Падать не больно

      

***

      

Может, подниматься к Богу и долго.       А падение — это всегда быстро.       Один ослепительный миг.              — Виктор Пелевин

             Мир людей не перестаёт вызывать восторг. Сколько в нём всего удивительного и прекрасного! Каждая мелочь, каждый день, каждый проходящий по улице человек — словно отдельный новый мир, и Даня, как ребенок, радуется возможности всё это изучить. Или хотя бы прикоснуться.              Но остается и много вещей, ему недоступных. Смотреть можно — пробовать или даже трогать нельзя. Как бы сильно ни хотелось.              Кола вот, например! Или интернет — огромная, незримая сеть, наброшенная на всю планету, способная как разрушать, так и созидать. Или еще, например, поп-музыка!..              Даня вздыхает, но не перестаёт улыбаться ловя кончиками пальцев снежинки. Ему не положено думать о таких вещах, ангел должен быть образцом чистоты и добродетели как в делах, так и в мыслях. Но как можно взять и изгнать мысли из головы, когда они лезут так настойчиво?              В стороне слышится громкий детский смех, и Даня расплывается в улыбке.              — Только осторожней, малыш! — смеется он и неспешно подходит ближе. Демьян невнятно отвечает что-то, похожее на «я знаю» и припускает на вершину горки.              Вокруг много детей, но все гуляют с родителями, бабушками и дедушками, тетями, нянями или, по крайней мере, с такими же румяными товарищами. Демьян же остался один, пока его мама убежала… куда-то. Даня не очень понял, куда и почему, но к ней подошел какой-то мужчина — может быть, знакомый.              Так или иначе, теперь присматривать за Демьяном некому, кроме ангела-хранителя. Вот Даня и присматривает, тихо веселясь вместе с ним, ловя снежинки и думая обо всём понемногу. Интересное всё-таки свойство человеческого мозга!              Демьян тем временем садится в ледянку, отталкивается и быстро-быстро катится с горки вниз. Даня хлопает в ладоши и несколько раз подпрыгивает на месте, хохоча и улыбаясь во весь рот. Ну и как тут не восхищаться людьми! Особенно маленькими.              Демьян, повалявшись в снегу с полминуты, поднимается — и вдруг хитро оглядывается по сторонам и топает куда-то в сторону, таща ледянку за собой за веревочку. Даня заинтересованно следует за ним.              Но когда малыш останавливается у высокого холма и начинает усаживаться на ледянку, Даня резко холодеет.              — Демьян, стой! Там же дорога!..              Тот даже не оборачивается, напротив, скорее отталкивается ногами — и летит вниз.              Даня даже не успевает подумать, как тоже летит следом за ним, в одну секунду распахнув за спиной крылья.              Демьян вылетает на дорогу на скорости, почти сравнимой со скоростью машин, и Даня только и успевает, что подлететь совсем близко, щелчком пальцев меняя его траекторию, чтобы ехал вдоль обочины.              — Вау, вот это гонка! — как можно веселее говорит Даня, страхуя сверху, готовый в любую минуту подхватить ребенка на руки.              Демьян, кажется, не удивляется его присутствию, зато испуганно вскрикивает, когда под ледянку попадает камень, и он на секунду теряет равновесие.              — Спокойно, Дёма, я рядом, — заверяет Даня, помогая ему выровняться.              Это длится всего минуту, а может, и того меньше. Машины изредка сигналят, но по большей части притормаживают и объезжают ребенка. И летящего прямо над ним ангела, пускай и не могут его видеть.              Когда скорость начинает спадать, Даня усилием воли мягко уводит Демьяна в сторону, пока тот не оказывается в полной безопасности. Наконец, он падает в снег — и Даня плюхается рядом, едва успевая спрятать крылья.              — Ффух, — выдыхает он и смеется. — Да ты настоящий гонщик! Только лучше не стоит снова так делать, ладно?              Демьян, конечно, ему не отвечает. Даня чувствует, как улыбка сползает с губ, а потом внутри, где-то на уровне груди, появляется странное ощущение… Что это такое? Люди такие… многогранные. Только что он радовался и смеялся, а теперь улыбаться совсем не хочется, и ребра стискивает болезненно-горьким ощущением.              Грусть? Это похоже на грусть, но не совсем она. Дане потребуется еще много времени, чтобы разобраться.              Он вздыхает и садится, отряхивает пальто от снега.              — А теперь давай-ка ты пойдешь к маме…              Демьян вдруг негромко вскрикивает, и Даня тут же вскидывает голову в поисках возможной опасности. Но в следующий миг замечает, что тот уже опять улыбается и восторженно смотрит ему за спину.              — Ого… А это у вас настоящие волосы? — лепечет Демьян и тихонько идет куда-то мимо Дани, забыв про ледянку.              — Малы-ыш, — тянет чей-то насмешливый голос, — какое же ты наивное дитя!              — Это что значит? — Демьян забавно шепелявит, шмыгает носом от холода.              Даня наконец-то оборачивается и поднимает голову, быстро находит взглядом того, с кем разговаривает его подопечный… и тут же вскакивает на ноги. Хочет уже возмутиться, потому что ауру демона узнаёт мгновенно, и всё-таки удивление и еще одно непонятное чувство оказываются посильнее.              Даня хлопает глазами, склонив голову.              — Он что, тебя видит?              Демон с ярко-красными волосами игнорирует, как будто вовсе не слышит, и продолжает что-то говорить Демьяну.              — Ты плохо слышишь? — искренне беспокоится Даня.              Демон закатывает подведенные глаза, говорит еще пару слов Демьяну, подмигивает ему и ухмыляется. Демьян, что удивительно, несколько раз кивает и тут же бежит сначала за ледянкой, а потом в сторону парка, где его наверняка уже ищет мама.              — Милый ребенок, — хмыкает демон, глядя ему в след.              — Никогда в жизни никого не слушался, — бормочет Даня, складывая руки на груди.              — Хм, что это было? — вдруг говорит демон, поднимая взгляд куда-то в небо. — Это небеса говорят со мной? Да ну нет, показалось.              — Ты так шутишь? — наконец-то соображает Даня и обижено — обида, точно! — поджимает губы.              Демон наконец-то поворачивается к нему, всем своим видом показывая неприязнь, и уже открывает рот, чтобы сказать что-то наверняка неприятное. Однако замирает, так и не произнеся ни звука.              — Что такое? — еще сильнее расстраивается Даня. — Я не понимаю твои шутки. Что на этот раз?              Но демон больше не выглядит таким… таким… как до этого. Как будто играет задуманную роль. Нет, сейчас он стоит, абсолютно растерянный, и смотрит на Даню, широко распахнув темные глаза.              Когда Даня ловит на себе этот взгляд, его ребра на несколько секунд как будто что-то сжимает, не давая вдохнуть, сильно-сильно. Не больно — просто очень тяжело.              — Ч-что такое? — повторяет Даня тише и пожимает плечами. Он не понимает, правда не понимает совсем ничего.              Но и демон, кажется, мало понимает, что делает, когда в пару шагов оказывается к нему вплотную. От неожиданности Даня даже не успевает отшатнуться. Демон неожиданно оказывается немного ниже его и смотрит прямо в глаза, чуть запрокинув голову.              — Это ты, — выдыхает он тоже очень тихо, взглядом быстро-быстро скользит по его лицу. Даня едва дышит и просто ждет.              А потом демон поднимает руку, очень медленно подносит к нему и тянется к его щеке.              «Нет!» — хочет сказать Даня, но, точно обездвиженный, не может даже отвести голову в сторону, чтобы не дать демону обжечься.              Тот успевает едва-едва дотронуться, когда раздается шипение и короткий, сдавленный вскрик. Даня только тогда отмирает, делает полшага назад и перепуганно смотрит на пальцы демона, на которых алеет ожог.              — Прости, — зачем-то говорит Даня, впервые за недолгую жизнь на земле чувствуя желание заплакать вовсе не от радости. — Прости, пожалуйста, я не успел предупредить, я не хотел!..              Демон его не слушает — отворачивается и уносится прочь, не оглядываясь. Дане только и остаётся растерянно хлопать глазами.              …После той странной встречи проходит несколько дней. Даня старается не думать о демоне, а если и думать, то только о том, как вообще он оказался рядом именно в этот момент, или о том, почему Демьян его видел.              Но как же сложно, оказывается, контролировать мысли!              Вместо вполне здравых опасений Даня только и думает, что о темных глазах демона, которые смотрели на него с такими яркими и сильными чувствами, да еще о коротком прикосновении, от которого демон — дурачок, прости Господи! — болезненно отдернул пальцы, но которое Даня ощутил просто… просто теплым.              Разве у демонов кожа не должна быть холодной?              