nameless

      Феликс знал, что он придёт. Феликс уже давно ожидал его, прислонившись лопатками и затылком к прохладной стене и выдыхая горячий воздух куда-то вверх. Поэтому, стоило только Одиннадцатому появиться у их «логова» в поисках Тэхена, как из-за угла тут же вывернула блондинистая макушка. — Эй, верный пёс, — махнул он безымянному в целях обратить его внимание на себя. — Босс сегодня не на месте. — Чего? — Говорю, Тэхена нет, можешь не искать даже, — в несколько мелких шажков Феликс оказался рядом и в силу роста взглянул на Одиннадцатого снизу вверх. — Как себя чувствуешь? — Я думаю, по моему внешнему виду вполне понятно. — Не язви, не язви. Я же спокойно спросил, действительно поинтересовался. Ощетинившийся безымянный пару секунд изучал своими чёрными лицо напротив, после чего тяжело выдохнул, спустив лёгкие, словно надувной шарик, и ощутимо расслабился. — Ты чего-то хотел, Феликс? — Да так… — Истинный поджал губы и отвернулся, уставившись взглядом в ту сторону, откуда приехал младший демон. На его лице отобразилось что-то вроде… печали? Прищурившись, Одиннадцатый увидел полопавшиеся капилляры в глазных белках, залёгшие носогубные складки и разодранные ранки на нижней губе. Раньше он никогда и не замечал, что все окружающие его Истинные выглядят так, словно несут на плечах какой-то свой непосильный груз. Словно не спят сутками и некоторые, вроде Феликса, даже плачут по ночам. А некоторые, вроде Тэхена, выкуривают не одну пачку и пьют самое дешевое вино, хотя могут себе позволить большее. И пока безымянные демоны символизируют тягу к перерождению, желание убивать и какие-либо стремления, Истинные являются примером тягучих страданий. Одиннадцатый отвел взгляд и прокашлялся — была ли хоть в одной Вселенной возможность того, что он выбрал Истинность и стал вот таким? С содранными костяшками, постоянными приступами сухого кашля и опухшим нижним веком. С всегда напряженной до скрипа челюстью, дрожащими ладонями и ссохшимися губами. Конечно, была. Такая возможность была, но Одиннадцатый предпочёл ей умереть ради одного нежного человека, похожего на личное карманное солнышко. Уголки губ дернулись вверх, что не ускользнуло от размышляющего о чём-то своем Феликса. — О нём думаешь, да? — М? — Чимин. Твой Шанс. Ты думаешь о нём и улыбаешься сразу невольно. — А… Ну типа. Блондин усмехнулся и запустил короткие пальцы, тут и там усаженные кольцами разных мастей, в слегка волнистые отросшие волосы. — Я просто хотел тебе сказать, — он развернулся всем корпусом к безымянному. — Ты выбрал самый… правильный, если так можно сказать, исход событий. — Что ты имеешь ввиду? — Всё того же Чимина. Ты не вспомнил, кем он был? — Нет. Ну, правда, есть некоторые мелочи, которые приходили во снах или в его присутствии, но ничего больше. Феликс задумчиво кивнул. — Понимаю. Ну ничего, вспомнишь, когда… — Когда умру? — Ага. — Так о чём ты говорил до этого? Самый правильный исход? — Мы все так считаем. Ну как все… Нет, есть, конечно, и те, кто рад быть Истинным и вдоволь наслаждается своим существованием. Но в основной своей массе мы думаем, что ты пошёл по верному пути. Я даже тебе завидую, — он усмехнулся и в уголках его глаз собрались сухие морщинки. — Ты оказался сильнее всех нас. — Феликс, я не совсем понимаю. — Тэ ведь успел тебе рассказать всю суть нашего существования, м? Не просто же так он получил по самые… Ну ты понял. Знаешь, верный