе выбрались из безумных приключений. Вы друг друга понимаете, ты видела самое главное дерьмо его жизни, ему не надо было скрывать его от тебя или через силу рассказывать, чтобы между вами не стояла никакая «страшная тайна прошлого». А я… Данка, какова вероятность того, что я встречу женщину, которой смогу честно рассказать о том, как похищал тела своих покойных родителей, как угрожал фальшивой гранатой ментам и извращенцам, как я – сопляк наивный – гонял роту новобранцев в армии, многие из которых были меня старше, и как старался выкрутиться и достоверно соврать, когда речь заходила о женщинах и том, как и что с ними можно делать? Ну, кому я это смогу рассказать? Про письма и офицера, убившего Лазара во сне, про ледяную реку и то, почему Тияна всегда оставляет на кухонном столе какую-нибудь еду на ночь? Да ни одна нормальная женщина не захочет этого знать, или сочтёт меня сумасшедшим, что, конечно, недалеко от истины. Но мне не нужны жалость и советы «преодолеть расстройство психики». К чёрту! Я доволен тем, как живу сейчас, и не хочу ничего менять. Это ты мечтала найти себе хорошего парня, а я... я уже один раз нашёл, больше не хочется. - Так и знала, что всё дело в Цайе, – тоскливо вздохнула Данка. Я скривился, но не стал спорить. Может, смерть женщины, на которой я хотел жениться, уже не так задевала меня, но я всё ещё не был готов довериться кому-то, ожидая очередного предательства. Того, что меня отбросят в сторону, когда дело дойдёт до личных интересов и такой важной вещи, как карьера. История с Полиной лишь усилила мою убеждённость в этом. – Значит, Радо, ты так и продолжишь подыскивать себе подружек на одну ночь? - Скорее на пару часов. Утром ведь их ещё и кормить надо, а ты знаешь, что я жадный! - Кстати, про жадность! Так что ты задумал, мой коварный старший брат? – Данка осторожно толкнула меня, а потом забрала из пальцев погасшую папиросу и скинула её в пепельницу. – Радо?       Я, подумав немного над целесообразностью раскрытия своих планов, всё же посвятил её в них. - И ты решил всё оплатить в одиночку?! – возмутилась она. – Меня это тоже касается. И вообще, почему у тебя деньги ещё не кончились? Конечно, ты получишь назад залог за машину, когда мы вернёмся в Петербург, но у тебя что-то слишком подозрительно большой счёт на карте! - Ну, – я достал ещё одну папиросу, поправил кепку и, затянувшись, признался: – я воспользовался своим наследством. - То есть? Ограбил кого-то с помощью лопаты? - Нет, продал те банкноты, что Лазар оставил маме. - Радо! Как же так?! – Данка расстроилась так сильно, будто я не бесполезные бумажки сбагрил, а, как минимум, фамильные драгоценности на бутылку пива обменял. - Данка, эти деньги были предназначены маме, но она умерла. Я имею право распоряжаться ими. Они были нужны для того, чтобы мы выжили, вот я и направил их на наше выживание. Это куда лучше, чем хранить ворох цветных фантиков, обливая их слезами сожалений. Так что не думаю, что Лазару бы не понравилось моё решение. - Но это же память, Радо. - Память – это гильза и лопата, банка и письма Саният, моей мамы. Рассказ хозяйки бульдога о зелёном чепчике и погремушке, исповедь Панасюка про то, как Лазар забивал насмерть питерских наркобарыг. Это… – я сглотнул, – момент нашей с отцом встречи. Понимаешь? - Конечно. Но всё равно в этот раз мы делим расходы пополам. Олег, всё-таки, мой жених! Договорились? - Да, но только завтра и это будет единичный случай равной оплаты счёта. Не мешай мне тешить моё мужское эго и платить за тебя. Ты, конечно, очень самостоятельная женщина, но мороженое и пиво тебе должен