Ты омерзителен

             Когда вновь отворяется тяжелая дверь, Такемичи вздрагивает и сдавленно скулит от новой вспышки боли во всем теле, увитом веревками, затянутыми настолько сильно, что даже дышать сложно было (или это из-за продолговатого кляпа, который на язык давил, пресекая любые звуки?). О том, чтобы перевернуться самостоятельно на другой бок и посмотреть на вошедшего, даже речи не шло.       Да и не хотелось особо. Они всегда лишь с одной целью к нему приходили.       Одинаковые все — любят смотреть, как жесткие, никак не подготовленные веревки туго, до синяков и крови обвивают хрупкое тело. Любят слушать болезненные всхлипы и старательно делают все, чтобы их как можно больше было. Измываются над свои героем, превращая его в обычную портовую шлюху. В разодранной одежде, с яркими лилово-алыми, порой кровоточащими следами по всему телу и слезами вокруг покрасневших и опухших глаз.       А если Мичи сознание в процессе потеряет, то так даже лучше будет, так можно будет по полной оторваться, не отвлекаясь на его жалкие попытки вырваться, а потом самый крупный вибратор в него затолкать и на полную мощность включить, дабы пробуждение особенно веселым — для них, наблюдающих со стороны, — было. И особенно болезненным для Ханагаки. Но от бессилия, как и сейчас, получалось бы лишь тихо мычать и дрожать от коротких беспрерывных спазмов, что спиралями по изнеможденному телу бродили, словно на волю выбраться пытались.       Такемичи уже и не пытался. Возможно, надеялся еще на что-то, но не верил, замерзая под чужим тяжелым взглядом. Точно зная, кому он принадлежит и что будет дальше.       — Блять… — переполненный презрением долгий выдох и мягкие шаги вглубь комнаты. Снова босой. — Какой же ты грязный. Даже смотреть противно, а прикасаться и подавно.       Руки у Майки, наверное, такие же холодные, как и его голос. Многолетний ледник, изувеченный и разбитый, острыми краями наружу, чтобы ранить сильнее, до кости достать и сразу же заморозить кровь. Не давая погибнуть так просто.       Пристально рассматривая, изучая каждый новый изъян и взглядом выжигая новые. В памяти выжигая тихое «ты омерзителен». И даже почти прикасаясь, замирая всего в нескольких сантиметрах от израненного чужими клыками плеча. Такемичи даже мог почувствовать исходящий от его ладони холод. Или это лишь игры уставшего разума? Ведь он так и не понял, когда Майки снова говорить начал.       — Может, позвать Санзу? Он тебя с радостью вылижет. — матрас чуть прогнулся, принимая вес тела, опустившегося на самый край, поодаль от перепачканных потом, кровью и спермой простыней. — Даже с двойным усердием, если узнает, что с тобой Хайтани резвились. Жалкое зрелище, но я бы посмотрел. А ведь действительно… — Сано неожиданно оживился, удобнее сел, обнимая колени. Мичи не видел, но знал, что он расфокусированным взглядом смотрел в стену. — Надо будет найти свою псину. Развлечете меня. Тут так скучно, — говорил быстро и сбивчиво. С едва уловимыми проблесками былой радости.       Только теперь эта радость заживо похоронена под горами трупов. Она изуродована бесчувственной жестокостью, которая сейчас волнами обрушивалась на Ханагаки. Постепенно, чтобы случайно не убить. До предела растянуть его агонию.       — У тебя ведь еще остались силы? — и в голосе снова холодела сталь, от чего сжаться хотелось, совсем маленьким и незаметным для Манджиро стать. Не чувствовать на себе его взгляд, не слышать его слов. — Сколько раз Хайтани кончили? Внутрь тоже? — и вновь почти касался. Шептал издевательски. Щекотал лилово-алые плечи пересушенными волосами. — Скажи мне, Мучи, они хорошо тебя покормили? Я должен знать, хвалить мне их или наказывать. Ты должен был хорошо наесться. Я им приказывал до предела наполнить тебя.       Колючие белоснежные волосы скользили вниз по руке, будто исследуя свежий порез, тянувшийся до локтя. Если немного пошевелиться, возможно, удастся задеть его губы. А потом утонуть в своей боли. Если он не уже. Сгорал от желания провалиться в бесконечный сон, исчезнуть. Все чаще мечтал, чтобы Харучие хоть раз — и навсегда уже — с дозой ошибся, оставляя новый синяк на его вене.       