Дела вожатские

Кэйа уже делал так раньше. Он и в прошлых лагерях сбегал за их территорию по ночам, когда нужно было побыть одному. Обычно с ним в домике жили вожатые, не особо заинтересованные в том, куда ему нужно отлучиться так надолго поздней ночью, или просто милые сони. Кэйе было их жаль, они все часто уставали так, что только упав на кровать уже засыпали. Поэтому он проявлял снисхождение и не будил их, если они не просыпались сами, не трогал, когда те засыпали где-либо еще, говоря детям быть потише, а потом отшучивался, когда его также шуточно пытались за это побить. Однако, он всегда воспринимал это как данность. Изо дня в день — это было нормой, обыденностью, тем, что плавно перетекало из его головы на подушку по ночам, а потом, к утру, прилипало к волосам, вцеплялось в пряди и тянуло за них так, что улыбка застывала от натуги. Это было простой рутиной, так делал каждый. Он выслушивал вожатых-напарников, которые делали тоже самое, потому что дети должны веселиться здесь, на отдыхе, а не замечать подавленность и усталость своих временных опекунов; раскрывал перед ними объятия, гладил по волосам совсем юных девушек, проходящих практику в лагерях — и ах, они сами еще были совсем-совсем девочками; хлопал парней по плечам и спине, сидел с ними на одной постели, когда было тяжко; незаметно пускал слезы сам. Было очень тяжело существовать под гнетом эмоций других. В один момент Кэйа подумал, что слишком серьезно это воспринимает, но не смог остановить. И когда он впервые об этом задумался, ему стало чертовски весело от мысли об этом. И он рассмеялся. Дешево и ломанно. Это было так ужасно, что он был счастлив осознать в следующую секунду — его никто не слышал. Тогда он также сидел где-то далеко. Один. Он не сказал своему напарнику о том, как тяжело было слушать его слова о том, что он «наверное, больше не вдохновлен работой с детьми, больше вообще ничем не вдохновлен». Потому что Кэйа на самом деле понимал его и почти готов был с ним согласиться. Не смог потому, что в следующий миг в их дверь постучала девочка (они тогда были ответственны за один из младших отрядов), Лина, заплаканная и напуганная. Она сказала, что другой малышке, Лее, стало плохо, и Кэйа сразу же взял Лину за руку, отвел в комнату, уложил ее и других встрепенувшихся девочек, донес беспокойно спящую Лею до медпункта и сидел с ней там до тех пор, пока не получилось сбить температуру, поднявшуюся из-за солнечного удара, и она не проснулась. Он тогда пригрозил ей, что больше без кепки гулять не пустит. Девочка заулыбалась и сказала ему, что он очень хороший человек. Лея сказала ему: «Ах, ты был так добр ко мне». Она сказала такую странную вещь ему, Кэйе. И хотя он совсем не считал себя хорошим, после ее слов Кэйа понял, что все-таки не согласен с напарником. Потому что дети на самом деле его вдохновляли. Они умели удивительно искренне улыбаться. По-настоящему. Это восхищало его. Он засматривался и находил в этом повод работать дальше — он хотел научиться у детей этой улыбке. — Я буду тебя слушаться, — сказала ему она со слезами на глазах. — Это правильно, — хмыкнул он устало. — Я правда… Я обещаю, я не буду бегать без панамки больше! — Лея заплакала. Скорее всего, это было от того, что у нее долгое время была температура, она слишком устала. Но Кэйа осторожно провел большим пальцем по ее маленькой руке. — Вот и хорошо, — Кэйа ей улыбнулся, вставая. — Нам ведь не нужно, чтобы ты снова заболела. Если ты сейчас поспишь, к утру, я думаю, сможешь вернуться в отряд. Все будет хорошо, Лея. И она вдруг разрыдалась навзрыд. Соленые дорожки исчертили ее красивое личико. — Эй, ну, что такое? — Он снова сел