30

Это просто глупые пятнадцать лет спустя, и не минутой более. По идее — их бессмертие совсем рядом. Думает Тамия, вертит между пальцами левой руки зажигалку — красно-черную — и все никак не вспомнит, когда закурил впервые. Он всего лишь кровью и потом добился того, чтобы на пороге собственного тридцатилетия замещать заместителя руководителя незначительного до смешного отдела сталелитейного цеха в своем усталом, безнадежном Кейко, так никогда и не поступив в институт. Мать с отцом говорили, что никогда не бывает поздно, будто бы жизнь бесконечная, как это кажется в чертовы четырнадцать. Однако, когда отца не стало два года назад (неумолимы последствия вредного предприятия и проигранного их заводу юридического дела, в котором никогда не суждено взять реванш семьям усопших рабочих и их полу-квалифицированным провинциальным адвокатам), мать перестала предлагать что-либо Тамии. Пусть будет, как есть. Теперь старший мужчина в доме он. Кончина отца не стала единственным определением слова «поздно» для Тамии, который совсем недавно в удручающе неполном семейном одиночестве отметил свое двадцатисемилетие. — Я больше так не могу, — сказала сестра Тамако, покачав головой, выкрашенной в вульгарное белое. Рутина поглотила их старый дом как моль и термиты, незаметно, планомерно, и как-то вечно неосязаемым призраком проходило мимо глаз матери и Тамии как их единственная девочка, внезапно опошлилась в женщину, с которой они были совсем не знакомы. Еще недавно она так радовалась тому, что стала медицинской сестрой, пускай и не доктором, и будет, наконец-то, помогать кому-то, возможно, семье, а если она станет очень хороша, то и многим другим людям. — Я выхожу замуж. Она показывает кольцо, и от того, что на нем бриллиант, всем становится понятно, кто может быть женихом. Богачей, живущих в их дыре, на пальцах одной руки пересчитать, ну а тех, которые соизволят заглянуть-постучаться к рабочему классу, и вовсе — одно наименование. Тамию пронзает удар. Неужели сестра не помнит, что этот человек сотворил с ней много лет назад, как деньги известного врача-отца отмыли его, словно окунули в святую воду перед крещением. Перед его глазами черная униформа и фуражки с пламенеющей звездой, распятый живой человек, женщина, почти в такую уже превратилась его сестра. Перед глазами Тамии — горящие как ад рощи личи, и алые языки демонов все еще опаляют зацелованные ожогами уже взрослые руки. Тамия слышит приказывающий, пронзительный немецкий, но не помнит перевода ни единого слова. И является как живой профиль дьявола, что должен был быть вычекан на монете зверя — гордый и упрямый, а переносицу венчают очки во взрослой стальной оправе. Но это — всего лишь портрет диктатора, плакат и иллюзия, настоящий дьявол прячется за ряженными в униформы подростковые плечи. Тамако рада, что семья ее молчит. — Я никогда не выберусь из Кейко, мне двадцать пять. Еще немного — и будет поздно. — Еще недавно ты хотела только спасать людей, — Тамия долго раскачивается, но никак не может начать. Не знает — откуда. — Ну, а теперь… «Что?» — Тамако пытается над ним посмеяться. Но сейчас Тамии не четырнадцать. Ему двадцать девять. Многое осталось за возмужавшей спиной, такое как клуб, о котором никто никогда не узнает, и свадьба Тамако, на которой ему так не разу не удавалось взглянуть в глаза жениху. Тамии — уже нечего бояться. По долгу службы его слушает бригада из девятерых рабочих, а еще — кроме как семье, долгу совести и государству — он более никому ничего не должен. Но тогда почему он пришел на эту встречу одноклассников раньше всех, так чтобы никто не заметил как прост и утилитарен его подержанный личный автомобиль, припаркованный в паре кварталов от лучшего в Кейко ресторана. Почему он никак не зажжет эту чертову сигарету, промокшую от моросящего со свинцовых небес дождя, и почему на руках его перчатки, скрывающие огрубевшие пальцы?! Ему ведь совсем нечего бояться. Белую кожу перчаток покрывают