пёс, мы все оказались сраными слабаками. Трусами, тряпками. Феликс взглянул прямо в глаза безымянному, где читалось недоумение и задумчивость. Истинный долго раздумывал, бегал взглядом по лицу напротив, а потом внезапно вытянул руку открытой ладонью вверх и ловко подцепил пальцами рукав рубашки. Чем больше он заворачивал его к локтю, тем больше открывалось черных, будто бы выжженных следов — трещин. Они вторили линиям вен и расходились мелкими отростками по всей коже, однако выглядели не такими глубокими и болезненными, какие сейчас видел каждое утро в зеркале Одиннадцатый. — Ч-что… — с придыханием, полушёпотом произнес безымянный. Он бегал взглядом от максимально спокойного лица Феликса к его руке, и пазлы медленно складывались в его активно работающей голове. — Так ты… тоже? — Не совсем, — вздрогнув, блондин огляделся, словно боялся, что кто-то увидит его таким, и тут же в спешке опустил рукав обратно. — Как видишь, я все еще жив. Правда, жизнь эту я ебал вместе с теми, кто мне её так милостиво вручил вместе со всеми моими воспоминаниями. Ёбаные мрази. — Как это было? — Откровенно хуёво. Они подкинули мне её, когда я был демоном всего лет семь, может чуть больше. Я даже освоиться, как следует, не успел. Просто бросили сразу в это болото и барахтайся, как хочешь. — Её? — Ага. Понимаешь ли, я тоже сбежал сразу, как только столкнулся с ней. Остановиться не мог, всё бежал, только бы не чувствовать этого щемящего внутри, а потом той ещё пизды получил от своего Истинного. Из меня буквально душу выбивали, а я только и думал о её глазах, голубых, сука, как чистый океан. Непорочных. Я не смог её убить и в следующую нашу встречу, вместо этого сидел попивал какао в ближайшей кафешке. Какао, представляешь?! Я думал, что совсем ёбнулся, а потом произошло вот это. Я… Я выдержал только два приступа. А потом взял ремешок и собственноручно его вокруг своей шеи обернул, сам же им в руки вложил поводок. На жопу сел и начал гавкать, как самая послушная шавка. Я убил её, Одиннадцатый. Убил вот этими руками… — Феликс опустил взгляд на собственные сухие ладони, из его рта невольно вырвался надрывный всхлип. И Одиннадцатый впервые видел, как кто-то из Истинных проявлял эмоциональность. В горле образовался неприятный комок сочувствия и желания поддержать, отчего безымянный дернул плечами — еще не хватало дотронуться старшего демона и, чего доброго, лишиться руки. Она ему, конечно, уже не особо была нужна, но все-таки умирать как-то хотелось целым. — Ты ведь всё вспомнил? — Конечно, я, блять, вспомнил, придурок! Она… В прошлой жизни она была клиенткой, которая влюбилась в своего психолога. Возносила его до состояния Бога, пока тот не скупился на самые яркие и жестокие проявления абьюза, доходило даже до домашнего насилия. Он постоянно своими ударами проливал её кровь, мог на эмоциях бросить её слабенькое тельце в стену так, что кости трещали. А она от своего врача вместо излечения от типичного эмоционального выгорания заработала Стокгольмский синдром. Не могла просто уйти, её и родители уже увозили, и угрожали. Возвращалась, бежала и падала в ноги, сама притиралась к нему. Несчастная девушка, прожившая всего-то двадцать лет… У неё было так много впереди. В очередной раз, когда этот… психолог вбивался в неё так, что кровь по бедрам лилась, её организм не выдержал всех избиений, травм и кровотечений. Она умерла буквально на его