покупать старший брат, – я затянулся, вдохнул дым, и улыбнулся, услышав донёсшийся из дома шум. - Ты чего? - Олег выполз. Чайник включил. Пойдём, что ли, кофейку попьём и кино какое-нибудь глянем? - Никакого старья! – тут же предупредила Данка. – Комедия про Гарри и Салли была неплоха, но на этом эксперименты с фильмами девяностых надо прекращать! - Как насчёт «Касабланки»? Сорок второй год был интересным для мирового кинематографа! - Опять твой стариковский сленг… – шутливо простонала она. – Олег мне рассказал про Эдит Пиаф. Ты бы ещё «ревущие двадцатые» вспомнил и кого-нибудь из тех певичек, которые носили страусовые перья в волосах и танцевали на барабанах. - Эй, я не настолько стар! Всего лишь слегка старомоден. Тогда предлагаю к просмотру «Рок-н-рольщика». В нём есть убийства, семейное насилие, воровство, роковые шлюхи, предательства, финансовые махинации и гомосяцкие неловкие моменты. То, что надо, чтобы перед отъездом проверить нашу психическую адекватность! - Но финал-то хороший? - А то!

***

      Не знаю почему, но за один час режим случайного воспроизведения трижды повторил одну и ту же песню Ланы, выбрав её из списка более чем в сотню строк. Данка с подозрением косилась на дисплей, на котором высвечивалось название трека, Олег же то и дело поглядывал на нас с сестрой, прекрасно чуя, что мы что-то затеяли. Напевы Ланы лишь усиливали его подозрения, будто голос свыше пытался предупредить его о грозящих изменениях. От Ларичева до первой цели нас отделял час езды, и я искренне надеялся на то, что постоянно повторяющая песня не окажется дурным предзнаменованием и на этом коротком отрезке пути ничего плохого не случится! - Это какой-то намёк? – наконец спросил Олег. – Твоя плакса постоянно повторяет, что мы все рождены для того, чтобы умереть! - Ну, ещё она поёт про то, что надеется обрести дом рядом со своим любимым человеком и готова целоваться с ним под проливным дождём. - А потом снова про смерть, – упрямо повторил он. – Может, лучше ты включишь электросвинг? - Обязательно! Как только мы… о, едва разворот не проехали! – я вовремя заметил развилку, уводящую с Леншоссе на деревню Ромашки, и смог повернуть в обратную сторону, направляясь в сторону Дягильска. - Ты что-то забыл? - Нет, наоборот. Я кое о чём не забыл! – я остановил машину возле деревянной ажурной ограды, опоясывающей церковный маленький дворик. Благодаря раннему часу на крошечной парковочной площадке не было ни одной машины кроме нашей, и никаких верующих, пришедших на утреннюю молитву, тоже не наблюдалось. – Выходим! Как же мы точно подгадали, как раз к нужному времени. - Радо… - Да сам сейчас всё поймёшь, не дёргайся ты так, – я заставил всех выбраться наружу, закрыл машину и повёл за собой. Священник уже ждал нас. А что бы ему не ждать придурков, вознамерившихся провести одно из самых важных церковных таинств ранним утром в будний день? – Доброе утро, отец Феодор! – поздоровался я с молодым мужчиной, который выглядел моим ровесником. Он смерил меня настороженным взглядом, посмотрел на Данку, ловко наматывающую палантин на голову, затем на медленно бледнеющего Олега. - Добро јутро, свети оче! – радостно повторила за мной Данка, с любопытством разглядывая священника. – Зар вам не смета што смо ја и мој брат Срби? - Доброе. Нет, это не имеет значения. Православные, и то хорошо, – проговорил он с каким-то странным смирением, в котором смешивалось спокойствие и лёгкое любопытство. А затем, задержав взгляд на Олеге, отец Феодор спросил меня: – Он? - Он! – я хлопнул парня по плечу и подтолкнул ко входу в церковь. - Ты что удумал? – тихим, свистящим