черные, похожие на звезды орнаменты. Разве это не глупое совпадение, из которых построена взрослая жизнь? *** Тамако приезжает отдельно. Это не ее праздник, но, наверное, ее мужу стратегически важно показать, какую новую грудь вылепили его женщине в столице. Как и без того ровный и прямой нос девушки спилили в карикатурно, новомодно маленький, и придали скулам необъяснимо ненужную высоту. А, возможно, все это для того, чтобы загнать Тамии нож поглубже, под кадык и насквозь. «Теперь мы, можно сказать, семья. Единая и большая. Все как ты любишь.» — коснулся его плеча вкрадчиво, по-женски Норимизу Амэя. Джейбо. Теперь — самый уважаемый в их городе врач, наследник отцовской клиники. Удивительно, как коротка память людей, когда дело касается денег. Купюры подобно секундомеру задают новый отсчет марафонов и эпох. — Амэя будет позже, нездоровится ему, — оправдывает свое одиночество Тамако, выходя из своего единственного в городе золотого кабриолета вульгарной немецкой марки. Она тоже приехала раньше многих, по крайней мере тех, кто был настолько важен для всей этой истории. Все же они с Тамией одной крови, пусть лица их теперь совсем непохожи. Кажется, одна из ее последних операций прошла не так успешно как хотелось бы ее мужу, и ее глаза, поменявшие свой лисий раскосый разрез, стали так часто и неуместно слезиться. — Я покурю, если ты не будешь. Тамия отодвигает руку. — Ты говорила, что собираешься стать матерью. Глаза ее снова слезятся, и брат прикуривает ей сигарету, чтобы она не разразилась слезами по-настоящему. Они курят вдвоем и молчат. Чужие им люди без конца прибывают. — Какой автопарк. Это все потому, что приедет Зэра! *** — … Как бы тут не ударить в грязь лицом. — Брат и сестра синхронно оборачиваются. Яков. Еще толще и глупее чем он был в свои юношеские годы. Говорят: женился и развелся, а затем — снова женился. И кажется, снова — развелся. На почве жадности, денег или живота, который теперь не стянет ни один пояс. Возможно, ближе к тридцати индекс массы тела как-то влияет на мужское либидо. Говорят: от мастерства его поварских рук и зависит успех этого банкета, который не нужен никому, кроме пяти десятков безымянных мальчиков, которые никогда не отыгрывали важные роли, семерых, которые побывали в аду и вернулись рассказать о нем или сжечь внутри себя, и двум, которые более пятнадцати лет как никогда не поднимутся из своих могил. Дафу. Канеда. Тамия борется с собой и пытается быть светским. Потому что к этому привыкла Тамако, и теперь она, наверняка, уже больше не ждет ребенка, и любое лишнее движение против шерсти окончательно сведет ее с ума. Тамия пытается игнорировать тот факт, что помимо несчастливой судьбы, что снова вынуждает его соприкасаться с Норимизу Амэей, он имел удачу не пересекаться ни с кем из ныне мертвого Хикари клуба. — Его уже тысячу лет никто не называл Зэрой, — Тамия врет. Возможно даже дольше. Нет. Он врет в чем-то куда более важном: без мыслей о «Зэре» не проходит ни один его день. — Здравствуй, Яков. — Это… забавно вспомнить, не так ли? Все эти детские клички. — Яков как всегда шутит, а совершенно трезвый Тамия уже хочет двинуть ему в свиное рыло. На крыльце как фея-крестная объявляется светящийся Райзо. В отличии от многих других мальчиков из их и параллельного класса — его узнаешь сразу. Говорят, он единственный кроме Хироюки Тсунегавы, добрался до столицы и не сгорел там. Или же?.. — Как вы понимаете, я без жены. А вы… стали похожи на своих отцов, мальчики. — Он смеется над тем, что может больше не утаивать свой гомосексуализм. В новом, неоновом и свободном Токио это возможно. Райзо худой как смерть и такой же, трупно синеватый. — Героин, — шепчет Тамако. Часто сопрягается с особенностями средней касты модельного бизнеса: когда слишком нервничаешь между показами, сходишь с ума в интербеллумов кастингов, во время которых выбирают кого-угодно, но не тебя. — Что ты смотришь на меня, Тамия? Я все же медсестра и жена врача. И, да, и