Но чудо все никак не происходило. Лишь черные дыры вместо глаз вели вдоль каждого синяка на спине, оставленных тонкой дубинкой и широким ремнем, что с двух сторон били, чтобы Мичи сжался сильнее, задыхаясь вокруг толкающегося в горло члена. Задыхаясь теперь от одних только воспоминаний и пристального взгляда, что внезапно вернулся к дрожащим плечам.       — Ты плачешь? — Майки словно маленький ребенок, что своими объятиями задушил котенка и теперь не мог понять, почему тот не шевелится больше. — Почему ты плачешь? Ты же сам решил меня спасти. Я создал вам всем идеальное будущее, но ты все равно приполз ко мне. Так спасай теперь!       Его крик настолько резко разодрал спертый воздух, что голова закружилась. Или это от столь неожиданного прикосновения, что новые синяки на руке оставляло, вынуждая на спину лечь. Взглянуть в почти мертвые глаза и вновь задушено взвыть, неосознанно вскидывая бедра, когда бусы внутри, что не давали чужой сперме вылиться на кровать, чуть положение сменили.       И вновь сдвинулись, когда Майки на его избитые бедра сел, придавливая обратно к кровати, нависая, надавливая на плечи и опять на шепот переходя:       — Я хочу видеть, насколько ничтожным может быть ангел. Насколько испорченным, грязным, перепачканным чужой спермой… — и вновь словно сквозь смотрел, голос понемногу повышая. — И умыться сейчас ты можешь лишь своими слезами. Поэтому продолжай плакать, Такемучи, плачь… Плачь!       Пощечина чувствовалась почти привычно, пусть и была сильнее прочих. Сжатые на шее руки почти желанными оказались. Если еще немного надавить… всего несколько секунд, пока сознание окончательно не уплывет, покидая опороченное всеми возможными способами тело.       Но вместо желанного забвения был холод и прояснившийся угольный взгляд.       — Или этого недостаточно?       Недостаточно прояснившийся, чтобы остановить все это. Лишь чтобы вспомнить, что нельзя убивать. Не сейчас. Но можно продолжить ломать, безжизненным голосом расковыривая каждую из ран.       — Может тебя еще и в крови испачкать? Там Моччи скоро вернется после зачистки, так пусть сперва к тебе зайдет. А я посмотрю… прослежу, чтобы он не был слишком ласков с тобой. — новый беспричинный удар по лицу разбивает кожу на скуле, где и без того немалая гематома была. — Твои стоны мне с первых дней наскучили, а слез добиться все сложнее.       Майки накрывает рукой его рот, пальцами на щеки давит, ребром ладони — на кляп, словно пытаясь глубже его вогнать, дабы сильнее на корень языка давил, упираясь в глотку. Снова вынуждая задыхаться. Снова в последний момент отбирая возможность умереть, дабы почти невесомо провести ледяными пальцами по щеке, смешать кровь и слезы и задумчиво на перепачканную ладонь взглянуть.       — Почему теперь ты так редко плачешь? Неужели мои мальчики уже сломали тебя? Или ты привык к их играм? — у Майки взгляд настолько непонимающий в этот момент. Опять на ребенка похож. Невинного малыша, который совершенно ничего в этой жизни не смыслит и продолжает таскать на руках задушенного котенка. — Хотя я все так же твои визги слышу. У меня кабинет на этаж выше, но я прекрасно слышал, как еще час назад ты просил братьев остановиться. Настолько больно?       Взгляд одновременно пристальный и совершенно расфокусированный. Зато все прикосновения четкие и выверенные, сдирающие с груди запекшуюся кровь, раздирая ногтями только-только затянувшиеся ранки       — Или тебе конкретно Хайтани не нравятся? Они те еще ублюдки. — и вновь это глупое задумчивое выражение лица, словно Майки искренне помочь хочет. — А с Коко ты вроде еще в тосве неплохо за моей спиной общался… но он как-то редко захаживает к тебе, да? Ты соскучился по нему? — мягкий шепот граничил с предельно грубой хваткой под челюстью, чтобы не было ни единой возможности отвернуться от прожигающего взгляда. — Он уже чуть ли не заживо похоронил себя под всеми этими документами, акциями, графиками, почти не спит, тоскует по своему щенку… А у вас ведь глаза одинаково голубые, вот и буду Хаджиме почаще к тебе отправлять. Пусть хоть немного отдыхает, а то как-то не хочется, чтобы он загнулся.       