шёпотом спросил Олег, упираясь ногами в декоративную плитку и отказываясь идти к священнику. Кажется, он вообще был готов сбежать! - Как что? Крестить тебя, дурик. Как иначе ты Славу с нами справлять станешь? – я немного неловко усмехнулся и поправил на плече ремень лопаты. Не мог же я оставить её в машине в такой момент. – И не косись на Данку, она твоей крёстной не станет – невестам это, знаешь ли, запрещено. - Тогда кто? – Олег смотрел на меня жадно и, одновременно с этим, опасливо. Он догадывался о моём ответе, но боялся поверить в него. Я заметил, как он беззвучно прошептал эти два слова – «крёстный отец» – не сумев найти в себе силы для того, чтобы произнести их вслух. Наверное, второе слово - «отец»- было для него слишком болезненным и невозможным. - Я. Ты не против? - Н-нет, но я же… это же такая ответственность... зачем это тебе? Ты не должен, это ведь... - Олег, хватит отнекиваться. Мы с тобой одни тру... кхм, одни носки делили, и в озере плавали, а потом ты меня в ледяной ванне вымачивал. Я вас с Данкой пивом благословил, если ты помнишь, так что я не должен, а обязан! После такого, знаешь ли, крест разделить – фигня полная. Так что перестань рефлексировать, всё в порядке. - Но... но я ни молитвы ни одной… да и что делать не… я ведь даже не верующий... – Олег предпринял последнюю попытку сдать назад и отказаться, но неожиданно замолчал, закрыл лицо ладонями и сгорбился.       Я обеспокоенно глянул на Данку, та ответила мне таким же встревоженным взглядом. Мы догадывались, что с посещением церкви могут возникнуть проблемы, что Олег, вероятно, сочтёт это чрезмерным или лишним поступком, но о подобной реакции мы с сестрой даже не подумали. Я ведь не один раз говорил парню, что не оставлю его, неужели он мне так до конца и не поверил, и теперь доказательство моих слов разбивает его на части?!       Отец Феодор сошёл со ступеней церкви, приблизился к нам и осторожно отнял руки Олега от лица. - Это не важно, чадо, – каким-то образом священник угадал, и не стал обращаться к Олегу «сын мой». – И я, и твой крёстный отец тебе подскажем. А что до веры, так Бог не в молитвах, не в иконах, а в любящих сердцах. Посмотри вокруг, посмотри на тех, кто пришёл с тобой сегодня в дом божий. В них есть любовь к тебе, а значит – и Бог рядом с тобой. Ты веришь им? Тогда и в Бога ты веришь. Пойдём. А вы пока крест и икону купите, если ещё этого не сделали, – кивнул он нам с Данкой и увёл Олега внутрь. Как ни странно, но он пошёл следом за отцом Феодором, словно тот смог объяснить парню то, что не удалось мне. Всё-таки у правильных священников язык куда лучше подвешен, чем у временно безработных инженеров-дорожников! - Как ты нашёл такого хорошего батюшку? – тихо спросила Данка, довольная не только тем, как священник справился с Олегом, но отсутствием его недовольства из-за надетых на неё джинсов, вместо положенной юбки. Она после поездки на Валаам не смогла не оценить его широту взглядов и отсутствие закостенелости. - По отзывам. Про него знаешь сколько гадостей написано? Верующие очень любят хвастаться своим знанием церковных канонов и готовы сгрызть священника за то, что тот имеет наглость отступать от них ради помощи тем, кто не соответствует гордому званию истинного православного. Ладно, ты чистую футболку у Олега из сумки успела вытащить? - Ага! – Данка погладила себя по куртке, под которой пряталась белая, как положено, одежда. – Ты точно уверен, что Олегу это нужно? - Да. Верующим он не станет, как и мы с тобой, конечно, но это действительно ему поможет. Чувство принадлежности способно удержать