не пей с ним из одного бокала, если представится случай. У меня дурное чувство. Иногда казалось, что Тамако перенимает эти ненавистные ему заговорщические интонации Джейбо, которые никогда из-за этой вынужденной насильственной близости не выцветут из памяти. Как и ее проклятый муж, она начинает видеть в людях только дерьмо. Они садятся за стол, когда все начинается, а главные черти все никак не появятся. Только Дентаку машет им откуда-то сиротливо, с другого конца бесконечного стола. Говорят: он просился в главный офис их верховного демона в столице, и стоило ему упомнить прошлое, какие-то объедки с барского стола все же посыпались на него. Брезгливо и с опаской. Очередь в заветный кабинет обошлась ему в пятилетку. «Как мелко. Дешево.» Заканчивает свой рассказ Тамако и снова брызжет тяжело сдерживаемым смехом в ухо брата. И тогда Тамия осушает свой первый бокал саке или какой-то другой водки погуще залпом. *** Зачем Тсунегаве, Зэре, снова смотреть на них всех? Говорят, он уже повидал целый мир. Был в Нью-Йорке и Милане, Барселоне и Москве, Пекине и Цюрихе — и всех прочих городах, что для всех них остаются полу-мифическими невозможными существами на картах и картинках. Греческими богами, к которым не прикоснешься, как к небесам, которые не видно почти никогда сквозь токсичный смог Кейко. — Неправда, — опровергает логику Тамии сестра. — Моя первая «Шанель» была куплена мне в мой медовый месяц на Бали. Она всегда избегает имени мужа, будто ее блага просто сыпятся к ней в руки по велению небес, и не по тому тарифу, что ей так больно платить. Тамия уже немного пьян, и все в его взгляде размывается и получает кайму из легкого, воодушевляющего зарева света. — Амэя и тебе предлагал поехать с нами, но ты, брат, отказался. Ты ведь не директор банка, в конце концов… — Ты так и не поняла, почему меня не было с вами? Тамако смотрит искренне, чистосердечно, взмахивая длинным волокном искусственных ресниц. «Нет.» — Ты боишься цунами, дурачок. И так — сколько я тебя помню. Только штормит, а мой Тамия закрывает уши и предпочитает быть не здесь. Она, черт побери, права. Эта новая Тамако, совсем не похожая на его маленькую сестру, что без конца ждет от Тамии того самого совета, что однажды позволит ей распустить крылья и полететь. Она ждала бесконечное количество лет, и так не получила ничего дельного. Тамия знакомил ее с честными ребятами из своей бригады, а она сперва, как была помоложе — отшучивалась, а затем, заматерев, искренне недоумевая, спросила: «Ты смеешься, что ли?» Какое-то время одним из мастеров в подчинении Тамии оказался Нико, пожалуй, единственный, кто не знал, как жить, после того как Хикари клуба не стало, ибо солнце его погасло — юного гения Тсунегаву пригласили на стипендиальную программу лучший столичный лицей. Тайна чертежей Личи была раскрыта. Старый робот, тот, что убивал, рука об руку с мальчиками, покоился в груде металлолома. А новый, который был создан без чьего-либо ведома — получил суровое название, состоящее из номеров и не связанных между собою букв и выиграл какой-то взрослый конкурс. «Не может быть! Он, Зэра, ненавидит взрослых! Понимаешь, Тамия?! Он готов был уничтожить их всех…» Юный Нико едва ли не во весь голос орал, будто пытаясь напугать и отогнать от них первый, четырнадцатилетний рассвет. — Понимаю, — Тамия опустил руку на его плечо. Недавно они все стали свидетелями горя куда более показного, картинного, яркого. Говорят, Джейбо словил такой приступ, что помогать ему пришлось, крупно инвестировав в фонды местной психиатрической лечебницы. Он что-то без конца фантазировал, сочинял, громко и ненасытно, как в бреду, и его слушали, и ему совсем скоро стало легче, хотя бы до той степени, что выздоровление можно было бы сыграть. У семьи Нико не было чем платить за свободные уши. Ему не светило семейное дело или колледж. Над ним не поднималось редкое солнце Кейко — никогда. — Понимаю. Тамия повторился. Несколько лет спустя он