Затягивающаяся тишина и медленно соскальзывающие на шею пальцы слабую надежду дарили, что на сегодня Майки закончил. Устал и уходить собирается. Пожалуйста, пусть он уйдет, поскорее за дверью скроется. Позволит наконец-то уснуть, пусть сон и будет предельно беспокойным, а после пробуждения усталость лишь усилится в разы…       Но усилилось лишь давление на свежий след укуса, вновь пуская кровь, размазывая ее по коже, рисуя что-то. Рисуя картину идеального мира, маленького и утонувшего в крови.       — И Хитто за компанию с ним пусть ходит. Вы же с ним друзья детства, да? Вот и попытаетесь возродить былую связь. — и Майки снова взгляд поднимает, что блестит недобро, уголки губ едва заметно дергаются, не то в улыбке, не то в усмешке. Но ни на одну из них у Сано не хватает сил. Лишь на тихие слова с ноткой той самой нехорошей радости. — А еще он побольше будет, повыносливее. Сможешь всю ночь под ним кричать.       Радости от чужой боли. Когда улыбка искажается садистским удовольствием, острой становится, ядовитой, а взгляд нафтовыми токсинами разливается вокруг, окружает, душит. Пробирается в самые легкие, запечатывая альвеолы приторно-горькими словами.       — Мне так хорошо под твои вопли спится. Бессонница это отвратительно, а с тобой хоть немного выспаться получается. — Майки снова на кляп давит, на этот раз кончиками пальцев вращает, раздражает стенки горла, душит. — Ты ведь поможешь мне с этим?! Я почти не сплю, Мучи, а ты обещал помогать мне… твои мольбы так успокаивают…       Срывается то на крик, то на шепот, запинаясь все чаще. И опять смотрит сквозь, куда-то далеко. Куда-то сквозь время и пространство. Вспоминает то, о чем уже давно забыл и исказил своими беспокойными сновидениями.       — И мне так нравятся синяки на твоем теле. Даже тогда, в прошлом, нравились.       Майки продолжает в стену смотреть, продолжает давить на кляп и что-то бессвязное шептать об акварели и цветах, путает незабудки и маки, сплетает их в один букет с волчьими ягодами и ядовитым плющом. Обхватывает горло, оставляя на коже кровавые полумесяцы и соленые звезды на щеках. И все о чем-то шепчет, то громче, то тише:       — Мы все же позовем Санзу. У него зубы острые. Если повезет, оставит тебе глубокие шрамы, — ногти Сано сильнее раздирали тонкую кожу на шее, впиваясь все глубже. — Достаточно глубокие, чтобы навсегда. Прокусит кожу, пустит кровь. Спустится клыками на твои плечи. Очень красиво будет…       Говорил так, словно мог во всех красках с повышенной яркостью увидеть эту картину перед помутневшим взглядом. Словно когда-то уже видел все это в пыльном зеркале, водил холодными паучьими пальцами по собственной шее так же, как сейчас растирал кровь по коже Такемичи. Скользил ногтями по буро-алым разводам, поддевал густые капли, внимательно следил, как они по ладони скатываются. Так дети за каплями дождя наблюдают, изучая их неровные пути по стеклу, прислоняясь щекой к холодному окну, выискивая взглядом падающих ангелов. Невольно вспоминая, как падали сами.       — А помнишь, как я в первый же день порвал тебя? А потом кончил, и все смешалось. Тоже красиво было, — Майки все глубже в воспоминания погружался, понемногу связь с реальностью теряя. Не замечая более, с какой силой давил на щеки, стирая редкие слезы и засохшую кровь. — Ты еще так тихо плакал. Сжался в комок и отполз от меня в угол комнаты. Словно это могло помочь тебе спрятаться… — тихий полуживой смешок, — так сладко… И так хочется повторить.       И Такемичи пробрал далеко не холод — внутри вскипала пропитанная серой смола, зарождалась в самом низу живота, где и сейчас все от чрезмерного растяжения пульсировало, сжимаясь вокруг неровных шаров, пока липкий жар распространялся по телу, обволакивая чертовой судорогой ненавистных воспоминаний.       — Только руки об тебя марать больше не хочется. — шепот исчез, сменяясь прежним холодом. — Да и ты сейчас такой растянутый, что придется долго ждать. — холод, изувеченный черным безумием. — Может мне просто купить что-то большое? Наверное, ощущения будут другими, но стоит попробовать. Чем дольше думаю об этом, тем интереснее становится…       И вновь почти безжизненный смех, ровный, лишь немного срывающийся под конец. Ускоряющий движение смолы по артериям и подбрасывающий отвратительно детальные иллюстрации всех дальнейших слов.       — Может прямо сейчас и попробуем? У нас наверняка что-то подходящее должно быть… — Майки наклоняется близко-близко и чуть ли не обхватывает своими обветренными губами внешнюю сторону кляпа. Лучше бы обхватил и заткнулся, не произнося никогда следующих слов. — Я почему-то сразу про биту подумал… наверное, металлическая идеально подойдет. Она такая гладкая, достаточно широкая, немного холодная, возможно чуть в крови из-за моих неряшливых мальчиков, но…       По комнате новый приступ смеха разлился, когда Сано наконец-то заметил, как Такемичи заерзал под ним. Недостаточно сил, чтобы скинуть его с себя, но вдруг удастся уползти, как-то скатиться на пол, спрятаться…       Столь бесполезная надежда и столь безжалостный смех.       — Мучи, ты куда? Не убегай от меня. Ты ведь все равно не сможешь. — ледяная ладонь на горло возвращается, сжимая и подтягивая на прежнее место, взглядом выкачивая остатки кислорода из легких. — Связанный, уставший, в запертой комнате на предпоследнем этаже… наедине со своим монстром. На что ты надеешься?       А ведь действительно… на что?       За ним никто не придет, никто не сунется добровольно рушить свой маленький хэппи-энд ради какого-то мальчишки, что заигрался в героя и почувствовал себя абсолютно всесильным. А ведь был бесполезным.       Один он абсолютно бесполезен. Вечно окруженный друзьями, никогда не замечал их помощи, пока не провалился в логово своего отнюдь не ласкового зверя. В ледяную пещеру его смоляных глаз, что с бездушной улыбкой смотрели, душили пустотой, в которой будто бы совершенно ничего не осталось… должно же быть что-то… хоть какой-то едва тлеющий уголек…       Заживо похороненный под грудой сухого льда, облитый черными токсинами некогда светлой и ясной души.       Наверное, уже действительно слишком поздно.       — Я напугал тебя? — из-за пелены слез удивление на лице Манджиро даже не кажется настолько искусственным. — Только сейчас? Я же чуть не убил тебя, Мучи, а ты боишься какой-то биты… Ты странный.       Потерянный. Теперь даже для себя. Что так и не спас. Что все это зря. И никакое время им больше не поможет. Разве что поскорее с собой заберет, куда-нибудь в пушистое неведение, что мягкими перьями будет обнаженную кожу щекотать и слепить глаза снежно-белым.       И не важны уже ни кислый кислород, когда с горла пропадает чужая рука, ни скрипучая легкость, когда следом с бедер поднимается истощенное бессоницей некогда сильное тело.       — Я позову Моччи, — неспеша отходит от кровати. — Хочу поспать, — словно через силу отворяет дверь, так и оставляя ее открытой. Все равно без шансов.       Глядя на исчезающую в махровой темноте спину, лишь одно желание остается.       Замерзнуть в объятиях единственного выжившего Сано. Запомнить каждый миг, с каким сердце замедляет свой ход и холодеет кровь. Уснуть на все последующие вечности, пока снег его волос похоронным саваном покрывает лицо, паутиной расползаясь по телу, создавая прочнейшее кружево узлов. Чтобы следом утянуть в ясно белый сон среди бесконечных ледников.       Но Майки больше никогда не прикоснется к нему так. Даже не подойдет достаточно близко, если Такемичи полностью обездвижен не будет, и брезгливо отдернет руку, если он попытается самостоятельно дотянутся. А после обязательно пришлет Риндо, чтобы сразу две руки сломал. Необходимым было уничтожить даже малейший намек на нежность, а следом и надежду, что между ними возможно еще хоть что-то взаимное.       Что-то помимо нескорой одинокой смерти рука об руку.