30

Им кажется, что в комнате воцарилось торнадо. Все разрушится, а они будут — внутри, в эпицентре. Костюмированное показательное выступление десятка из разодетых в нарочито невидимо серые деловые костюмы гвардейцев личной охраны императора. Это будет непросто. Повзрослевшего Тсунегавы сквозь эти толпящиеся частоколом силуэты не видно. Нико единственный помнит, на чем завершился последний диалог резидентов Хикари клуба по-настоящему. Однако, на самом деле, ничего не поменялось: дилемма пятнадцатилетней давности повторяется — и только. — Ты предлагаешь нам убить его? — прямой как самый первый апостол, он спрашивает у Амэи. — Ты просто так хочешь всучить кому-то из нас пистолет, а вместе с ним и пожизненный срок? Дентаку, сидящий подле Нико, на всякий случай забирает у экс-айнса два острых столовых прибора: ножи для рыбы и стейка. Невеста шепчет ему, что кажется, все уже немного пьяны, и она воистину не знает, что их интеллигентная пара забыла на этом празднике. «Тсунегава-сама все равно не отдаст тебе конкурсное место своего главного инженера. Ты можешь умолять его или грозить столовым ножом.» Почему некрасивые женщины знают этот мир лучше всех остальных людей?
 Ответ же очевиден, пусть и не подвластен науке, зато понятен ощущениям каждого на планете живого человека. Дентаку смеялся, то ли в накаленный воздух скромной и постной нелюбви их династического брака учительских детей, то ли его тошнило от самого себя. Тогда, в проклятые тринадцать, ни одна деталь Личи не избегала его собственного одобрения. Он — автор первоисточника и он отсчет новой, бездушной эпохи робота над человеком. Он и только он. Дентаку повторяет себе это снова и снова. Каждый раз, когда видит того самого императора в научных журналах и журналах о деньгах — фото прекрасного лица и слова, оборачивающие уродство невозможных идей, за которые без промедления слягут тысячи, если потребуется. В светских хрониках Тсунегаве приписывают романы с похожими на кукол секс-роботов айдолами, заграничными актрисами и моделями, которым до совершеннолетия еще нескоро. Закон отступает перед Тсунегавой негласно, бесшумно и робко, подобно тому, как делает это подневольный слуга, дабы угодить своему господину. Когда следующей на очереди слухов в желтой прессе наступает эра какой-то похожей на ребенка актрисы из фильмов для взрослых, чью кассету они затерли до дыр в свои четырнадцать, почему-то, необъяснимо, для Дентаку наступает точка невозврата. — Я убью его. Невеста услужливо поправляет на: «поговорю с ним о секретарской должности в отделе робототехники». Дентаку хочет отрицать, когда охрана Тсунегавы добирается и до них, в руках этих одинаково безликих людей какая-то невесомая аппаратура, похожая на металлоискатели. Вооруженные, пожалуй, до зубов мужчины со сквозными как пули взглядами, проходят сквозь выживших из клуба Хикари, и наконец они обыскивают кого-то посаженного совсем близко, кто имел глупость притащить с собой пневматический пистолет для самообороны. Экс-резиденты Хикари смотрят на Амэю как на чудотворца — его оружие утаилось от всех. Ему нравится, он скучал по таким, полным непонимания, граничащим со страхом взглядами. Амэя разражается смехом, сквозь который никто из них не чувствует, как вытекает из него тяжело сдавливаемая под прессом безрезультатных лет боль. — Идиоты. Это — зажигалка. Вы думали, я и правда хочу убить человека, возглавляющего японский список «Форбс», из личного пистолета? Амэя смеется, что деньги он любит больше, чем все остальное в жизни, и им советует. И еще: они взрослые, пора бы им начать верить лишь в то, что можно потрогать. Например, в этот пышный, богатый изысканными блюдами праздник. Дентаку не выдерживает и падает лицом в собственные ладони, и его никто не утешает. *** — Подожди. Умоляю. Остановись. Тамия хватает Канон едва ли не за плечо. Немного ниже и больнее, чем незнакомку, непорочнее, чем подругу. Возможно, потому что — стоять на ногах ему уже непросто, или скорее всего, потому что, не нашарив себе опоры в виде живого человека, он и правда свалится в пропасть. Она разносит какую-то традиционно невкусную закуску, которую ставят на стол из-за внешней красоты и наверняка бы заказали все их родители. — Канон. Ты работаешь на Якова? Давно? Тамия хотел спросить — все что-угодно, кроме этого. Ему от себя противно, от всего, что он сейчас из себя представляет. От того, что при всем при этом, она так быстро узнала его. Канон не улыбается. На ее лице вообще не проскальзывает искра человеческого. Неожиданно она останавливается и отвечает, подсовывая Тамии ассортимент на подносе, чтобы усилить формальную видимость собственной продуктивной работы. Все они сейчас живут в мире, в котором приходится сочинять как ребенок, но с тем самым взрослым, скорбным лицом, которого они все так боялись в детстве. — Хироши Тамия, я помню тебя, — она опускает огромные пустые глаза, не наполненные ничем, кроме черноты естественного цвета радужной оболочки. Она будто врет, что помнит, но