члене, а он не остановился. Блять, Одиннадцатый, он был полной мразью, заслуживал самой ужасной смерти вместо неё. Но блядская судьба не так справедлива и великодушна, не так ли? Он убил её во второй раз, когда она переродилась. Нет… Я убил её. Дважды. И десятки тысяч раз морально. Вообще-то я любил её, очень сильно, но был сраным психопатом, выращенным в самых ужасных условиях, поэтому только так и умел проявлять свою… любовь. Но, конечно, это никогда не могло быть оправданием. Феликс уже вовсю лил слезы, не смахивал их, позволял соли разъедать нежную слизистую, причинять максимальный дискомфорт — заслуженный. — Я… Я заслужил умереть тогда, дать ей спокойно прожить этот второй шанс. Но я снова всё испортил. И сколько раз бы теперь я ни пытался, я не могу умереть, Одиннадцатый. Я изрезал себя, поджигал, напрашивался на желанную боль от других, вроде Тэхена. Но я, блять, Истинный демон, бессмертный, который будет жить нескончаемое количество лет и постоянно прокручивать в голове свои грехи. Поэтому… Поэтому ты выбрал правильно. Ты должен умереть и дать своему Шансу провести свои дни так, как ему полагается. Ты должен дать ему узнать, что такое спокойная, полная счастья жизнь. Без тебя. Ты потом всё вспомнишь и сам поймешь. Хотя, конечно, ты точно не такой урод, как Ли Феликс из прошлого… — Ты знаешь, что я сделал? — Все Истинные всегда знают. Могу я попросить тебя? — О чем это? — Одиннадцатый чувствовал, как все его тело вновь было напряжено в сторону этого Истинного. Конечно, он рассказывал о своем прошлом воплощении, тем не менее безымянному от этого менее противно стоять рядом и разговаривать не стало. — Умри. Стань тем, кто сильнее каждого блядского Истинного здесь. Безымянный молча кивнул и, оставив осевшего на землю Феликса захлебываться в собственных слезах, прошагал к машине. Желание увидеть Чимина по какой-то неведомой причине обострялось с каждой секундой и уже жгло внутренности под кожей.       Демон выжимал педаль газа и собирался переключить скорость, когда это ударило его в затылок. Острая боль, с каждой секундой пульсирующая все больше, поражала ориентацию в пространстве и способность здраво мыслить, и руки в последний момент крепче вцепились в ускользающий руль. Грудь вздымалась с бешеной скоростью, желала выхватить весь воздух, что могла, наполниться до краёв. Но ничего не получалось. Как бы Одиннадцатый ни пытался схватить кислород высохшими в миг губами, у него ничего не получалось. Он уже не видел дороги, не видел спидометра перед собой и резкими движениями пытался выровнять автомобиль, сбросить хоть сколько-нибудь скорость. А боль не отступала — прорезалась изнутри, забиралась в каждую конечность, в каждый орган, стискивала своими корявыми пальцами желудок и, главное, сердце. Демон чувствовал, как его сердце обхватило крепкими цепями и сдавливало всё сильнее и сильнее, настолько, что пульс уже отбивало в ушах и где-то в районе лба, настолько, что вены вздулись и готовы были вот-вот лопнуть. По щекам протекло что-то горячее, обжигающее кожу, и, проведя пальцами одной руки, он осознал, что еще и густое. Демон плакал кровью. В испуге, с затуманенным взглядом Одиннадцатый дернул руль куда-то в сторону, сам заваливаясь всем корпусом на мягкую обивку двери. И если бы кто-то был в тот момент недалеко от скрытой деревьями трассы, его слух бы обязательно выхватил звуки удара и металлического скрежета.