трудоустроит Нико к себе на работу, в команду из своих верных девяти мастеров. «И зачем нам наполовину слепец?» Спросит начальство. Тамия пустится в объяснения, по-детски иррационально страстные, облачая все во взрослый аргумент о необходимости благотворительных толерантных квот. *** «Не понимаю, почему ты никуда не поступил и не уехал.» Вместо слов благодарности или приветствия спросит его Нико, уже отчаявшийся найти работу, что позволит им с матерью наконец выкупить их жалкие апартаменты в одну комнату на отшибе их индустриального пекла. — Ты ведь понимаешь? — смеется Тамия, еще не растерявший свой смех, и надеющийся на взаимность. Но Нико отрезает. — Нет, не понимаю. Тамия возглавляет отряд из девятерых славных ребят и они мастерят детали, которым никогда не будет суждено превратиться во что-то целостное на глазах этой рабочей бригады. Результаты трудов их мастеров попросту увезет прочь обезличенный металл их конвейера — вглубь соседствующего цеха. — А вы знаете, ведь я слышал, что на нашем заводе утвердили отдел высоких технологий и робототехники? — Тамия зачем-то оглашает. И правда: незачем. Зарплаты им отдают вовремя и для их города и возраста мастера неплохо позволяют себе жить. Кто-то из тридцатилетних даже женился и задумался с женой о ребенке. Всем коллективом они выбирали младенцу-мальчику имя, но родилась девчонка. Им не нужно стегать себя плетьми лозунгов, чтобы заставить себя что-то почувствовать. Достаточно реален и тяжеловесен хруст хлеба насущного на столах. — Не ври. — Молчаливый Нико, из которого не выпросишь слова, говорит с коллективом едва ли не впервые. Огрызается, словно не признает авторитет начальства. Тамия не понимает. — Мы просто создаем детали. Нико, кажется, возвращается ненадолго к жизни, когда видит Тамако, которую Тамия явно пытается сосватать за кого-то из его ребят. Тамия понимает, что ищет Нико в ее лице. В те годы Тамако усердно пыталась вторить Канон, девушке, которую они пленили, и которую отпустил сам Зэра, когда наконец вытащил из нее то что хотел. Тамако похудела до голодных обмороков, отпустила волосы до поясницы и отрезала идеально ровную челку в парикмахерской. Ее школьная форма стала больше похожей на ту, что носят в Хосико, когда она перевелась в старшую школу. Тогда Нико, всего на миг, будто бы осенило. «Мы могли бы куда-то сбежать отсюда.» Она не ответила, а он на следующий же неделе устроился на такую должность, чтобы жить хотелось куда меньше. — Все такой же дурак. — Тамако толкает Тамию легонько в бок. Прямо сейчас, когда собрались почти все. — Как и ты. И по-прежнему совсем не разбираешься в людях. Нико приходит с подобием семьи. Бесцветная женщина без возраста и любви в глазах, похожая на его мать. Но Тамия ошибается — это оказывается невеста Дентаку, по-видимому характерная той самой вылинявшей опустошенностью безымянного низшего эшелона научных кругов, которые единожды за карьеру имели претензию на что-то большое — и провалились. Дентаку незаметно продвинулся ближе к эпицентру событий, к ним, Хикари клубу. — Вы ведь знаете все, — будто они снова в заговоре, Дентаку прогрел их головы настойчивым взглядом. За эти годы он оброс манерами учителя средней школы, и опошлился как любой потерявший мечту взрослый. (Боги, Тамия настолько пьян, что едва ли не признается им вслух об этом.) Дентаку продолжает. — Вы знаете, почему мы здесь? Теперь, когда Тсунегава-сама велик, с него есть что спросить, и он наконец боится… К ним врывается новый голос — громкий, манерный и наглый, и будто бы звучит за спиной каждого повзрослевшего резидента канувшего в лету клуба. — Зэра всегда боялся. И да, к тому же — я в деле. Что бы вы не придумали. *** Норимизу Амэя. — Здравствуй, дорогой, — не оборачивается Тамако, и на последнем слове ее голос заметно дрожит. Это только второй или третий год их брака, а они почти нигде не появляются вместе. «Он работает. Он же врач, к тому же — он здесь в Кейко что-то значит в отличии от всех