слова ее говорят об обратном. — Я работаю здесь? Да. Я пела немного раньше, и как оказалось — плохо. Он помнит, какие ангельские ноты удавалось ей захватить своими связками, и — не верит. — В Кейко? Кейко — лжив, в Кейко никогда ни у кого ничего не выходит… Она перебивает его, и это снова — совершенно на нее не похоже. — В столице. Слишком исчерпывающий аргумент и Хироши Тамия отступает. Он отшатывается, она замечает, провожая его естественное, искреннее неверие улыбкой. Первой за этот вечер. «Не возьмешь эту отвратительную гадость в рот — и меня уволят.» Тамия мотает головой. Кажется она должна была сказать это мягче. Иначе это была бы не Канон. — Мы не можем просто стоять и разговаривать, — она добавляет и ведет взглядом к Якову, который на другом конце зала отчитывает парочку музыкантов, как взрослый — детей, как тот что имеет власть — полных ничтожеств. Весь красный лицом в этот миг и злой как диктатор. Тамия усмехается. Кто бы мог подумать. Кажется, номер семь слыл самым большим дураком из всех них. — Прости, — Тамия боится продолжить диалог, ибо сейчас его вытошнит. Перед женщиной это еще не случалось никогда — он должен признать. Возможно, только в первый пятнадцатилетний раз, когда оказалось не суждено достичь логической кульминации в неловком свидании со слишком опытной в сравнении с ним старшеклассницей. Однако, сегодня Тамии — двадцать девять, и он точно хотя бы в этом не упадет ниже, чем в свои пятнадцать. «Нет, не прощаю.» Слышит он тихое, в свою спину. Он знает, что Канон не простит их никогда, и почему-то его пьяную голову осеняет, что то что сделал Амэя с его сестрой, могло оказаться путем искупления, о котором Тамия ранее не задумывался. Желудок скручивает в бараний рог, когда он распахивает двери уборной, и замирает над увиденным как над иконой. За стеклянной дверью Норимизу Амэя вот-вот причинит зло склонившемуся над умывальником Тсунегаве. *** Амэя поднимает ладони чтобы ощупать этот силуэт со спины. О Тсунегаве можно сказать что-угодно, и ничего плохого. Теперь он взрослый, и все же совершенно не изменился. Деловое пальто и элегантный, черный как космическая вечность костюм под верхней одеждой, сидят так совершенно на теле, которое невозможно разглядеть. Амэя слишком многое знает об этом теле, так чтобы хоть что-то могло оставаться скрытым от его глаз. Тсунегава моет кожу рук долго, как изнасилованный или насильник. Он единственный оказывается похожим на себя: ему всегда отвратительно все настолько, что, кажется, от этого не отмыться. Амэя с ненавистью думает что-то вроде того, как Тсунегава пытается показать себя для всех брезгливым педантом, и пусть он сейчас не подозревает о зрителях, все продолжает оставаться для него закулисьем основной сцены, и потому Амэя обязан напомнить ему об эре его небрезгливости. Пусть узнает, как это бывает отчаянно больно: забывать. — Кто здесь? — Тсунегаве всегда страшно, пока он не видит свой постылый черный мирок сквозь очки, и все кажется таким размыто-матовым, неподвластным аналитике. Амэя падает на колени, когда Тсунегава оборачивается и прозревает. В руках Амэи оказывается скальпель, доселе спрятанный так надежно как умеет только тот, кому доводилось убивать живых, и он протягивает последнее оружие своему Зэре. — Зэра. Пятнадцать лет. Четырнадцать. Тридцать. Все убежало как быстрая вода. Они пережили императора Элагабала, и пока еще не обогнали возраст Христа. Следующих остановок, тех, что после богов, человечество еще не придумало. Тамии кажется, что он подглядывает за исповедью, как вор, богохульник, осквернитель. Впервые за долгие годы он снова слышит Его голос. Как и Амэя, Тамия не выдерживает. — Войди, Тамия, — неожиданно рука Тсунегавы, взрослая, затянутая отныне в стильную черную кожу какой-то исключительно редкой экзотической рептилии, ложится за затылок Амэи, и вся ненависть Норимизу расстворяется под силой этой ладони. Тамия замирает, придерживая двери, кричит кому-то стучащему за спиной, так чтоб не мешали. «Вон пошли! Сюда нельзя никому.» И снова смотрит перед собой, как один взрослый свободной воли человек оказывается во всевластии другого. — Он женат теперь на моей сестре. — Вот и все на что хватает Тамию. Он и сам кажется поглощен тем, как способна надвое разломаться человеческая судьба, словно в неминуемости автокатастрофы. Спелая пшеница, вырванная с корнем — бурей. Ладонь в черном провожает шелк волос все еще слишком красивого Амэи — от затылка и до плеч. Зэра улыбается. Это не Тсунегава — это только Зэра. Холодный, как струящаяся королевская мантия, как вероломно блеснувший за бархатом дворцовой шторы кинжал — невесомый оскал, на сей раз обрамленный заломами уставшей кожи. И он тоже не вечен. Тамия не знает — радует ли это его так, как он ожидал. «Я сказал: он женат на моей сестре.» Тамия не проиграет на этот раз, пусть новый позыв тошноты не позволяет ему угрожающе выпрямиться и открыть рот как для повеления, крика. Тсунегава скажет. — Знаю. Я присылал молодым самые красивые розы.