Думать об этом точно нельзя, Господь покарает его за то, что допускает такие мысли. Но не думать не получается: почему демон так странно на него смотрел и что было бы, если бы прикосновение к ангелу его не обожгло.              Кара настигает очень быстро. Даня, во всяком случае, ни секунды не сомневается, что всё происходит из-за него — испытание в наказание за греховные мысли, сбивающие с пути.              Как это случается, Даня долго не может понять и осознать. Но в один из дней он, привычно прилетая к дому, где живут Баженовы, неожиданно чувствует, что Демьяна там нет. Перепуганный, Даня сначала прибегает к двери и принимается звонить, хоть и вообще-то не должен был раскрывать своего присутствия.              Дверь не открывают, в квартире полная тишина. Даня пугается уже не на шутку, пытается что-то придумать, но не может — оказывается, люди в страхе совсем-совсем беспомощны. Сердце колотится, дышать тяжело, руки трясутся — Даня в изумлении смотрит на свои дрожащие пальцы.              Сглотнув, он поворачивается к лестнице, собираясь спуститься и для начала хотя бы подышать свежим воздухом, но неожиданно едва не сталкивается с человеком.              Вернее, не человеком.              — А ты чего здесь, ангелок? — спрашивает красноволосый демон с натянутой улыбкой. В полумраке подъезда его взгляд сложно прочитать, но Даня и не пытается.              — Куда они делись? — выдыхает он, во все глаза глядя на демона. Нет, ну не может быть, что это он что-то натворил! — Что ты сделал?..              Демон оскорбленно фыркает.              — Чего сразу я-то? Я, может, помочь тебе хотел! Я Азик, кстати. — Он протягивает раскрытую ладонь, но тут же отдергивает и широко улыбается. — Упс! Прости, милашка, но обойдемся без рукопожатий.              — Я… Даня, — машинально говорит Даня и замечает, как сердце понемногу успокаивается. — Так ты знаешь, где Демьян?              Азик непонятно хмыкает.              — Я много знаю. И имя твое, кстати, тоже. А Демьяна мама с бабушкой увезли на дачу, — добавляет как-то поспешно. — Сумасшедшие они женщины, честное слово…              Даня хмурится. Ему определенно сейчас не до демонских странностей, ему бы понять, почему внутри всё стягивает нехорошим предчувствием.              — А ты знаешь, где их дача? — аккуратно спрашивает он.              — Я же сказал, Мурзилка, я много чего знаю! Могу даже отвезти тебя, хочешь?              Наверное, принимать помощь демона — не слишком похоже на добродетель. Но это же помощь! И если Азик искренне хочет помочь, значит и в нём есть что-то светлое, а ангел обязан этот свет поддержать и протянуть в ответ руку.              Так он себя успокаивает, когда улыбается в ответ и кивает, а потом идет за Азиком вниз по ступенькам.              — Меня зовут Даня, — спохватившись, напоминает он.              Азик снова фыркает, но ничего не отвечает.              Машина у него огромная, черная, наверняка дорогая — Даня не разбирается, но легко может это предположить, исходя из увиденного на Земле. Азик ведет уверенно и плавно, держит руль обеими руками и ни на секунду не отрывает взгляда от дороги.              Сначала Даня с облегчением выдыхает и одобрительно косится на него — стоило ведь ожидать, что демон будет гнать, нарушая все правила и ничего не боясь! Но потом замечает, что пальцы Азика до побеления сжаты на руле, и весь он напряжен, как перетянутая струна.              Уже на выезде из города, где движение попроще, Даня решается аккуратно спросить:              — Всё в порядке? Ты как будто боишься.              Азик поворачивает к нему голову на долю секунды, огрызается:              — Ничего я не боюсь, — и продолжает ехать, чуть сильнее нажав на газ. От напряжения его скулы кажутся совсем острыми.              Больше они не говорят — просто не о чем, и Даня чувствует из-за этого что-то, похожее на сожаление.              Дача Баженовых оказывается совсем недалеко от города, и когда они подъезжают совсем близко, Даню вдруг ослепляет уже не предчувствием, а вполне отчетливым предупреждением: Демьян в опасности.              — Что-то случилось, — сипит он и, сжав руки в кулаки, резко просит: — Останови машину!              Азик не переспрашивает — послушно тормозит у обочины. Даня выскакивает почти на ходу, и тот успевает только крикнуть ему в спину:              — Их дом у озера, лети правее от дороги.              