***

      Одиннадцатый распахнул глаза, тут же жадно втянул воздух и подорвался с прогретой земли, на которой лежал. Резкость движения была лишней — голова тут же закружилась и заставила глухо простонать. Он не знал, как долго пролежал там, однако, тучи на небе уже успели разойтись и во всей красе показалось горячее солнце, тут же игриво прыгнувшее своими лучами на смуглые щеки. Безымянный тряхнул головой так, что длинные пряди выпали из-за ушей, и с кряхтением и стонами встал. В попытках понять, где он очнулся, демон прошагал несколько метров, наконец оказавшись у небольшого двухэтажного домика. В ту же секунду, словно в постановке кинофильма, на которую он случайно забрел, Одиннадцатый увидел выбегающего на крыльцо Чимина. У того волосы были выкрашены в светло-розовый, и лицо искажено в рыданиях, но то был его Чимин. Демон было дернулся в его сторону, сердце рвалось к нему, тянуло и так жалостно скулило. Но тело по непонятной причине парализовало, и безымянному оставалось лишь внутренне вопить и наблюдать, как его возлюбленный, как его хрупкий мальчик не успевает вытирать водопады разъедающих его нежную кожу слёз, как спотыкается и падает со ступенек, свозит колено об асфальтовую дорожку, как вслепую несется к машине и, оказавшись внутри, до боли сжимает волосы в кулачки, натягивает их у самых корней и надрывно вопит. Одиннадцатый же чувствует, как в унисон с этими горькими, до жути пробирающими слезами по его щекам вновь протекают густые бордовые полосы, капают на зеленую траву. А потом еле-еле поворачивает голову и видит… себя. Не такого крупного в мышечной массе, с более короткими волосами и меньшим количеством татуировок и проколов в теле. Тот он мчится за Чимином, края расстегнутой рубашки тут же разлетаются в сторону, что-то кричит ему вслед так, что на хрип сходит. А Чимин головой качает до хруста и, приговаривая про себя, машину заводит. Затылок вновь прорезало болью, и демон потерял сознание, в последний миг почувствовав, как колени коснулись сухой травы.

***

      Пробуждение было подобно долгожданному освобождению от стягивающих оков. Тело заметно ослабло, Одиннадцатому пришлось приложить не одну попытку, чтобы подняться и, сфокусировав расплывшийся взгляд, оглядеться. В этот раз он находился в квартире, которая выглядела так, словно её хозяин, что когда-то был особенно влюбленным в уют человеком, сейчас пребывал в затяжной депрессии. Все окна были закрыты плотными шторами, явно давно не раскрывавшимися, на полках можно было заметить слой пыли, рядом со шкафами были разбросаны многочисленные вещи, разбиты какие-то рамки с фотографиями, уничтожены некоторые мелочи, от которых почему-то на грудь лег тяжелый груз. Там же валялось поблескивающее колечко. Розовое золото. Одиннадцатый дернул бровью — что-то подобное он уже видел, и в этот раз оно отзывалось в душе большей тоской, чем прежде. Пока демон пытался восстановить в своей памяти события, связывая ниточки настоящего, прошлого, своих снов и того, в чем он находился сейчас, в дверь агрессивно забарабанили. Казалось, та не выдержит больше и секунды, проломится под напором неизвестного гостя. Прислушавшись, Одиннадцатый понял, что никакой гость не неизвестный — из подъезда отчетливо доносился его голос. Тот он умолял Чимина открыть дверь и поговорить с ним, просил увидеть его и, кажется, плакал. Безымянный не знал, сколько времени прошло, но вскоре из соседней комнаты выползло нечто, похожее на его возлюбленного. Нет, он был все таким же любимым, взращивающим одним своим появлением все чувства внутри демона, но не таким. У этого Чимина больше не было пухлых щечек, больше не было яркой улыбки и глаз, похожих на полумесяцы. У этого Чимина были выступившие линии скул и челюсти, обтянутые кожей, кривоватые