Дела вожатские

В корпусе администрации Кэйа с Эмбер, ненароком попавшие на первую же планерку (вообще-то, это было хорошо, потому что Кэйа как всегда забыл о ней, и позже ему могло бы влететь за это, так что пришлось разыграть все иначе — добрый и находчивый, он привел заплутавшую новенькую в их состав прямо сейчас, проводив ее и придя ровно в нужное время, ведь он, конечно же, очень пунктуальный и ответственный). Они вынуждены были долгое время слушать нудную лекцию о технике безопасности и огромной ответственности (ого, опять, кажется, это слово начало терять смысл в его голове), возложенной на них в виде жизней детей. Звучало все это столько же громко, насколько и скучно. Кэйа сидел за столом, положив подбородок на руки, сложенные в замок. Он состроил самую кислую мину, на которую только был способен, и ловил взгляды тихо хихикающей в кулак Эмбер, сидевшей рядом. Когда они встречались глазами, Эмбер немедленно уводила их в сторону и поджимала губы в очевидной попытке сдержать смех. Это забавляло Кэйю. Ну, ровно до тех пор, пока он не поймал на себе еще один взгляд — строгий, недовольный и вместе с тем теплым от нежности, обращенной к нему. Это, конечно же, была Аделинда, и сейчас она смотрела на Кэйю так, будто была способна перевернуть его душу этим взглядом. Иногда в радужках ее глаз Кэйа терял всякую уверенность в своей наглой импровизации или чем-то еще. Это было причиной, почему он никогда не смотрел ей в глаза, когда лгал, оправдываясь за очередное опоздание или другой косяк. По крайней мере, он старался не смотреть ей в глаза, потому что она также знала эту его привычку и то, почему он так делает. Аделинда способна была поймать его на лжи абсолютно всегда, так что он старался врать максимально отвлеченно и естественно, чтобы она обращала внимание только на то, что он говорит, а не на то, что он пытается провернуть. Аделинда вообще была удивительно проницательной женщиной, она имела талант склонить к чему-либо самого ленивого, разговорить самого молчаливого и найти что-то хорошее даже в самом злобном и ужасном. Это, наверное, и было причиной, почему она была так любима без исключения всеми детьми. Кэйа, однако, был ей еще ближе также из-за этого. Он не помнил, как так вышло, что он сбежал из дома, где убили его мать, а отец спился, обезумев от горя, но Аделинда была той, кто нашла его и, оставив у себя на первое время, не смогла отдать в приют. Сначала она хотела. Кэйа относился к этому смиренно, и даже если Аделинда не говорила ему об этом, он готов был к тому, что она однажды оставит его. Маленький и ни в чем не повинный, он, мальчик с грустной надеждой глядящий на нее, спросил у нее только одно: — На что похож приют? Как там будет? Аделинда поджала губы в явном неудовольствии после его слов и тихо заговорила: — Приют — это как лагерь… только там лучше и проще. Там о детях хорошо заботятся. Наверное… — Лагерь? Что такое лагерь, Аделинда? Ты можешь мне рассказать? Аделинда долго смотрела на него тогда и просто молчала. Невозможно было понять, о чем она думала с таким мрачным лицом. На столе горела керосиновая лампа, и тени, отбрасываемые ей, мягко ложились ей на щеки. Тогда Кэйа подумал, что у Аделинды удивительно мягкие черты и очень красивые длинные ресницы (Кэйа никогда не видел, чтобы еще у кого-то они были такими — белесыми, светлыми). — Вообще-то, я могу даже показать тебе, малыш, — голос Аделинды прозвучал странно высоко, и она отвернулась, глядя в окно. Кэйа тоже посмотрел туда, но не увидел там ничего, кроме черноты ночи. Тогда он догадался. Кэйа спросил ее: — Ты плачешь? Аделинда не ответила ему. — Почему? — снова спросил он, но Аделинда снова молчала, все еще потерянно глядя в окно. Тогда Кэйа неуклюже залез на стул и подвинул к себе стакан с горячим молоком, которое Аделинда разогрела для него вместе с медом. Он неловко сжал стакан в руках. — Ладно, я больше не буду спрашивать, если ты не хочешь отвечать. Наверное, это тяжело тебе дается, или просто ты не хочешь сказать мне, что я доставляю тебе проблемы, потому что это невежливо или неудобно. Поэтому давай мы больше не будем говорить о приютах, все равно я сам узнаю все потом. Я обещаю тебе, что буду послушным там, и тебе не придется быть опозоренной за то, что именно ты приведешь меня туда, и еще… Кэйа замолчал, когда Аделинда внезапно мягко провела рукой по его волосам. Потом еще, и еще раз. Кэйа снова взглянул на нее, и увидел, что в ее зеленых глазах стоят