Одно сильное движение руками, и в лопатках просыпается привычная тяжесть. Даня взмывает в воздух так быстро, что, кажется, сухой пушистый снег разлетается в разные стороны.              «Где же ты, малыш? Что снова приключилось?»              Даня отчаянно молится, чтобы с Демьяном всё было хорошо, и так же отчаянно просит у Бога прощения за всё, что невольно творил в последние дни. Он мысленно клянется, что если надо, перестанет общаться с Азиком! Только бы спасти Демьяна.              С высоты он сразу видит его, стоящего посреди замерзшего озерца. На ногах Демьяна коньки, а под ногами — трещины, которые с гулким треском расходятся дальше.              — Нет, нет, нет! — просит Даня, быстро пикируя вниз.              Он не решается касаться ногами льда и зависает в метре от него, парит, размахивая крыльями, которые впервые кажутся ему самому слишком огромными. Даня всегда всей душой любил свои крылья, а сейчас дорого бы дал, чтобы обменять их на возможность поговорить с Демьяном, чтобы тот его слышал.              — Спокойно, Демьян, слышишь? — Не слышит, конечно. Даня беспомощно скулит и отчаянно кружит вокруг ребенка, которого не может даже коснуться, потому что Демьян просто этого не почувствует. — Малыш, успокойся!.. Черт!              Он сам не замечает, как выкрикивает это, и в другой ситуации ему бы разозлиться на самого себя за такую вольность, но сейчас плохие слова — не главный его грех.              Что будет с ним, если Демьян провалится под лед и погибнет?.. И разве это важно! Ведь главное, что умрет ребенок!              — Нет, нет, стой! — кричит Даня, когда видит, как плачущий Демьян пытается идти и шагает точно в ту сторону, где лед еще тоньше.              — Демьян, замри на месте! — раздается откуда-то сбоку, и Даня поворачивает голову туда. Азик, почему-то стащив обувь и куртку, аккуратно подходит ближе.              Демьян послушно замирает и всхлипывает чуть тише; Даня, кажется, тоже плачет — он не очень понимает, мерещится ли ему влага на собственном лице.              — Помоги ему, Азик, пожалуйста, — сорванным голосом просит он. Всхлип сам собой сотрясает грудь, с подбородка стекает несколько капель. И правда плачет…              — Да чего вы оба разревелись? — вдруг широко улыбается Азик и радостно взмахивает руками. — Это же просто игра!              Даня хмурит лоб и недоверчиво смотрит на него, шмыгая носом и продолжая парить надо льдом. Какая еще игра?.. Он же просит помочь! Нужно скорее увести Демьяна отсюда, а Азик только хуже сделает, если заставит его прыгать и забыть об осторожности!              — Что ты…              — Кто — «оба»? — сквозь сдавленные слезы переспрашивает Демьян.              Азик поднимает взгляд на Даню.              — Ты и твой ангел-хранитель, конечно, — проговаривает он уже без напускной веселости в голосе. — Ты что, не знаешь? Он всегда рядом с тобой. Присматривает, оберегает… как умеет. — Почему-то это он говорит совсем тихо и горько, улыбается натянуто, качает головой. — Но ты сегодня усложнил ему задачку, да?              — Ангелов не бывает, — без особой уверенности возражает Демьян.              — Как это не бывает? — притворно возмущается Азик и снова смотрит прямо на Даню. — Некоторые люди рождаются настоящими ангелами.              Даня непонимающе моргает, а внутри разливается какое-то совсем еще незнакомое, новое теплое чувство. Непонятно даже, плохое или хорошее… но очень сильное.              — И вообще, — встряхивается Азик и продолжает, поворачиваясь к Демьяну и потихоньку отходя по льду куда-то в сторону. — Кто, по-твоему, устроил тебе ту гонку на санках? Наперегонки с машинами, а?              — Это был мой ангел? — восхищенно переспрашивает Демьян уже без слез и машинально делает шаг следом за Азиком. Даня дергается было, но замечает, что под его ногами лед прочный — Азик ведет его в безопасное место.              — Конечно же! А помнишь, как ты чуть не провалился в канализацию? Если бы не ангел, пришлось бы тебе там поплавать!              — Фу!              — Вот именно! А еще помнишь…              Азик продолжает говорить с ним и отводить в сторону от трещин. Даня, уже тоже перестав плакать, аккуратно следует по пятам и едва сдерживает благодарную улыбку. И не только благодарность — есть в нем еще что-то, похожее то ли на смущение, то ли на восторг от того, что Азик, оказывается, тоже всё это время был рядом. Помнит о каждом моменте, когда Даня помогал своему подопечному.              