Кровоцветы

***

      Писарь взял предмет в ладонь, мысленно пытаясь успокоиться и утихомирить рой мыслей. Жжение в груди постепенно утихало, пока и вовсе не исчезло. В голове у Николая Васильевича было неисчерпаемое количество вопросов, начинающихся с "что", "откуда", "почему" и "как". Ну оно и не мудрено, ведь далеко не каждый день он кашлял кровью вперемешку с лепестками розы. Гоголь был не слишком переборчив в еде и редко интересовался её составом, но чтоб настолько? Навряд-ли он мог случайно проглотить столь заурядный ингредиент.       Побелевший пуще прежнего, писарь сел на кровать, несколько раз перекрестился с перепугу и ещё немного поразмыслив над сложившейся ситуацией, пришёл к выводу, что этот лепесток нужно сохранить. Что-то в нём всё же было особенное и ему предстояло выяснить что именно, потому как Гоголь будто физически ощущал связь с этим крохотным листочком.       Ещё раз оглядев предмет, заставивший его хорошенько понервничать, писатель побрёл к подоконнику и бережно положил его около гусиного пера. Взгляд его ещё на какое-то время задержался на одном месте, но усталость взяла верх и Николай Васильевич провалился в неспокойный сон, едва коснувшись кровати.

***

      Некоторое время спустя столичные пришли к могиле пострадавшей, ведь дело, ради которого они сюда и прибыли, само себя не решит. Тело покойной девушки откопали, и Гуро начал проводить вскрытие, совсем не побеспокоившись о чувствительности окружающих, к огромному сожалению Гоголя.       — Я Вас поздравляю — сегодня уже без обмороков, — относительно быстро покончив с телом, с едва уловимой насмешкой сказал Яков Петрович. Он успел сделать какие-то свои выводы, которыми предпочёл с Николаем не делиться, по крайней мере сразу.       — Я.. стараюсь, — сдерживая рвотные позывы, отозвался в конец побледневший писарь. Наслаждения ему данное зрелище уж точно не приносило.       — Ну, хотя, выглядите-то… неважно.       Произнеся ещё пару реплик, писарчук вскочил с лавки и выбежал во двор, так как сил находится в этом помещении не оставалось совершенно. Ему срочно нужно было отвлечься и в этом деле студёная вода помогала на "ура", поэтому направился он прямиком к ближайшему водоёму.       Дойдя до реки, Гоголь принялся умываться холодной водой, чтобы хоть как-то привести себя в чувство. В горле снова стоял ком, и неприятные ощущения после увиденного терзали его изнутри. Но больше ничего не было. Ни кашля, ни острой боли. Ни цветов, упаси Господь. Это успокоило Николая Васильевича.       Однако так гладко всё закончиться не могло, уж точно не в жизни столичного писаря, так что словно гром среди ясного неба, его настигло видение: вороной конь. Закрывающаяся крышка гроба. Яков Петрович с ехидной ухмылкой. Зияющая в его собственном теле дыра. И Александр Христофорович Бинх с его, чёрт бы их побрал, зелёными глазами. По какой-то причине они преследовали писателя даже в видениях.

***

      Николай открыл глаза и в то же мгновение встретился ими с голубыми очами девушки, сидящей рядом с ним.       «Это сон? Как я здесь оказался?» – задавался вопросами писарь, но из его уст почему-то вырвалось иное.       – Это Вы?       Странный вопрос, учитывая то, что они даже не были знакомы. Несмотря на это, девушка не растерялась и объяснила писарчуку, как он попал в их поместье. Представившись Лизой, она мило улыбнулась и как-то робко сверкнула глазами в сторону Николая Васильевича.       Некоторое время спустя они с хозяевами поместья уже разделяли трапезу за одним столом, обсуждая насущное. Ну а что насущного может быть в селе, где недавно произошло убийство?       Елизаветте резко стало дурно, так что она поспешила покинуть залу, принимая лекарства, которые по словам её супруга должна была принимать регулярно. Уходя, она снова откинула писаря взглядом и как-то даже мечтательно вздохнула. Гоголь не обратил на это внимания и решил долго не засиживаться.       – Я дам Вам лошадь. На лошади то Вы ездить умеете? – с нескрываемой насмешкой в голосе сказал Данишевский.       Николай улыбнулся. Ездить он не умел, но гордость была выше. А потом всё как в тумане..              Гоголь очнулся весь в холодном поту и с ног до головы в грязи. Он попытался подняться на ноги и, к огромной радости писателя, ему это удалось. Николай Васильевич огляделся по сторонам и увидел вдалеке мельницу, а около мельницы дивчину, как выяснилось позже — Оксану. И как он тут очутился?       Снова видение..