на плаву лучше всякого спасжилета, уж поверь мне. - Потому что у Олега ничего не осталось, так ведь? Ты уничтожил его семью, – тихо начала Данка, едва не шепча мне на ухо, – утопил на его глазах отца-дедушку, а отчима он сам, спасая тебя, провокатора, насадил на точёные пики. Мать же и вовсе вместо святыни превратилась во врага, ведь именно ты раскрыл правду о ней в самый нужный момент. Вот и нет у Олега ничего и никого, кроме тебя. - Во-первых, пики были тупыми. Во-вторых, не «меня», а «нас». Себя ты зачем списываешь со счетов? Я, вообще-то, планирую вас в Бела-Цркви обвенчать где-то через полгода! Нашему городскому попу, сама знаешь, на гражданский статус плевать, лишь бы отпраздновали потом от души. А как вас венчать, если Олег – не крещёный? И вообще, у тебя есть какие-то претензии к моим методам спасения нелюбимых детей и добычи жениха для дорогой сестрёнки? - Я тебя обожаю! – Данка набросилась на меня с объятиями, хлопнула ладошкой по кепке и потащила в сторону церковной лавки, покупать всё необходимое. – Радо, но ты действительно готов взвалить на себя такую ответственность? Это ведь на всю жизнь, до самого конца! Одно дело – присматривать за приятелем, или даже мужем сестры, и совсем другое – заботиться о человеке, которому ты сам вызвался стать отцом, пусть и крёстным. У вас с ним слишком особенное отношение к этому слову. Олег, вон, его даже выговорить не может! - Я был к этому готов с тех пор, как увидел этого придурка возле нашей машины, когда он пришёл за своими часами, – честно ответил я, разглядывая заваленную святыми товарами витрину. – Мы с ним слишком похожи, чтобы я мог игнорировать этот факт. Ну, и всё перечисленное тобой тоже. Частично из-за меня Олег лишился отца, кто бы им не считался и не значился, так почему бы мне не восполнить эту утрату? Так, хотя бы, прибавится ещё один повод присматривать за этим ебиветром! О, вот этот гайтан дайте! – я ткнул пальцем в стекло витрины. – И тот крестик. Нет, который повыше. - Он деревянный, – с каким-то высокомерным снисхождением произнесла замотанная в платок тощая женщина, ответственная за торговлю дарами, свечами и записочками. - А Иисус как раз был плотником, – привычно огрызнулся я, в который раз используя эту отмазку. Почему-то всех всегда чрезвычайно волновало, почему я не нашу металлический крестик, будто это был самый важный вопрос принадлежности в вере! Но мой кипарисовый крест был со мной с того дня, как Борко привёл меня в церковь и почти точно так же, как я сегодня, пихнул к священнику, со словами: «Ну, кто-то же должен присматривать за тобой, олух ты балкарский.». И я не хотел менять свой крест ни на золото, ни на сталь.       Недовольно фыркающая женщина продала нам крест, гайтан, икону и полотенце, после чего мы с Данкой наконец вошли в церковь. Я в последний момент вспомнил о том, что следует снять кепку, и не нашёл ничего лучшего, чем нацепить её на затянутую в чехол лопату, чтобы не потерять. Даже тогда отец Феодор ничего мне не сказал. Он был занят куда более важным делом – разговаривал с Олегом, слушал его сбивчивый сиплый шёпот и по глазам священника я понял, что тот, пребывая в состоянии крайнего изумления, граничащего с охереванием, познал наконец причину моей торопливости в вопросе крещения взрослого, атеистично настроенного мужика. Отец Феодор покосился на меня, потом на Данку, а затем понимающе хмыкнул. Да, принятое мной решение оказалось единственно возможным.       