И у них почти получается! Еще бы совсем чуть-чуть, и Демьян был в безопасности!..              Как вдруг со стороны берега доносится перепуганный женский крик:              — Демьян!              Ни Азик, ни Даня ничего не успевают сделать — мальчик, конечно, резко оборачивается, вскрикивает:              — Мам! — и, оттолкнувшись коньками, срывается с месте ей навстречу. Лед трещит оглушительно и опасно.              «Ну уж нет», — проносится в голове у Дани.              Он больше не думает, просто делает то, что должен был. Срывается вниз, крепко обнимает Демьяна и с силой отталкивает в сторону, а сам приземляется бедром на лед. В ногу больно отдает ушибом, но он не обращает на это внимание — встревоженно поднимает голову.              Демьян, тоже ошарашенно глядящий на него во все огромные глаза, теперь наконец-то в безопасности. Даня с облегчением улыбается и приподнимается на коленях.              Он успевает краем глаза заметить, как перепуганный Азик дергается к нему, вскрикивая:              — Нет!..              А потом всё происходит за долю секунды, в которую Даня не сразу понимает, что случилось. Короткий треск — и он оказывается в темноте.              Еще через миг Даня осознаёт, насколько ледяная вокруг него вода. Вспоминает, что людям нужно дышать, дергается — и понимает, что не может всплыть. Он с трудом открывает глаза, перед ними — бело-синяя муть, но видно хотя бы, где поверхность.              Даня не умеет плавать, но это ведь не должно быть сложно, да?.. Он беспорядочно дергает руками и ногами, отчаянно старается подавить паническое желание вдохнуть — нельзя, под водой люди не дышат! — и с ужасом понимает, что не только не двигается выше, а даже наоборот, уходит всё дальше ко дну.              Намокшие крылья тянут его вниз.              Вместо мути перед глазами начинает появляться что-то совсем не то… Другая вода, другое озеро. Даня не понимает даже, видит ли это по-настоящему или только представляет в голове — но как можно представлять то, что раньше никогда не видел? Даня точно не видел такой яркой луны, которая светит вдалеке даже когда смотришь на нее из-под воды.              Он точно никогда не видел других ангелов. Тем более таких, которые ныряли бы к нему под воду и пытались вытащить на поверхность.              Как следует перепугаться или хотя бы помолиться Даня не успевает. Водную муть встряхивает чем-то светлым, и, моргнув, Даня видит человеческий силуэт, окутанный мириадами пузырьков воздуха. Вот бы вдохнуть сейчас хоть один…              А потом что-то с силой хватает его за пальто и тянет наверх.              Еще секунда, две — и свет ударяет по глазам, а воздух наконец без проблем проникает в легкие. Даня судорожно втягивает его, жадно дышит, только сейчас в полной мере понимая, как слабо человеческое тело и как зависимо просто от воздуха.              Тут же, правда, он снова чуть не захлебывается в воде, и знакомый голос за спиной бросает напуганное:              — Голову выше держи!              Даня послушно запрокидывает голову. Пытается наконец-то убрать крылья, но из-за воды не получается даже толком двинуть ими.              Азик сдавленно мычит что-то, и до Дани запоздало доходит: он же обжигается!              — Отпусти, — скулит он, пытаясь схватиться за лед. — Тебе же больно!              Ответ Азик выдавливает через стиснутые зубы:              — Завались, Мурзилка, сейчас не до твоих капризов.              Когда они с горем пополам выбираются на лед, ни Демьяна, ни его бестолковой матушки рядом уже нет. Убежали, должно быть, греться и успокаиваться — чего бы Дане и Азику тоже бы не помешало.              Отдышавшись, Даня некоторое время тупо наблюдает, как Азик дрожащими руками надевает ботинки, затем сброшенную перед прыжком в воду куртку.              — Спасибо, — запоздало хрипит Даня и тут же закашливается.              — Б-блин, греть тебя над-д-до. — У Азика стучат зубы, и он, нервно хмыкнув, добавляет: — И меня т-тоже.              И действительно, Даня осознаёт вдруг, что всё его тело колотит от холода и от пережитого страха. Он ведет крыльями — с них стекают капли, к мокрым перьям прилипает снег.              — С-странно, что н-не получается их уб-брать, — выдавливает Даня позже, когда они плетутся по озеру в ту сторону, где Азик оставил машину.              — Это потому что мокрые, — отвечает тот тихо и быстрым шагом обходит Даню.              У Азика волосы прилипли к голове и потемнели от воды, спина напряжена, и Даня смотрит ему вслед, не понимая, почему всё это — Азик, и озеро, и вода, и крылья — кажется таким важным. Но еще кажется, что спрашивать сейчас нельзя. Рано. Поэтому Даня молча следует за Азиком к машине, которая виднеется за деревьями.              Он размещается на заднем сидении и сразу стягивает с себя всю одежду. Азик, обернувшись на него, так и застывает, пялясь на его ключицы совсем как-то странно — не то с восхищением, не то с болью.              У Дани столько вопросов, и таких усилий стоит не задать их все прямо сейчас.              Азик тоже молчит, пока блокирует двери, выкручивает печку на максимум и включает какую-то непонятную музыку, больше состоящую из скрипов и криков.              — Ты тоже разденься, — негромко говорит Даня, подтягивая к себе колени и понемногу выдыхая. Начинает становиться тепло.              Азик издает невнятный хрип и, мотнув головой, всё-таки послушно стягивает с себя сначала куртку и свитер, потом джинсы, остаётся в одной футболке, прилипшей к коже и облепляющей худые лопатки и ребра.              Непонятно, сколько времени они так сидят, не разговаривая ни о чем и просто отогреваясь. Дрожь перестает бить перемерзшее тело; в какой-то момент Азик, не глядя, сует Дане свою куртку, и тот, благодарно кивнув, полностью закутывается в нее. Она теплая, белая — совсем как вещи, в которых Даня привык ходить, — и почему-то очень огромная.              Стекла машины понемногу запотевают. Там, снаружи, темнеет, а они всё продолжают сидеть в заведенной машине и молчать. Азик не включает свет — и хорошо, наверное.              Но рано или поздно им нужно заговорить. Оба это знают правда?.. И Даня решает, что, поскольку он обязан Азику, он должен начать первым.              — Там, под водой, — говорит он совсем тихо, немного хрипло от долгого молчания, и Азик еле заметно дергается от неожиданности, а потом дышать, кажется, перестаёт, прислушиваясь. — Я что-то видел. Не по-настоящему, а как будто… что-то вспоминал.              Он косится в зеркало заднего вида, но Азик на него не смотрит — старательно прячет глаза, на которых размазался весь его темный грим, и теперь у него как будто сажа на скулах. В темноте не очень хорошо видно, но Даня приглядывается и видит светлые недлинные ресницы.              — Я не помню свою прошлую жизнь, — медленно добавляет он. — Вернее, просто жизнь. Ту, когда я не был ангелом.              «Пожалуйста, скажи сам, я ведь уже всё понял»…              Азик молчит, нервно теребя пальцами край своей футболки. Тогда Даня проговаривает сам:              — Мы были знакомы, да?              Реакции, которая следует за этим простым вопросом, Даня совсем не ожидает. Азик неожиданно вскидывается, врубает фары и, дернув ручник, а потом коробку передач, газует так резко, что двигатель едва не глохнет.              — Крылья убирай, мешают, — буркает Азик.              Даня обиженно дергает крылом — между прочим, всё это время они были завернуты очень неудобно и затекли! — нарочно задевая перьями его макушку. Азик снова едва не подскакивает на сиденье.              — У тебя просто машина маленькая, — подкалывает Даня, очень довольный собой за то, что наконец-то научился людскому юмору. Азик возмущенно что-то фыркает, но не отвечает.              До города снова едут в молчании. Азик откуда-то знает, где Даня снимает комнату, и привозит его на нужный адрес без всяких вопросов. Даня к этому моменту успевает с сожалением убрать крылья и напялить на себя всё ещё влажную, холодную одежду.              — Попей что-нибудь горячее, — напутствует Азик нарочито равнодушным тоном. — И в душ сходи.              Даня смотрит в его затылок и снова против воли улыбается.              — Волнуешься, чтобы я не заболел? — Он хихикает. — Это очень мило.              Азик собирается что-то добавить, но Даня, сам себе удивляясь, делает что-то совсем странное, что тело и сознание так и просят сделать: тянется вперед и почти касается губами его щеки, но останавливает себя в миллиметре от приятного тепла.              — Еще раз спасибо, что спас Демьяна. И меня.              Даня покидает машину, пока не наговорил чего-нибудь, что Азика обидит или заденет. Тот срывается с места и уезжает из двора на полной скорости. А въезжал так аккуратно.              