пальцы и пустой тёмный взгляд. На этом Чимине мешком висела безразмерная черная футболка с изображением какой-то музыкальной группы и такие же необъятные штаны. Светло-розовые волосы превратились в нечто спутанное, сухое, словно солома, и потерявшее цвет, пухлые губы покрылись болезненными ранами и засохшими трещинками. Одиннадцатый чувствовал, как по всему его телу проходится морозная дрожь. Безумно захотелось укрыть этого мальчика в своих объятиях, спрятать от всех страданий и боли, уничтожить всё и дать столько тепла, сколько сам мог в себя вместить. Лишь бы не ходил, как призрак, лишь бы обратно розоватый цвет кожи обрел, лишь бы хоть разочек еще улыбнулся так ярко, как только он умел. Но всё было так же, как и прежде — демон не мог и на миллиметр сдвинуться со своего места. Он видел, как потухший Чимин подходит к двери. С тяжелым вздохом он протягивает трясущуюся руку и открывает, после чего в комнату тут же вваливается не менее тусклый он. Эта его версия обзавелась глубокими мешками под глазами, фиолетовыми и еще более пугающими в тени коридора, проступившими от напряжения на шее и руках венами и до одури бледной кожей. Как Одиннадцатый и настоящий Чимин были полным противоположностями в своем внешнем виде, так эти их версии были абсолютно одинаковыми. Демон увидел, как он приподнимает руку и как тут же отшатывается от неё, как от чего-то отвратительного, Чимин. — Чимин-и, — его собственный осипший голос был пропитан страданиями и бессонными ночами. — Не называй меня так, — вторил ему такой же, полный хрипа от многочисленных пролитых слёз и криков. — Я люблю тебя. В пустых глазах Чимина просыпается только-только уснувшая боль. И ничего больше. Одиннадцатый видит, как она затапливает его, как разливается под кожей, как он буквально захлебывается ей с первым (вообще-то миллионным за эти несколько дней) всхлипом. Его взгляд так и сквозит этим вязким, неприятным ощущением, режет по живому телу той его версии, а он и не против. Заслужил. Демон видит, как чёрные сталкиваются с такими же почти чёрными, заплывшими солеными каплями и натурально слышит, как в обоих что-то надрывно ломается и трещит. Прямо как его тело всё это время, но что-то более глубинное, близкое к жизненно необходимому. По лицу Чимина протекает первая непрошеная слеза. — Перестань врать. Другая версия демона начинает что-то говорить. Говорит так много, что у настоящего Одиннадцатого уши закладывает. Извиняется, молит о прощении, признается в том, как сильно ненавидит себя и как же сильно любит его. А Чимин стоит. Спокойный, ни разу не дернул плечами, лишь изредка всхлипывал от безразлично протекающих по сухой коже дорожек. И не смотрел. Он больше не поднимал взгляд, не желал сталкиваться им с тем, что так старался пробраться под кожу. Потому что как будто бы уже смотреть неприятно, хоть и тянет. — Тебе следует забрать вещи и уйти. Чимин почти успевает развернуться и уйти обратно в комнату, когда та версия хватает его за запястье и притягивает к себе, вжимает, показывает всеми силами, как не может отпустить. Но сломанное не починить. — Отпусти. Даже если Чимин все еще любит, даже если не может видеть его таким разбитым, хотя самому куда хуже. Принять обратно тоже он не может, как бы ни пытался. Чимин всегда выбирал его, всегда был на его стороне и отдавал ему всё. И теперь истошно пытался выбрать себя. — Я обещал себе не плакать больше, поэтому, пожалуйста, отпусти. Ты делаешь хуже, — Чимин задохнулся следующими словами, но все же полушепотом по слогам произнес то, что ножом под лопатки, что кровавыми сгустками в глотке. — Ты всегда делаешь хуже. Тот Одиннадцатый не отпускает, только старается больше холодной кожи, прикрытой тканью, захватить под пальцы. Не верит, не может. Все внутри