Ты омерзителен

             Майки восседал почти что на троне напротив кровати и только смотрел. Язвил и насмехался над метаниями своего любимого Мичи.              Любимых не отдают конченным наркоманам на растерзание, не наблюдают с улыбкой за их страданиями, не слизывают их слезы. Мичи не любимый — он обычная зависимость, груша для битья и снятия стресса. Общий для всех, но все подчиняются воле Майки.              И терзают нежное тело, оставляя по себе черные синяки и длинные порезы. Оставляют по себе все новые шрамы на наивном сердечке и исхудавшем тельце. Чтобы каждая псина знала, что он бонтену принадлежит, личная игрушка Сано Манджиро, которую он готов отдать даже случайным партнерам, чтобы контракт прочнее стал, а Такемичи вновь слезливо просил остановиться.              Он всегда просит, чем невероятно веселит всех, кто им пользуется, вдалбливаются по самые яйца и смеются, по впалым ягодицам ударяя снова и снова, пока они в лилово-синий не окрасятся, мешая сидеть и ходить.              Вставленная после пробка тоже мешать будет, удерживая внутри смазку и сперму. И кровь, если Майки особенно скучно.              Сегодня предельно скучно было, а Санзу вечно не против без смазки и растяжки вставить, и плевать, что ему самому больно от этого будет. Ему на все плевать, лишь бы Сано на него смотрел, подгоняя, вынуждая ускориться, когда даже вставить полностью не получается, а паренек снизу визжит и дрожит весь, пытаясь оттолкнуть.              Буквально призывая ремнем руки стянуть и к изголовью примотать, оставляя после широкие синяки и содранную кожу. Оставляя по себе болезненное онемение и залитое слезами лицо, что стягивается неприятно, доставляя все больше и больше дискомфорта. И боли. Омерзения к себе же, что поверил, затаив надежду на спасение.              Теперь только погибает раз за разом, когда Майки смеется, увидев первую кровь, что по тощим бедрам стекала, пачкая постельное белье, окрашивая член Санзу в глубокий алый.              Почти красиво.              Почти заставляет улыбаться искренне.              — Кровь хуевая смазка, не правда ли?              Мичи лишь стонет болезненно, а Санзу ускоряется, глаза закатывая, чувствуя на себе уставший взгляд главы. Быстрее, быстрее, чтобы Майки доволен был, чтобы после пригладил взмокшие розовые пряди, одаривая столь редкой лаской.              Целуя Такемичи, будто бы снова даря ему призрачную надежду.              И отбирая вновь, возвращаясь в кресло и требуя продолжать.              Быстрее, сильнее, глубже. Чтобы кровь не успела свернуться и на кровать брызгала, пачкала белую рубашку Харучие и все стекала по бедрам, мешаясь с потом и хриплыми вскриками. Мичи больше не просил остановиться, лишь закончить поскорее, домешивая к крови густую сперму, оскверняя, пока Майки все продолжал смеяться и командовать, контролируя процесс, угрожая простреленной рукой, если Санзу кончит слишком быстро. Если не сможет еще раз встать, выжимая из Такемичи все больше и больше криков и попыток убежать.              Так жалко.              Они все сильнее намного, до синяков сжимают бедра, буквально насаживая на себя, пока по комнате смех раздавался, уничтожая изнутри. Разрывая.              — Ну чего ты хнычешь? Санзу тоже больно, но он не ведет себя, как девственная девчонка. Или ты забыл, что значит мужчиной быть? Мы так часто трахаем тебя, что ты в женщину превращаешься?              И все смеется, смеется, смеется, отбирая последнюю надежду.              — А давай в следующий раз Санзу тебя своей наркотой накачает? И не будет так больно… или еще сильнее болеть будет, кто знает, — Майки губы облизывает и вновь с кресла поднимается, к кровати подходя, — если бы ты только мог себя видеть… отвратительное зрелище. Ты больше не герой, Мучи, ты обычная шлюха, у которой никто не спросит о ее желаниях. Которой больше никто не платит, лишь снова и снова спермой накачивают.              Вновь смеется, голову запрокинув.              Лучше бы и дальше смеялся. Но он останавливается, смотрит, смотрит, смотрит и за волосы хватает, новый всхлип вырывая, и в искусанные губы впивается. Мнет безжалостно, кусает, оттягивая, до крови прокусывая и кровь слизывая. И глубже языком проникает, делится кровью, до тошноты языки сплетает. Больше не было никакого трепета, как в их первые дни, когда еще не было бонтена, а плечи Сано за золотом волос прятались.              Когда еще все хорошо было, нежно и осторожно.              Теперь лишь боль и унижение остались.              — Ты больше не хочешь меня целовать? Забыл свою же клятву? — удар по лицу, пока Санзу продолжал вбиваться в него, посмеиваясь, новой таблеткой закидываясь. — Ты обещал мне вечно рядом быть! — вновь удар, разбивая бровь. — Ты обещал не бросать меня! И я ждал все двенадцать лет, но ты даже не пришел… — и в самые губы шепчет, — так наслаждайся теперь, мой герой.              Майки за щеки его хватает, давит, вынуждая рот открыть и плюет в него, вновь смеяться начинает. Все же гладит свою верную псину по розовым волосам и с ногами в кресло залазит, так по-детски колени обнимая.              — Ты как-то затих… Я тебя напугал, — улыбка недобрая, — может, мне оставить в тебе несколько дырок? Что ты выберешь, нож или пули? Куда-нибудь в ногу, чтобы ты не сдох раньше времени. Герои не должны слишком рано умирать, — склоняет голову к плечу и шептать начинает. — Кричи, Такемучи, я соскучился по твоему голоску. Иначе придется всю ночь мучить бедного Санзу. И придется спросить у него… пробовал ли он долбиться в открытую рану.              И снова по комнате смех разносится, сплетается со смехом Харучие и испуганным взглядом Мичи, который с новой силой вырваться пытается, скользит по мокрым простыням, скулит сдавленно и шепотом просит не делать этого.              И плачет, вновь орошая лицо слезами, напрягается весь, только хуже себе делая, новых разрывов добивается и стонет сквозь боль.              Жалкий.              Отвратительный.              — Омерзительный. Но такой красивый, когда весь в крови. Даже хочется снова поцеловать. Но это так мерзко. Я разрываюсь в своих желаниях, Мучи. Подскажи же, что мне выбрать?              Остановиться. Невозможно.              — Не молчи, мой герой.              — Поцелуй, — сквозь новые слезы, — пожалуйста…              — Почти умоляешь. Так жалко. Так весело.              И улыбка его ничего хорошего не обещает.              Болезненный поцелуй обещает, слизывая кровь, снова делясь ею, до крови кусая… снова и снова до крови, упиваясь дрожащими стонами, оттягивая черные волосы, надавливая на живот, чтобы чувствовать движения Санзу, что вновь какую-то таблетку глотает и смеется надрывно, ускоряясь до предела, каждым грубым толчком вырывая стоны. И их Майки сцеловывал, языком и пальцами в приоткрытый рот проникая, до рвотных позывов доводя, снова и снова жалким называя, пока сплевывал кровавую слюну и сильнее на живот давил.              И так до бесконечности, пока сил совсем не осталось, а ремень так никто и не снял, оставляя его одного замерзать на мокрой постели. Обещая отогреть смертельными объятиями братьев.              Обещая убить в нем последнее живое.