***

      

Если падаешь со скалы в пропасть,       почему бы не попробовать полететь?       Что ты теряешь?              — Макс Фрай, из книги «Хроники Ехо»

             Раньше Дане не снились сны. Ангелы же не люди, даже если отправлены ненадолго в человеческое тело.              Но после этой ночи Даня подскакивает на кровати, тяжело дыша, вытирает почему-то мокрый лоб и, еле соображая, что творит, начинает одеваться.              «Это ты, — крутится в голове то своим, то чужим голосом. — Это ты».              Мысли в голове никак не собираются в правильном порядке, воспоминания о вчерашнем дне перемешиваются с воспоминаниями о далеком прошлом, и Дане хочется беспомощно скулить. А еще сильнее — прижаться к Азику, обнять его крепко-крепко.              Сказать, что он не виноват.              Попросить прощения.              Самому глупо спросить: «Это ты?» — прекрасно зная ответ.              Даня плохо помнит, как добирается до квартиры Азика. Вызывает такси, кажется, потому что сил на крылья просто нет. В голове туман, его шатает, как тех людей, которые выпивают лишнего на праздниках или в барах.              Неправильно приезжать в чужую квартиру вот так, посреди ночи… или который сейчас час?.. но он просто не смог бы ждать до утра. Ему нужно, так сильно нужно увидеть его, Азика…              Азик. Азазелло.              Даня всхлипывает. Он помнит, какое имя было раньше у его самого близкого человека.              Дверь перед ним открывается очень быстро; Азик снова в одной футболке, смотрит на Даню во все глаза, испуганный, взъерошенный после сна, без темной краски на глазах — и поэтому такой знакомый.              — Ты чего? — Он сводит брови и быстро оглядывает Даню с ног до головы, как будто выискивает раны. — Чего случилось?              Даня едва не всхлипывает, шагает вперед и в последний момент останавливает себя — нельзя обнимать, Азику будет больно.              — Это ты, — шепчет он и почему-то смеется, хотя по щекам стекают слёзы. Как же удивительно устроены люди…              Он забыл об этом, как и о многом другом.              Азик продолжает непонимающе моргать, взволнованно тянется к его лбу и почти прикладывает ладонь, сдерживается в миллиметре от его кожи.              — У тебя жар, Мурзилка, — нервно хмыкает он. — У меня нет лекарств, но был чай, сейчас попробую заказать доставку из аптеки, но…              — Назови его, — перебивает Даня, надеясь одним взглядом передать Азику всё, что сейчас чувствует. Облизывает губы, повторяет на грани шепота: — Назови мое имя хоть раз, оно-то не поменялось, в отличие от твоего.              Азик отшатывается, но у него за спиной стена — уходить некуда. Всё наигранное спокойствие, которое в нем было (все его крупицы), бесследно исчезают. Азик громко сглатывает, мелко мотает головой.              Он ниже ростом. Даня сейчас и внимание не обращал, а раньше… Он помнит, как приятно было обнимать его, чтобы утыкался лбом куда-то в шею.              Бог, наверное, покарал бы за такие мысли… Нет, это раньше Даня так думал, а теперь знает — помнит! — что за такое Он не наказывает. За что? За любовь? За искреннюю, светлую любовь, когда всей душой тянешься к другому?              — Я помню, — продолжает Даня, едва справляясь с дрожащими от волнения руками, — помню тебя, слышишь? Всё хорошо…              — Нет, не хорошо! — вскрикивает Азик, наконец-то срываясь.              Он отлепляется от стены и отшатывается в сторону, хватает за свои волосы, бубнит что-то невнятное себе под нос. Потом снова подходит к Дане и говорит, во все глаза глядя на него:              — Я тебя не спас, помнишь? Это — это вот не хорошо! Это ужасно! И я заслужил всего этого… ада на земле!              — Нет, — мотает головой Даня. — Нет, ты не виноват.              — Ты погиб из-за меня! Из-за того, что я не успел! И Демьян, кстати, тоже мог погибнуть из-за меня, ты не знал?! Это же я подстраивал всё, и санки, и люк… Я хотел его убить, чтобы остановить Апокалипсис!.. — Азик осекается, как будто в миг теряет силы говорить. Шумно выдыхает — и вдруг срывает с себя футболку и поворачивается спиной. — Поэтому вот это я заслужил.              Дане кажется, что его ударили куда-то пониже груди. От фантомной боли он едва не складывается пополам; улыбка мигом слетает с лица, когда он видит на спине Азика жуткие шрамы.              Два вертикальных, едва заживших. Шрамы от вырванных с мясом крыльев.              Сглотнув, Даня спрашивает очень тихо:              — Это больно?              — Что? Падать? — Азик невесело смеется. — Нет. Падать — не больно.              Дане не нужно спрашивать, чтó было больно.              