вдруг новыми осколками разбивается и впивается под кожу. — Чимин-и, пожалуйста… Пожалуйста, не отворачивайся. Не уходи. Чимин вновь пытается оттолкнуть и то, с какой нежностью он упирается трясущимися руками в чужую грудь, уничтожает. Если до этого разбилось его сердце, то что разбивалось сейчас? Что там еще живое такое осталось, что оно смогло отреагировать на эти аккуратные касания даже к тому, кого видеть более не хотел? — Я люблю тебя, — парень насильно крепко прижимается сухими губами к выцветшим на виске белым волосам. — Я люблю тебя, слышишь? Я не вру. Я больше не вру тебе. Скажи мне, что ты чувствуешь? Расскажи мне всё, выплесни это на меня. Ударь меня, Чимин-и, избей хоть ногами, исцарапай мне всё лицо, оставь на мне глубокие шрамы, которые никогда не пройдут. Я сам уже разодрал нас с тобой одним общим шрамом, понимаешь? Я хочу, чтобы твой полностью зарос, а мой всегда напоминал мне о ненависти к самому себе. Но пусть это происходит рядом с тобой. Пожалуйста… Пожалуйста, Чимин-и. Чимин-и. Я люблю тебя, правда. Правда, люблю. Скажи мне, что сделать, и я сделаю даже больше. Я всё для того, чтобы быть с тобой рядом, сделаю, слышишь? — Одиннадцатый слышал, как этот голос уже не похож на его собственный. Как он скрипит, срывается и отдается звоном того самого разбитого. — Я люблю тебя. Люблюлюблюлюблюлюблю. Остановись, не уходи. Одиннадцатый чувствовал, как вместе с той его версией ломается и он сам. Как все зажившие трещины снова просыпаются и напоминают о себе, как по щекам опять течёт теми же кровавыми. Он чувствовал, что ответит Чимин. — Но я ухожу. Мы больше не будем вместе. — Чим… Чимин с напором оттолкнул всё же от себя ту его версию и тут же отвернулся, крепко зажмурился до того, что виски заболели. — Чимин-и, ты не можешь… — Не могу? — с надрывной усмешкой поднял он голову и громко выдохнул. — Ты… Ты сделал то, что сделал, и теперь говоришь мне о том, что я не могу уйти от тебя? Ты тра… ты… ты вдалбливался в моего брата в доме, который собирался подарить мне на свадьбу. Одиннадцатый хотел упасть на колени и оставить на полу всё содержимое своего желудка. Этого не могло случиться. Просто априори не могло такого произойти. Но вот он, стоит перед ним же самим и не оправдывается, лишь понуро опускает взгляд и сильнее вгоняет ногти под кожу на ладонях. Демон поверить не мог. Хватал воздух и ждал хоть каких-то слов от самого себя, но все, что получал — сжатую до хруста челюсть и взгляд, полный осознания. Осознания потери, совершенной ошибки и чего-то еще, что заставляло больше физической боли себе причинять. — Чимин-и, я люблю тебя. А ты любишь меня. Мы не можем это потерять. Только не друг друга. Не то, что у нас было за всё это время. Наше время, Чимин-и. Помнишь? Как мы познакомились случайно, как не могли больше друг от друга отойти, как я тебе предложение сделал. Помнишь? Ты же всё помнишь, Чимин-и. Скажи мне. Скажи, что помнишь. Что не уходишь. Пожалуйста, Чимин-и… Я не смел тебя ранить так, но я знаю, что мы оба еще любим. Я же вижу, что ты тоже любишь. Вижу это в твоих глазах. Всё еще самых красивых для меня. Да? Ведь да? — Нет, малыш. Ты уже успел отлюбить Юнги. И не имеешь никакого права говорить мне сейчас, что любишь меня. В его голосе яд, смешанный с колючей обидой. В его голосе даже и малейшей части того, что он чувствует, не удается услышать. Но то, что чувствует Одиннадцатый, захватывает его самой настоящей паникой. Он все еще не верит в то, что такое могло случиться. Не мог. Не должен был. Не смел. — Уходи. Безымянный вновь почувствовал уже знакомую боль в голове и, в последний раз ухватившись взглядом за блестящие на щеках дорожки и сжимающиеся кулачки, утонул в небытие. Он всё еще слышал рваные вздохи и всхлипы. И простить себе не мог.