нас. Как ты не понимаешь, Тамия?» Тамия искренне пытается понять сестру, вот только ловит себя на мысли, что лучше бы Амэя время от времени оставлял бы на ее руках и шее синяки и порезы. Тогда у Тамии существовал бы повод наконец забить его до смерти, а так — этот проклятый брак продлиться вечность. Из всех вчерашних юношей Амэя действительно выглядит привлекательнее всех. Он не работает на токсичном производстве, медицинский бизнес своего отца он унаследовал, и вроде бы даже приумножил. Люди любят его, потому что он оказывается одним из немногих профессионалов, из клиники которых тебя выкатят живым и даже вполне трудоспособным. — Как вы все выдерживаете это пойло?! Потому поголовно и выглядите как дерьмо. — Он со свойственным себе размахом ставит на стол пару бутылок коллекционных виски. — Наконец, ты дожил до того, что теперь — старше самого лучшего виски, который можешь себе позволить. Нико зачем-то пытается язвить. Будто он снова — айнс, а этот Джейбо — мерзкая и плотская временная помеха. Прореха в стене, пробой в складной системе. В этом году — большинству из них тридцать. Амэе уж точно. Он всегда был слегка старше и скрывал это. И сейчас скрывает: если приблизиться к нему как для объятий, наполнить свои легкие доверху его терпким дорогим парфюмом, и приглядеться к его безупречному, выточенному из мрамора лицу, везде будут проглядываться легкие пунктирные швы авторства лучших хирургов, которых он мог себе позволить. Досадную, неизбежную правду скрывают длинные до плеча шелковые волосы — все еще такие же по-мальчишески, не по-мужски красивые. Тридцать — сакральное число. Зэра знал, что стоит ему перескочить четырнадцатилетний рубеж — и в тридцать он станет вечен. — В следующем году он откроет воистину мирового значения робототехническую компанию, которая грозится уподобить человека — богу. Интегрируясь с этими механизмами, человек получит вечную молодость и продуктивность и будет жить, пока его бюджет позволит обновлять сам металл, что заменит отныне сердце и мозг… — вещает Дентаку свое слишком долгое вступление. За успехами Хироюки Тсунегавы пристально следит весь Кейко, глотая каждую подобную новость из прессы и новостей. Только Тамии прицельно плевать. Он рад, что на столе наконец оказалась нормальная выпивка. — Не томи, — Амэя картинно закатывает глаза, так что даже хочется назвать его Джейбо. Вот только Тамако не поймет. — Если будем хороши достаточно, нам не потребуются эти жалкие оправдания, будто мы делаем что-то правильно или же не совсем. У Нико заблестели глаза, будто бы от едва сдерживаемых слез или слишком крепкого алкоголя. Амэя усмехается. — Ладно, может, кому-то — и потребуется. — Он приподнимает полу безупречного пиджака, и на белом фоне рубашке несомненно поблескивает обернутая в целлофан рукоять… Нико вскакивает с места совсем как мальчишка четырнадцати лет, но совершенно ничего не делает после. Амэя усмехается губами, что от бесконечных инъекций молодости уже почти не складываются в его ломкие дьявольские улыбки. — Я знал, что ты снова захочешь оказаться добровольцем, Нико, айнс. — Сыграй в рулетку, муж, — кривит губы Тамако. Она позабыла, когда ранее смерть ощущалась ей настолько близкой. С головой бездыханного Дафу на плече. С железной трубой, пронзающей влагалище едва ли не до матки. Это так маловероятно, что невозможно, как сон поруганной девчонки двенадцати лет. Сейчас происходящее — не более чем вечеринка, после которой никто не проснется, потому что алкоголь был слишком хорош. — Никто из них не способен на это. Ты, между прочим, тоже. Перерос самого себя. И Тамия зачем-то, какого-то черта наконец трезвеет, когда в зал незаметно как тень самой себя проскальзывает Канон, в унылой форме обыкновенной официантки, которая, к ужасу, так очевидно подходит скучной симметрии ее безупречного, заострившегося лица. Почему-то этот факт убивает его больше, чем то, что сегодня ночью, несомненно один из них или каждый перестанет дышать.