Он машинально тянется рукой к его спине, касается кожи рядом со шрамом кончиком пальца — понимает только потом и уже хочет отнять руку, но тут Азик шумно выдыхает. И — не отшатывается. Даня, изумленно моргая, осторожно прижимает к его спине, ровно между лопатками, всю ладонь.              Кожа горячая, покрывается мурашками, но Азика почему-то… не обжигает. Даня с выдохом наклоняется и прижимается лбом к его шее. Не решается мазнуть губами, хотя еще помнит, как им обоим это было приятно. Сейчас, после тех снов, кажется, что это было совсем недавно…              На деле — прошло чуть больше трехсот лет.              Даня помнит, как впервые его увидел и как впервые поцеловал. Как часто и крепко обнимал, как они оба любили сидеть на только что отстроенном мосту и наблюдать, как там, где раньше были болота, постепенно рос новый город.              Дане тогда приходилось несладко, но он не жаловался. Теперь, зная в общих чертах всю историю человечества, он понимает: ему было так тяжело, что чудо, как он смог дожить до тогдашних семнадцати.              Буквально — чудо. Божье благословение, дар, за который он не уставал благодарить, потому что его ангел-хранитель стал не только его защитником и не только единственным другом, но и самым близким человеком.              Самым любимым человеком.              Даня помнит, как восхищенно любовался его крыльями и как впервые видел его без одежды — кажется, с еще большим восхищением. «Ты тоже разденься», — шептал он, смущенный до красных щек, и пусть у них не могло быть всего… как хотелось… даже того, что было, им было достаточно.              «Я люблю тебя», — повторял Даня своему ангелу, шептал холодными ночами и мысленно кричал, когда опускался на дно замерзшего озера.              Так надеялся, что Азик услышит и поймет, не будет себя винить, но… Видимо, не сберечь того, кого тебе велено защищать, — слишком тяжелый грех для ангела. Даню ждала бы та же участь, если бы Демьян погиб вчера.              Но не погиб. Благодаря… ему. Тому, чье имя Даня так любил произносить, шептать и тихо, сладко стонать на ухо.              — Елеазар, — выдыхает он шепотом и чувствует, как спина под ладонью вздрагивает. — Зар… Я никогда тебя не винил.              Он молчит, будто подбирает слова.              — Но я…              — Если бы я вчера не спас Демьяна, — продолжает Даня, — просто из-за того, что крылья намокли и тянули вниз… Я бы разве заслужил такого?              Конечно заслужил. Но Азик — Зара — мотает головой и наконец поворачивается к нему лицом. У него нет макияжа, глаза покрасневшие и совсем какие-то человеческие. Если бы еще не красные волосы… Впрочем, они до безумия ему идут, так что Дане даже нравится.              — Не заслужил бы, — неуверенно бормочет тот и мотает головой, жмурясь. — Почему ты… почему не обжигаешь?              Даня понятия не имеет почему. И знать не хочет. Главное, что он может положить руки на обнаженные плечи, провести ладонями дальше, обхватить лицо Азика ладонями и, улыбнувшись, сказать:              — Может, пришло время твоего прощения? Ведь теперь-то ты спас и меня, и Демьяна. Прошло столько лет — наказанию пора бы закончиться.              Азик снова перепуганно мотает головой, смотрит на него широко распахнутыми глазами, не моргает совсем.              — С чего бы? Ты слышал, что я сказал? Я Сатане служил, Даня, я несколько раз чуть не убил маленького ребенка, с чего бы Богу меня прощать?!              Всё, что Даня может произнести, это:              — Скажи еще раз. Пожалуйста.              Азик сжимает зубы. И только сейчас становится ясно — он же молчит просто для того, чтобы не расплакаться.              Дане больше всего на свете хотелось его поцеловать, но сейчас он на выдохе прижимает Азика к себе, ладонью зарывается пальцами в волосы, которые от краски стали жестче, мягко поглаживает загривок, старается накрыть всем собой.              И — наконец-то — Азик вцепляется в него в ответ с такой силой, что весь дрожит от напряжения, снова не дышит, а когда Даня тихонько касается губами его лба, начинает сдавленно всхлипывать.              — Прости, — почти воет Азик куда-то ему в грудь, — Даня… прости меня, пожалуйста.              — И ты прости. — Даня тоже жмурится и не плачет только потому, что, кажется, уже нечем. — Если бы я тогда не потащился на озеро… — Он добавляет, осознав вдруг, что Азику, наверное, больше жизни нужно это услышать: — Я простил тебя, Зар, давным-давно простил. Никогда зла не держал, даже когда тонул… Так надеялся, что с тобой всё будет хорошо. Я тебя люблю, знаешь? Никогда не переставал, наверное.              Азик говорит что-то еще, но сам себя обрывает, потому что снова сбивается на рыдания и не может вымолвить ни слова.              Они стоят так очень долго, а за панорамным окном краснеет небо. Заря.              Даня водит пальцами по спине Азика и почти не замечает, как шрамы под его руками постепенно затягиваются.