слезы, которые потихоньку срывались с ее прекрасных ресниц, одна за другой. — Дурачок ты, — ее шепот был похож на сплошной всхлип, когда она внезапно потянула его за руку и прижала его лицом к своей груди, продолжая гладить по голове. — Не поведу я тебя ни в какой приют, — и это прозвучало как обещание. Им оно и стало. Аделинда действительно показала ему лагерь. Она там работала и ей нельзя было показать своего особенного отношения к этому ребенку, но в первую же свою смену, проведенную там, Кэйа почувствовал себя таким счастливым, что сразу, когда она закончилась, и у Аделинды были заслуженные четыре дня отдыха перед следующей сменой, которую она должна была отрабатывать следом, он старался быть еще более послушным, чем был до этого, пока Аделинда, хитро сощурив глаза, не спросила его, чего это он такой хорошенький. И Кэйа признался ей, как был счастлив все три недели с другими детьми. Тогда он заявил ей, что если чудесная Аделинда продолжит быть такой милой со всеми этими детьми, которым она рисовала милые зверушьи мордашки перед всякими играми и конкурсами и завязывала шнурки, то он готов никогда не уезжать из лагеря вовсе, ведь он тоже хочет немного ее любви. Тогда Аделинда плакала при нем во второй раз, но теперь она улыбалась. И на следующую смену, по какой-то льготе (как и в прошлый раз), она снова взяла его с собой. Так на летнее время Кэйа обживался в лагерях, в которых работала Ади, а в обычное время ходил в школу, в которой она работала, и, повзрослев, понял, что он не просто любит любовь этой женщины к детям, но он любит любить детей так же. Ему захотелось быть кем-то интересным для них, подольше оставаться ребенком, на летнее время становясь вожатым, и играть скучного взрослого в учебное время, делаясь обыкновенным учителем информатики, в котором малышня, тем не менее, могла бы найти опору в будущем. Так он пошел за Ади в ее скромном деле о любви к детям. И не отдала она его ни в какой приют. А сейчас смотрела ласково и недовольство искрилось в радужке ее глаз, и столько чувств она вкладывала в этот взгляд, что Кэйа невольно снова сжался под ее напором и выпрямился, снова чувствуя себя послушным мальчиком, который не должен ее опозорить. Скоро планерка, тем не менее, кончилась, и Эмбер таки была определена с ним в один домик. Вожатой того же отряда, который был отдан под начало Кэйи — бурный возраст, горячечные пятнадцать, смешные старшеклассники, только пробующие себя во взрослых забавах, но все еще такие же дети. Кэйа уже предвкушал замученную Эмбер, вынужденную рисовать девчонкам стрелки на дискотеки (а Кэйа, конечно же, будет стоять в стороне и смеяться, подталкивая мальчишек пригласить их на танец). В конце концов, совсем недавно Эмбер и сама была одной из таких девчонок, бегающих к Аделинде, которая совершенно ничего не мыслила в макияже, но все равно старалась как могла, когда девочки просили ее помочь им с этим безобразием под названием косметика. И, точно так же, не ожидающая ровно ничего из того, что ожидал Кэйа, Эмбер, шла рядом с ним, весело напевая что-то себе под нос, пока он мужественно тащил ее чемодан под шушуканье двух девчонок из их отряда, из ниоткуда взявшихся на тропинке. — Я кому говорил в домиках сидеть? Вам нельзя ходить без вожатых, — тут же отругал их Кэйа. — Меня потом отчитают из-за вас, малявки, — Кэйа встал посреди улицы, пытаясь выглядеть строго. Девчонки мгновенно разбежались, захихикав. — Еще раз одних поймаю, будете рисовать плакаты до конца смены! — пригрозил он им, улыбаясь. Эмбер рядом тихонько посмеивалась. — Меня недавно вот так гонял, — сказала она. — Точно, — он усмехнулся. — И не отличишь от них ведь. Совсем ты еще девчушка. — Неправда, — она звучала обиженно, и Кэйа рассмеялся, услышав это. — Правда, Эмбер. Ты ростом даже пониже той рыженькой будешь. — Ты что, не запоминаешь имена своих воспитанников? — теперь усмехалась Эмбер. — Запоминаю, конечно, — невозмутимо ответил ей Кэйа, — к концу смены. Эмбер прыснула. На тропинке показался их домик. Им навстречу уже бежали несколько ребят. Кэйа только снова подмигнул Эмбер, лучше перехватив ее чемодан, и немного присел на коленях, готовясь слушать жалобы детей друг на друга. В конце концов, так бывало каждую новую смену. Уже через три дня все они сдружатся и все будет замечательно, Кэйа был уверен. Он смотрел на Эмбер, уже успевшую заговорить о чем-то с теми самыми девчонками, которых они встретили, пока шли сюда, и твердо убеждался в этом.