***

      В нос ударил едкий запах спирта и медикаментов — больницы. Кровавые капли на щеках уже не исчезали с потерей сознания, никуда не уходили, напоминали Одиннадцатому, что он должен чувствовать. На негнущихся ногах он всё же умудрился кое-как встать и по-привычному огляделся. Нет… Нет, нет, нет, нет. Мог бы — обязательно бы рванул с места, упал на колени рядом, взмолился к кому-то там сверху, хоть Богу, хоть этим дьяволам, что ими управляли. Кому-угодно, лишь бы всё по-другому было. Он видел, как другая его версия пытается сделать всё то же самое, но крепкие руки медицинских работников хватают за плечи и не отпускают. А он вырывается, дёргается и выворачивается так, что кости в руках хрустят. Вопит не по-человечески, в слезах захлебывается, закашливается то и дело, но продолжает. К нему, к нему, только бы рядом, только бы с ним. Настолько рядом, что за ним отправиться — первая мысль. И единственная, по его мнению, правильная. Одиннадцатый уже себя не чувствует. Ни живым, ни мертвым — просто не чувствует. Всё, что сейчас существует — металлический, точно холодный до жути стол и прикрытое белой простыней тело на нем. Он не видит ничего, кроме кончиков пальцев на ногах и макушки, но этого всегда хватало. Он его узнавал по чертовому дыханию всегда, по энергетике исходящей, по коже, по одному волоску. И сейчас, конечно же, узнал. Медицинские работники умоляли того его успокоиться, говорили о необходимости признания, но успокоиться он уже не мог. Метался, как загнанный зверь, и плакал, плакал, плакал. Дыхания не хватало, мышцы уже болели, но, казалось, он не замечал ничего из этого. Только эту макушку и пальчики аккуратные. Он смогли показать ему тело только тогда, когда его собственное осело и приблизилось к состоянию опустошенности, потерянности. Одиннадцатый себе позволить такого не мог, его собственное тело отказывалось упасть на колени и стонать от боли, не позволяло прочувствовать всю эту боль сполна. Лишь насильно заставляло стоять и смотреть до последнего. Так больнее. Тело Чимина посмертно побледнело, потеряло всякий цвет и походило на кости, обтянутые надрывающейся кожей. По руке шёл ужасающий, покрывшийся кровавой коркой надрез, от которого сердце в очередной раз раскрошилось и умерло, заставляя захлебываться своими остатками. — Мистер Пак погиб вчера вечером в собственной квартире, — «в нашей» пронеслось отчего-то в голове у демона. — Его нашёл старший брат только утром и сразу же вызвал нас, но, как вы понимаете, уже было поздно. — К… как? — еле слышно, на последних пределах. — Самоубийство, — прямо, жестоко, полосуя кожу и вырезая сердце. — Мистер Пак наполнил ванну и уже в ней сделал ровные продольные надрезы по предплечьям. Говоря проще, вскрыл вены без возможности остановки крови. Есть еще кое-что — у него в руке была записка. Обе версии Одиннадцатого тут же подняли взгляд, уставились всей своей болью на говорящего врача. — Я думаю, вам лучше самому её прочитать. Демон, прикладывая все усилия, что только мог, вытянулся и заглянул за плечо другой своей версии. Желтая бумажка из блока записок лежала на открытой ладони, но казалось, словно заталкивалась в горло и вставала там не сглатываемым комом. «Я обещал себе больше не плакать. Но это единственный способ действительно перестать это делать. Ты знаешь, я всегда держу обещания. И ты знаешь, я люблю тебя, детка».