Кроме нас в церкви никого не было. Тихо потрескивали огоньки свечей, расплывался тонкий, еле заметный запах дерева, воска и пыли. Церковь, в которую я привёз Олега, была небольшой, скромной, и полностью деревянной. Низкий свод и маленькие окна пускали внутрь совсем немного света, и в ней царил полумрак, тихий и спокойный. Глубокий и ровный голос отца Феодора звучал размеренно и успокаивающе. В нём не слышалось равнодушия или усталости, напыщенной торжественности или торопливости. Священник справлял обряд, который для него до сих пор являлся одним из самых важных, и я, как мог, помогал ему – подсказывал Олегу, на ходу переводя тексты сербских молитв на русский, и отец Феодор ни разу даже не поморщился, заслышав неточность. Олег повторял за мной хрипящим голосом, иногда сходящим на нет, и то и дело вздрагивал всем телом, будто его било током. Когда зажглась свеча, которая, согласно обряду, должна была освещать жизненный и духовный путь Олега, он посмотрел на неё так, будто был уверен в том, что она погаснет. Но свеча горела, и я крепко держал её, пока священник мазал моего почти что крестника священным елеем.       После того, как Олега трижды окунули головой в купель, я помог ему вытереться, потому что он не мог сам удержать полотенце и постоянно ронял его. Взгляд у парня был пустой и почти бессмысленный. Данка подала согретую её теплом футболку и мне кое-как удалось переодеть Олега, избавив его от мокрого джемпера. А затем я надел ему на шею гайтан с кипарисовым крестом и, наплевав на порядок ведения службы, крепко обнял, заставляя наклониться к себе. Всё-таки Олег вымахал слишком высоким! - Ты не один, – шепнул я, крепко стискивая его плечи. – Слышишь? Я тебя не оставлю, Олег, и не дам тебе потеряться. А всё, что сломано, можно починить, я умею это делать. - Хвала, – еле слышно ответил он, и я понял, что моей шеи касается что-то мокрое, тёплое, как если бы он… плакал. Я отпустил его, чтобы отец Феодор смог закончить обряд, срезав у Олега прядь волос, и отошёл к Данке. Она, не скрываясь, шмыгала носом и вытирала глаза, стараясь не размазать косметику. - Не надо, тебе идёт быть похожей на панду, – шепнул я ей, пытаясь подбодрить. - Иди ты… – еле слышно ответила она, а затем сказала: – Как же я благодарна твоей маме за то, что она решила найти мою семью и познакомить нас, Радо. Я даже представить не могу, как плохо бы мне жилось без тебя, жадина ты мой, – она осторожно перехватила мою руку своей влажной от слёз ладошкой. – Ты всё-таки угадал с тем, что нужно Олегу! С тем, что поможет ему быть собой, а не обиженным больным чудовищем. Знаешь, это так страшно – всё время ощущать его внутри человека, которого любишь! И понимать, что если оно вырвется на волю, то не тронет тебя, но пожрёт всех окружающих, а ты останешься на пепелище, среди крови и пепла, нетронутым… - Мы все чудовища, Данка. И поэтому сможем держаться вместе. Помнишь поговорку про ворон и глаза? А у нас будет круговая порука в попытках удержать друг друга от окончательного разрушения. Может, так и выстоим. - Конечно, выстоим, – кивнула она, снова вытирая глаза. – Надо будет дома купить Олегу брояницу. Крестик – это всё-таки неудобно! - Сербка, – довольно шепнул я ей и заткнулся. Наступал самый важный момент, и я не имел права его пропустить!       