***

      Итак, столичные ринулись к мельнице, так как писарчука посетило видение о дочке мельника. Всё-то у него не слава Богу, честное слово.. Только вот, когда шли они туда, Николай Васильевич думал совершенно не об Оксане и ответственности за видение своё, а о том, что недалеко от него идёт диканьковский полицмейстер, глаза которого не отпускают его последние несколько дней.       «Глаза как глаза, да что это я, в самом то деле.. это всё бессонные ночи, надо бы уже как следует отоспаться в конце концов.»       Но отчего-то в груди снова что-то закололо и сжалось, словно ему не хватало места в грудной клетке и оно так и просилось наружу. Руки писаря пробил лёгкий тремор, но Николай Васильевич предпочёл сослаться на озноб. Своё здоровье он никогда не берёг и сейчас ничего не изменилось, так что на все недуги были успешно закрыты глаза.       — От мельницы этой уже лет тридцать ничего не осталось — камни одни. Что Вы там хотите увидеть? — с плохо скрываемым раздражением спросил Бинх. Голос у него был красивым, но строгим, явно было, что ему часто доводилось отдавать приказы низшим по чину.       Эта фраза вырвала писателя из мыслей и он повернул голову к Александру Христофоровичу, дабы удостовериться, что ему не послышалось и это не очередная галлюцинация. Он наткнулся на изучающий взгляд главы села, из зелёных глаз которого сыпались искры раздражения, но было в этом прищуреном взоре ещё что-то плохо понятное Гоголю. Заинтересованность? Но отчего полицмейстеру интересоваться столичным писарем?       Внезапно, жжение в груди немного усилилось и это вывело Николая из транса, в котором он находился, казалось, целую вечность, глядя в бездонные заинтересованные глаза напротив.       Поспешно отвернувшись, писатель перевёл взгляд на мельницу, а точнее на то, что от неё осталось и оказался крайне ошеломлён. Сплошные камни, да и только, прямо как говорил Бинх.       — Ну что, господин писарчук, довольны? Прогулялись? — с неким придыханием спросил Александр Христофорович. Он, в свою очередь, не спускал глаз с удивлённого лица писаря.       «Но я же своими глазами видел и мельницу, и дивчину.. Выходит, это было видение из прошлого?» — мысленно недоумевал ошарашенный Николай. Вскоре, он озвучил эту мысль. Нужно же было приносить хоть какую-то пользу.       А потом были споры. Гуро кричал на полицмейстера за то, что он про убийства тридцатилетней давности не рассказал. Бинх ,напротив, говорил, что это не имеет никакого отношения к их делу, так как сколько времени то уже прошло. А Николай Васильевич.. стоял и слушал. А что, собственно, он мог сделать? Он ведь просто писарь, приехавший из столицы, можно сказать по чистой случайности. Да и оба оппонента были правы по-своему. Только вот по какой-то причине писателю гораздо больше хотелось выступить на защиту Александра Христофоровича, нежели Якова Петровича поддержать. Однако ушёл он вслед за дознавателем, помогал в расследовании то он ему.       Но отходя, писарчук будто физически ощущал на себе острый, немного презрительный из-за бездействия, взгляд. А жжение в грудной клетке всё сильнее разрасталось и заполняло внутренности.