на кровать, беря ее за руку. В палате лазарета было темно и пахло дезинфектором. Всхлипы Леи громко раздавались здесь, в пустой и мрачной, слишком чистой комнате. — Ну, почему ты плачешь, малышка? — Ты назвал меня по имени, — сказала Лея. Она смотрела на него сквозь пелену горячих слез, и у Кэйи что-то сжималось внутри. — Ты всегда забывал мое имя, ха-ха, — девочка засмеялась, и от этого ее глаза сузились и слезы ручьями потекли по ее щекам с новой силой. Кэйа вздохнул. — Ах, вот как. Ну, наверное, это так. Мне тяжело запоминать имена. — Да. Ты никогда не мог запомнить меня. — Нет, тебя я всегда помнил. Я тяжело запоминаю только имена. — Лея молча смотрела на него. В ее больших глазах ничего нельзя было прочитать. — Ну, я сожалею об этом. — Неловко сказал ей тогда Кэйа. — Угу. Кэйа шлепнул ее по носу. — Хитрая, ты вынудила меня сказать это только за тем, чтобы угукать? — Угу. Кэйа рассмеялся и отпустил ее руку. — Ну все. Давай спатеньки. Тебе надо отдыхать. — Ага, и тебе тоже. — Спокойной ночи, Лея. Лея заулыбалась снова. Так просто. Она делала это так просто. — Ты правда запомнил. — Она смеялась. — Ты теперь пойдешь отдыхать? — Ну, полагаю, что так, что же еще мне делать? — И правда. Ну, тогда да, спокойной ночи. — Ага. И Кэйа вышел за дверь. Но он соврал Лее. Он не пошел отдыхать. И он не пошел к своему напарнику, тот все равно уже должен был спать. Кэйа побрел куда-то прочь. Да, все было так, изо дня в день. И тогда это был последний день июля. Тот день, когда он впервые сбежал за территорию лагеря. Кэйа сел тогда под каким-то деревом и задумался. — Август просто отстой, — внезапно сказал он сам себе в ту ночь. Кэйа считал август последним живым месяцем. Последним месяцем, когда он мог видеть столько безграничного счастья в лицах детей. В сентябре они все на какое-то время тускнели и становились очень усталыми. Даже совсем маленькие дети чувствовали это отторжение их веселья в воздухе и ходили поникшие. Это было время, когда природа загоняла всех людей под свое крыло — пасмурное небо, одеяло-апатию, — будто показывая им свое место. Все становились такими одинаковыми, преданными смерти всех красок. Зелень умирала у всех на глазах и мир уступал серым оттенкам тревоги, синим оттенкам грусти в лужах после дождя. Все остальные цвета быстро меркли и очень скоро все равно становились почти серыми. Смерть была всего лишь в дуновении ветра, но в то же время она была только в голове, в раскрытой нараспашку душе Кэйи — там кто-то пробежался в мокрых ботинках, страшно наследил, оставил открытым окно и убежал снова. Пустота, холод из раскрытого окна и грязь с уличных дорог. Наверное, его душа пахла осенью. Не сухой и теплой, а настоящей осенью. Поэтому он ненавидел август, август был ближе всего к тому времени года, которым пахла его душа. С каждым годом Кэйа чувствовал, что все начиналось с ужасающего отсчета. Это был страшный, быстрый счетчик дней, который Кэйа каждый раз клялся себе забыть, но каждый август, в один и тот же день, ему приходилось вспоминать. Он просто не мог не делать этого. Этому была та же самая причина, по которой он должен был учиться у детей такой простой истине, как улыбка — благодарность. Природный альтруизм. Желание помочь. Что угодно, в нем все еще жило что-то чересчур человеческое. Так он думал. И он был счастлив этому, но иногда эта вещь чертовски мешала ему жить. Существовать. Кэйа сидел на берегу и думал о таких вещах с самой искренней улыбкой за такое долгое время. Он тогда решил, что придет сюда восьмого числа и напьется в хлам. А потом так и сделал. Кэйа не хотел признавать, что у него день рождения. Настоящий день рождения. Он ненавидел