Когда мы вышли из церкви, оставив более чем щедрое – с нашей точки зрения, конечно – пожертвование, на улице нас застал дождь. Мелкий, не по-осеннему тёплый, и почти незаметный. Небо тихо плакало, хныкало обиженным ребёнком, и капли воды обволакивали красно-рыжую листву, не в силах сбить её с ветвей. Пахло прелью, сыростью и медью. Они текли по губам вместе с папиросным дымом и я вдоволь надышался ими, пока курил возле ограды. Данка, ожидая, пока я вдоволь накурюсь, фотографировала церковный дворик, скромный, но ухоженный. С двух сторон его окружал лес, дорогу к дверям обрамляли небольшие пёстрые клумбы, а в глубине стояла беседка, потемневшая, со следами починки на черепичной крыше, но ещё крепкая. Тихо щёлкала кнопка затвора, Данка, не отрываясь от любимого дела, шепталась о чём-то с начавшим приходить в себя Олегом, а я смотрел на деревянный купол церквушки и думал лишь о том, что из-за моей же торопливости нам сегодня не удастся как следует обмыть крещение. Но такие вещи лучше делать разом, не растягивая во времени. Так что Олега ждало ещё одно потрясение, но я был уверен, что он не будет против! В конце концов, исполнение мечты – это разве не обязанность крёстного?       Минут через десять мы загрузились в машину и почти сорок минут проехали в тишине, разбавляемой лишь ненавязчивыми мотивами бессловесного электросвинга, в котором труба, гобой, клавиши и контрабас дивно сочетались с компьютерными сэмплами и автотюном. - Останови! – сказал вдруг Олег, когда мы миновали указатель, сообщивший нам, что до Питера осталось сорок два километра. – Радо, остановись! – ломающимся голосом повторил он, и я торопливо съехал на обочину, машинально включая габаритные огни. Олег вывалился наружу, огляделся, а затем, спотыкаясь и едва не падая, начал забираться на травяной взгорок, за которым простирался карельский ржавый лес. - Что с ним?! – всполошилась Данка, всю дорогу от церкви державшая его за руку. - Всё в порядке, – ответил я, – но лучше нам пойти следом. Давай быстрее! – мы выбрались из машины и, стараясь не привлекать внимание Олега, направились за ним. - Мне это не нравится, – сдавленно произнесла сестра и поёжилась, поплотнее стягивая на шее палантин. – Похоже на то, как мы шли за Олегом, когда он решил утопиться. - Похоже, но сейчас всё иначе. Поверь мне! – я взял её за руку и сжал пальцы. - Верю. Но всё равно мне страшно, – повторила она, и дальше мы шли молча. Под ногами хрустели ветки, чавкала влажная земля, набравшая воды. Под кронами деревьев почти не ощущался дождь, лишь шумела побеспокоенная им листва, и легко можно было услышать загнанное, надрывное дыхание идущего впереди нас парня. Наконец он остановился. Замер, прижав ладони к лицу.       А затем Олег рухнул на колени и закричал.       Он кричал так, что я вздрогнул и попятился назад от громкости и силы этого крика. От истошной, почти полтора десятка лет хранимой боли. От чужих страхов, безумия и ненависти, что волной растекались по лесу, били в нас с Данкой и… исчезали, уходя в землю. Потому что страх и ненависть изгнали Данкин плед и мои папиросы, её любовь и моё признание, а на безумие был надет поводок-гайтан, и чудовище, живущее в Олеге, засыпало под шум дождя о листву придорожного перелеска, убаюканное долгожданным истошным криком.       Олег уже хрипел, срывал себе горло, а я улыбался, как идиот, и разминал в пальцах папиросу.       Мне удалось. У меня получилось вырвать его из кокона тишины, пусть для этого и пришлось кого-то убить, кого-то отправить в сумасшедший дом, а кого-то и подставить под статью. Мне было плевать. Важными были лишь Олег, Данка и прах Лазара, который я не смог убрать в багажник и вёз в коробке на заднем сиденье. Вот теперь мы действительно могли готовиться к возвращению домой. - Куда мы теперь? – спросил Олег, когда мы курили возле машины, передавая друг другу одну папиросу. Наверное, со стороны проезжавших мимо водителей мы смотрелись тремя наркоманами, решившими под дождём забить один косяк на троих. Общее впечатление смазывала Данка, которая, в