***

      Чимин до боли вцепился короткими пальчиками в ручку в двери автомобиля и только и мог, что продолжать кричать на водителя такси и материть его всевозможными способами. Он хотел быстрее, он должен был быть быстрее. Каждая секунда сейчас казалась для него утерянным временем, которого у него не было. Которого им не давали. Телефон завибрировал на столе, когда он одевался, готовясь к занятиям в университете. На экране незнакомый номер, а в динамике глубоким мужским голосом: «Одиннадцатый умирает, поезжай на трассу М-9» и сброшенный звонок. Чимин даже не помнил, как сорвался, как вылетел из квартиры без верхней одежды, как поймал такси, чуть ли не прыгнув под колеса машины. Для него и не важно всё это был в тот момент. Он не мог опоздать. Знакомую черную машину парень заметил еще издалека, и, захлебнувшись рваным вздохом, тут же завопил таксисту остановить рядом. Мужчина агрессивно что-то гаркнул в ответ, но разве мог сейчас Чимин об этом задумываться? О какой-то там вежливости, о терпении, да вообще о чем-угодно, пока его возлюбленный в опасности. Пак чуть ли не выпрыгнул из такси прямо на скорости, тут же, падая и обдирая колени, рванул к месту аварии. Он увидел его сразу. Демон лежал уже на приличном расстоянии от машины, его спина тяжело вздымалась от редких вдохов, а рука тянулась по направлению к трассе. Чимин подскочил в одну секунду и, заливая лицо противными слезами, упал, всеми силами попытался приподнять безымянного, перевернуть и уложить его корпус на своих коленях. — Чимин-и, — вырвалось из окровавленного рта сразу же, как только блондину удалось всё же притянуть его к себе. Неестественно, так, словно грудь сдавило бетонными блоками. — Я тут, я тут, детка. Пак увидел, как лицо демона скривилось, словно от нового приступа боли. Чимин проливал слезы навзрыд, пытался что-то сказать, да вырвались лишь стоны. Он хаотично приглаживал черные волосы, вытирал кровавые слезы, касался разбитой губы. Он боялся так, что собственные руки еле слушались, боялся потерять. Его воздух, его луну, его любовь. Настоящую, чувственную. Такую, что не забывается никогда, что бы ни случилось, и всегда теплом отдается. Он не мог представить себя без этой улыбки с забавно выступающими вперед передними зубами, без крепких, но нежных объятий этими разукрашенными различными несвязанными между собой рисунками, которые так нравилось выводить пальчиком Чимину, без добрых подколов и усмешек. А когда представлял, так ревел еще сильнее, срывал свой голос в ноль и сильнее к себе застывшее тело прижимал. Чимин понимал, что Одиннадцатый уже несколько минут не двигался, лишь громко вздыхал иногда и дергался всеми конечностями. Чимин отчетливо слышал треск, но признавать не хотел. — Малыш, я тут. Я всегда буду тут. Ты только дыши, ладно? Мы со всем этим разберемся, помнишь? Мы же пообещали друг другу. Той ночью, когда ты мне в любви признался, помнишь? Ты и я против всего мира. Против всех этих тупых правил и обязательств. Мы еще разберемся с этими трещинами, а если нет, то и хер с ними. Ты все равно самый красивый, слышишь? Я так сильно люблю тебя, детка, ты и представить себе не можешь насколько. Но я покажу, я каждый день тебе буду показывать свою любовь, но и за всю жизнь не смогу всю-всю тебе отдать. Ты только не умирай, ладно? Ты же сильный у меня. Ты же чертов бессмертный демон. Вы не умираете же. Да? Не умираете же. Чимин не заметил, как самое любимое лицо медленно покрылось всё теми же трещинами, не заметил, как кожа начала темнеть и нагреваться, не заметил и того, как с последними вздохами демон всё же смог открыть глаза и взглянуть на него. В последний раз, он знал. Но не мог оторваться от этих пухлых щек, стянутых сейчас солеными полосами, от влажных слипшихся ресничек, от подрагивающих губ и, конечно, от едва заметных сквозь рыдания самых любимых глаз. — Чон Чонгук. — Ч-что? Что такое? Что ты хочешь мне сказать? — Меня зовут… — из груди клокотом вырвался мокротный кашель, а вместе с ним стон от резкого приступа боли. — Чон Чонгук. Чимин активно закивал, а потом взвыл пуще прежнего, прижимая к себе растворяющееся в воздухе тело. Не прошло и десяти секунд, как одинокий парень уже обхватывал в ладонях собственные плечи, провожая заплывшим взглядом взметнувшийся и подхваченный ветром пепел. А в нескольких метрах, в тени деревьев один Истинный демон, пропуская кудрявые пряди сквозь трясущиеся пальцы, впервые за несколько лет пролил одинокую холодную слезу.