этот день. Это было настолько иронично, что он разбил пустую бутылку от того, как сильно дрожали от смеха его руки. Он уверил себя в том, что не отмечал этот праздник ради Аделинды. Он был ей безмерно благодарен, он нашел в ней смысл своего существования однажды, и хотел забыть, что на самом деле родился не в ноябре, который они выбрали вместе, а в этом проклятом августе. Со временем Кэйа понял — ему просто нужен был день, в который у него была бы причина себя ненавидеть. Ему нужен был день, когда он отдавался бы своему прошлому прямо рядом с теми, кто его вдохновляет, и корил себя за все, что мог. Что было бы, останься он тогда дома? Был бы он здесь, останься он тогда дома? Был бы он жив, останься он тогда дома? Существовал бы сейчас Кэйа, если бы однажды эта милая женщина не улыбнулась ему так, как только Аделинда могла улыбаться совершенно чужому ребенку? Кэйа искренне хотел верить, что его улыбка Лее была хоть чуточку похожей на ее улыбку в тот день. В конечном итоге так продолжалось год за годом. Кэйа находил это ироничным — он не мог не помогать этим детям, ему хотелось подарить им все тепло, которое только могло собраться в его холодных руках, но каждое восьмое августа он напивался в непозволительной близости от них, предаваясь эгоистичным порывам. Это были только его чувства. Только его переживания. Только его желание нализаться и это при том, что утром ему нужно будет продолжить все — так, будто ничего не было. Он был ужасным человеком. Вот почему Эмбер была еще одной причиной, почему он мог корить себя восьмого августа в этом году. Точнее, она ей стала. Эмбер была одной из тех милых девчушек, похожих на Лею, за которых он нес ответственность. Он всегда нес ответственность. Эмбер стала бы одной из тысячи маленьких звездочек, мерцающих ярко, но далеко, наверное, если бы не сблизилась с ним тогда больше, чем когда-либо получалось у еще какой-либо девочки-зажигалки. Эмбер стала его солнцем, не простой звездочкой. Она так ярко светила, что он не мог по-настоящему к ней приблизиться. Все его руки были в невидимой саже, а ее свет — он такой хрупкий, призрачный, Кэйа коснется — запятнает. Эмбер уже не была девочкой. Но Кэйа все еще чувствовал за нее ответственность. Он ощущал это, когда смотрел, как она шепталась о чем-то с девочками, тихонько хихикая, будто тайны, которые ей доверяли девчонки, были чем-то самым сокровенным в этом мире; когда она собирала вещи по комнате и возмущалась, выглядя при этом так невозможно очаровательно; когда она засыпала, уставшая, за столом в изостудии, и ее губы слегка приоткрывались, так безмятежно и абсолютно живо. Кэйа чувствовал в ней совершенную непосредственность, такую эфемерную невинность, что не мог не ощущать этой потребности в ответственности за нее. Это также стало причиной, по которой Кэйа с почти что чистой совестью не разбудил Эмбер утром восьмого августа, после того, как он на ночь этого же дня стал ее ответственностью в ответ. Он не хотел этого. Никогда он не хотел этого, поэтому утром он вновь перехватил инициативу в этой игре. На сегодня его самообладание было восстановлено, а Эмбер так сладко спала, свесив руку с кровати, что он не нашел в себе сил на то, чтоб поднять ее, хотя обязан был по всем правилам. Но Эмбер, кажется, так намучилась с ним ночью, что не проснулась даже после завтрака, так что Кэйа стащил для нее пару бутеров со стола младших отрядов и принес ей прямо в домик, чтобы она увидела, как проснется. А к полудню они пересеклись во время спортивного мероприятия. Она, злая и опечаленная одновременно, была как всегда немного растрепана и тяжело дышала после бега. — Кэйа! — Доброе утро. Ты