отличие от нас с Олегом, не смотрела на лес, печально и возвышенно, а чистила память фотоаппарата, безжалостно удаляя те кадры, которые ей разонравились. Судя по тем взглядам, что она изредка бросала на Олега, ей очень хотелось обнять его, но она держала себя, чувствуя, что парню надо прийти в себя, свыкнуться с ощущением разорванного кокона, из которого наконец вырвался наружу крик. И сестра терпела, ждала, занимая себя радикальной критикой собственных творений. - Как это куда – в Питер! Нам в гостиницу поселиться надо, сдать машину, ещё и с Андрюхой связаться пора, рассказать, что мы съехали из дома его родственника. И жильё новое найти, да… Три недели в гостинице мы не потянем, дороговатое удовольствие получится, но пару дней я осилю! - А почему не сразу в квартиру? - Потому что имеющиеся сейчас варианты не устраивают меня в соотношении цен, качества и безопасности. Центр – слишком дорого, а на окраине живёт слишком много моих возможных бывших земляков, мне бы не хотелось с ними встречаться. Надеюсь, за пару дней удастся найти приемлемый вариант. - И больше никаких неожиданных мест, посещение которых ты запланировал втайне от нас? – уточнил Олег. Я вздохнул. - Ну вот, никакой интриги! Я, может, только-только проникся Дягильским духом секретов и недоговорок, а ты решил устроить марафон честности. - Радо, ты что затеял? – в его голосе, хриплом и явно немного сорванном, послышалась тревога. Данка, прекрасно знающая, куда я собрался затащить Олега, тихонько засмеялась. – Может, не надо? – ещё больше всполошился он, заслышав её довольное, чуть ехидное хехеканье. - Надо! Я уже договорился. - С кем? О чём?! - О том, чтобы ты, – я затянулся и нарочито медленно выдохнул, заставляя его нервничать, – обзавёлся такой же хренью, что и мы с Данкой. И я не про сербский паспорт говорю. Пока что не про паспорт. - А… про что? Чёрт, мне тебя твоей же лопатой ударить, чтобы ты говорить начал? Радо, у меня нервы вразнос пошли, не издевайся, а? – возмущение превратилось в жалобу, и я сдался. Всё же, не стоило слишком сильно давить на Олега, ему сегодняшнее утро и так слишком тяжело далось. Радостно, но тяжело. - Трикветр, Олег. Ты ведь хотел себе татуировку? Хотел. Вот я и договорился с хорошим мастером в Питере. Ты как раз успеешь залечить её, прежде чем на тебя обрушатся смена часового и климатического поясов. Да, и необходимость много пить за знакомство на тебя тоже свалится. Борко ведь так просто не отстанет, будущий тесть всё-таки. - Твою мать, Радо… – начал он и осёкся. – Прости! Я не хотел, я… - Утихни, – я толкнул его плечом. Обычно это ругательство действительно чрезмерно бесило меня, но сейчас-то я знал, что оно вырвалось у Олега случайно. Была причина! – Ну так что, не возражаешь? - Слушай, ты и так уже сделал для меня слишком много! Может, не стоит перебарщивать? Я, кажется, и без этого тебе по гроб жизни обязан, – он прижал ладонь к футболке, под которой скрывался кипарисовый крест. - Эй, крестничек, – я схватил его за воротник куртки и заставил наклониться, – ты же не хочешь расстроить отказом мою чудесную, прекрасную сестру? Она так ждёт того момента, когда сможет вволю полюбоваться тобой, лежащим на кушетке татуировщика, и приобретающим такую же «картинку», как у нас. Намёк понял?       Олег покосился на хитро улыбающуюся Данку, покраснел и замотал головой. - Умница. Вот и перестань отбрыкиваться, и поверь уже в то, что мечты сбываются, а псам не обязательно попадать в рай, потому что их может и не сбить на трассе шальной и пьяный дальнобойщик! - Ты меня сравнил с бродячей псиной? - Еби га! – возмутился я, отвешивая ему подзатыльник. - Я понял, понял! – со смехом ответил он, отбирая у меня папиросу и передавая её Данке. Та, занятая своим фотоаппаратом, покрутила в пальцах, попыталась откусить кусок, словно Олег дал ей печенье, а не тлеющий табак, но вовремя опомнилась и легонько прикоснулась губами к гильзе. Потом, почему-то, затянулась глубоко и крепко, удивлённо глядя на дисплей «Пентакса». – Просто… это слишком непривычно, Радо. И странно. Ты действительно сделал и продолжаешь делать для меня слишком многое! Пойми, мне просто тяжело принимать столько помощи, я не привык! - Ничего не поделать, придётся привыкать. Я не собираюсь менять своё отношение к тебе, так что тебя ждёт очень интересная и долгая жизнь. - С вами? - А с кем ещё! - В Сербии? - В Сербии. Это там, где лучшее мясо, ракия, отличный кофе, прекрасная погода и два, мать их, алфавита! – я засмеялся, сбивая кепку на затылок. Мне было так хорошо, что даже курить не хотелось. - Кажется, тупая идея отправиться за оставленными в твоей машине часами была самым верным решением в моей жизни, – проговорил Олег, ероша короткие волосы. Срезанная отцом Феодором прядь была почти незаметна, зато разница между тем человеком, что отправился выпроваживать меня из дома Матросова и тем, что полчаса назад срывал себе голос в придорожном лесу, была капитальной. И я был доволен этим. Кажется, мне чуть ли не в первый раз за всю мою беспутную жизнь удалось совершить что-то правильное!       Мне казалось, что Лазар и Саният могли гордиться мной… - Морате то видети. Хтела сам да уклоним фотографију да никога не уплашим, али изгледа да је ово погрешно. Погледајте! – Данка протянула нам фотоаппарат. – Лево, близу сенице.       Я вгляделся в небольшой дисплей, осторожно увеличил изображение, стараясь не потерять фокус, и едва не выронил «Пентакс». Хорошо, что Олег успел перехватить его за ремень. - И ты… ты же видишь их? – тихо спросил я, исподлобья глядя на сестру. Она кивнула, а потом снова начала вытирать глаза. - Я с вами на карандашах разорюсь! Знаете, сколько косметика от «Буржуа» стоит?! При нынешних ценах ценах на краску для лица плач – это одно сплошное расточительство, а я уже второй раз за сегодняшний день реву! – Данка отвернулась, сделав вид, что всё в порядке, и я не мог её винить в этом. Говорить всерьёз, обсуждая увиденное, не хотелось.       Я взял из рук остолбеневшего Олега фотоаппарат и снова посмотрел на дисплей. Возле беседки, полусмазанные из-за мелкого частого дождика, бьющего в объектив, виднелись две фигуры. Они стояли на самом краю, сливаясь с потемневшей багровой листвой какого-то садового кустарника, но я видел и фуражку, и долгополую шинель, и то, что офицер держал руку на плече кого-то, кто лишь краем попал в кадр. Кого-то чуть выше него ростом, с длинными чёрными волосами, стекающими по плечам.       Мама любила дразнить деда Чаукаша, ходя простоволосой. А что, ей было можно, ведь она так и не вышла замуж… - Как так? – беспомощно спросил Олег. – Почему, Радо? Он ведь ушёл! - Отец слишком долго просидел, привязанный к одному месту, чтобы теперь кто-то мог указывать, куда он может ходить, а куда – нет, – со смешком ответил я, глядя на эти случайные силуэты, которые в действительности могли оказаться обманом зрения, помноженным на нашу фантазию или случайными людьми, вовремя попавшими в кадр. Но я знал, чуял, что это были Лазар и Саният, пришедшие к своему сыну в один из самых важных дней в его жизни. В день, когда я наконец понял, что буду жить и думать о живых, перестав посвящать всего себя только мёртвым. Да, теперь они могли это сделать!