выспалась? — Я… Кэйа… Ах, ты дурак! — Кажется, не очень, — невозмутимо констатировал он. Тем не менее, как бы ему не хотелось сейчас поддаться чувству вины и извиниться, он не мог, и потому не стал комментировать лишний раз то, почему именно она казалась такой неотдохнувшей. — Поспишь сегодня на тихом часу, — только сказал он сочувствующим голосом. Эмбер молча смотрела на него. — Мы не нарисовали плакаты для наших девочек-волейболисток! — вдруг встрепенулась она. — Нарисовали, — Кэйа улыбнулся ей. — Мия и Анна просто чудо. Лицо Эмбер в миг просветлело. — Ты запомнил Анну! — Ах, не говори ей об этом. — Что? Кэйа, как ты можешь так издеваться над девочкой?! — Ха-ха… Просто шучу. — Кэйа! Он снова рассмеялся. Мимо пробежал Беннет, сжимающий под мышкой свернутый плакат. — Кэйа! Анна сказала, чтобы я держал плакат, ничего страшного? Эмбер по какой-то причине загадочно улыбнулась после этих его слов. Кэйа же пригладил быстрым жестом его вихры на макушке. — Что страшного может быть в том, чтобы держать плакат? — спросил он. — Я… Ну, ты не думаешь, что я его порву? — вдруг засомневался Беннет. — Кэйа, ведь Анна тоже будет играть в волейбол с другими девочками сегодня! Если она увидит, что с плакатом, который она мне доверила, что-то случилось… Что-то обязательно случится, понимаешь? Я боюсь, что… — Все в порядке, Беннет, я помогу тебе! — Эмбер положила руку ему на плечо, ободряюще улыбаясь. Беннет повеселел. — Ну если так, то все будет в порядке! Если ты тоже будешь держать его. — Конечно, я буду, — заверила Эмбер. Тут мимо них смущенно проковыляла Мия, которая не могла играть в волейбол — вчера вечером она подвернула ногу, — так что она тоже пришла просто поддержать свой отряд. И Анну персонально. Кэйа перехватил ее взгляд и лукаво заглянул в ее глаза. Мия отчего-то смутилась и вдруг поступила взгляд. — Ну а мы будем кричать громче всех, да, Мия? — спросил ее Кэйа, тоже трепля по голове. Девочка совсем сжалась, но выглядела счастливой. — Да! — пропищала она и тут же убежала. Эмбер с Беннетом мгновенно помчались за ней. Кэйа со снисходительным вздохом направился следом на волейбольную площадку.

***

Вечером, тем не менее, все не кончилось для Кэйи так просто. Зайдя в домик вечером, Кэйа застал Эмбер с пакетом самых разных конфет в руках. Она гордо протягивала ему его. — Я собираюсь устроить с тобой пирушку прямо сейчас и отказы не принимаются, я ни в коем случае не могу слопать все это одна! — заявила она. Кэйа рассмеялся. — Это почему? — Я же могу растолстеть! — пошутила она, и затем в ямочках на ее щеках собрались смешинки. Она выглядела такой милой, что Кэйа не сдержался и щелкнул ее по носу, цокнув языком. — Ты — дурочка, — излюбленно сказал ей он. — Да, — согласилась Эмбер, вывалив на кровати все свое богатство. — Это все мне отдали наши дети. Понемногу от каждого. — За какие такие заслуги? — удивленно спросил он ее, садясь рядом. Кэйа раскрыл упаковку какой-то яркой конфетки, тут же забрасывая ее в рот. Она была кислой, с химозным вкусом клубники. Кэйа забавно сморщился, и Эмбер, улыбаясь, ответила ему, отведя глаза: — Это мы для тебя собрали. Я решила, что тебе будет приятно, я помню, что ты любишь сладкое. Все хотели тебя поздравить, но я сказала, что тебе будет очень неловко, и поэтому… Кэйа молча смотрел на нее. Эмбер вдруг замахала перед собой руками. — Ой, мне не стоило, да? Ах, какая я глупая! Я правда дурочка, Кэйа, я… — Я очень тронут, — искренне сказал он ей. — Ты… выросла, — вдруг добавил он таким голосом, будто только что осознал что-то. — Что? Кэйа улыбнулся, глядя на ее узкие плечи и закинул еще одну конфету в рот. Эта была шоколадной и очень вкусной.