30

Это было настоящим сном, из тех, которые не повторяются. Мальчик шел так долго, далеко от своего дома, но меньше было бы нельзя. Ноги вязнут в песках и пыли ведущего в неизвестные города шоссе, а навстречу ему высится непроглядный лес, в котором можно навсегда-наверняка без вести пропасть. Он уже так далеко от Кейко. Он изучил закон и процессуальную практику — полагается двое суток, чтобы местная полиция принялась всерьез за его дело, взявшись искать его. Если бы он хотел все еще оставаться хорошим сыном, он оставил бы записку матери или, мать-его, Тамии, отвесившего ему оплеуху, на которую не способны настоящие отцы. Именно поэтому он всегда будет только отчимом. Появившаяся тогда у дверей Канон видела все. Достала нож своего мягкого голоса и вскрыла им остатки его мальчишеской гниющей человечности одним своим следующим вопросом, увязнув обжигающе теплыми интонациями в каждом из ядер его нервных клеток. — Получается, укрыть тебя дома от всего мира было недостаточной мерой. Мерой чего? Она не договорит, если бы это и было когда-то чем-то важным, настоящим, означающим что-угодно, кроме нечеловеческого желания абсолютного контроля над человеческой жизнью. У мальчишки горит щека («Ты что не видишь, мам, как эта твоя запоздалая любовь меня ненавидит?!»), а ведь Тамия зарядил ему практически по-мужски, как равному, как врагу. И слезы текут по белым щекам мальчика, стекла очков запотевают, дрожащие губы складывают предложения из унизительных оправданий. Потому что мама не видит, хотя глаза ее широко распахнуты. «Я даже не знаю кто он, как выглядит тот, кто сделал мне все эти подарки. Он просто пишет мне, а я… отвечаю, потому что более некому. Я просто нахожу эти посылки в черных глянцевых обертках под нашим домом — одну за другой.» Потому что от школы мальчишку отгородили. («Ты такой умный, что пройдешь за год —два!») А лучшие друзья — это семья, а после того как их с Тамией семьи соединились, его мать, Канон, более не одна. А ему, сыну, зачем ему кто-то еще, когда мать его так наконец-то счастлива?! Потому каждая поздняя ночь мальчишки начинается с прекрасного письма. Обо всем и ни о чем. И так до утра. В тумане странных, обязывающих заходить все новый и новый раз в чат переписки разговоров мальчик начинает верить в существование чего-то живого, огнедышащего и тлеющего, за гранью собственных формул и чертежей. … И это лучшее, что происходит в его четырнадцатилетней жизни. Отвечать кому-то необъяснимо страшному, умному и лукавому как сам дьявол — знающему ответы на все его вопросы, еще до того как мальчик успеет даже задумать их — не таясь ни в чем. Будто на вечерней исповеди. Да, неизменно вечерней. Наверное, в этом взрослом, незнакомом ему измерении, дьяволам все же надобно работать с девяти до шести, дабы сохранить за собой право на горностаевую мантию, золотую колесницу и впряженных в шелковые поводья адских гончих, повелевающие драгоценные хлыст и скипетр. — Черт подери, что они пишут?! — чешет затылок Тамия. Эти грёбаные родительские вопросы. — Это латынь, наверное, и что-то еще. — Канон умнее лишь слегка, и то просто скорее более элегантна чем умна. Никто из них не учил. Дьявол знает. Мальчик и его дьявол приняли каждую из мер предосторожности. Мальчик выучил латынь ради своего дьявола, он выучил греческий, и они смешали два древних языка так, чтобы их не понял даже христианский бог, что видит все, и которого все хотя бы краем сознания боятся. «Я отнесу все эти дорогие подарки на свалку. Нет. Мы одарим тех, кто правда нуждается.» То есть еще более бедную дальнюю родню семьи Хироши. Выносит вердикт Тамия, которому ой как понравилось наконец почувствовать в своих руках власть. Дьявол предупреждал мальчика об этом. И потому снисходительная улыбка мальчишки гасит нарастающее возмущение. Это всего лишь цена их победы. «Ты, наверное, врач.» Написал как-то мальчик. Свою очевидную догадку. В одну из их ночей. Когда один лишь текст на мониторе нового, оставленного под дверьми мальчика компьютера, сотворял новую реальность поверх блеклой и пустой, темной материи космического вакуума Кейко. Дьявол молчит. Мальчик молится и строчит дальше в отчаянии, что дьявол покинет его, когда мальчик решит разобрать его на молекулы, позабыв о высоте божественной сути. «Врач… или какой-нибудь богослов. Как иначе ты можешь знать греческий и латынь.» Дьявол улыбается. Мальчик чувствует это через застывшую между ними паузу набираемого дьяволом текста. «Немного того и немного другого. Но ты — несомненно лучше, Зэра.» Мальчику нравится его новое имя. Дьявол никогда не поясняет свой выбор. …Ноги уже почти не могут нести его. Дешевые, купленные бережливой матерью Канон кроссовки не приспособлены для такого масштабного побега, да и вообще для чего-то такого с размахом прекрасного. Лишь для Кейко, убого-отвратительного они в самый раз. Мерседес, коих в их городке имелось штуки три, подкрался к мальчишке гибким хищником, не останавливаясь, сбавляя скорость настолько, чтобы в любой момент сорваться вперед без оглядки на главную столичную дорогу. «Ловко.» Дьявол боится? Может ли дьявол бояться? Или же его дьявол все-таки человек, и не более? Мальчик сосчитал их всех — приличные в родном городе машине — и всегда гадал, какое лицо окажется спрятанным за тонированными стеклами, наверное, кому-то исключительного, кому-то кто просто не может принадлежать Кейко. Мальчик не ошибся, однако, ему открыли не окно, а подтолкнули навстречу целую дверь, обнажая объятый кремовой кожей салон. Словно ад зиял белизной, а не пламенем. Блаженными небесами, а не опаляющей магмой. Наконец-то. Мальчик затаил дыхание. Водителем автомобиля был и правда очень красивый человек. И очень, как показалось, уставший. Дьявол не может устать — он же вечен, ведь так? Если только сказания о всемогущих богах — не ложь, придуманная слабыми людьми, что ищут пристанища стен в чужих спинах. Однако, почему-то, думает мальчик, теперь это будет неважным, то что дьявол его приобрел живые, смертные черты. Ровесник его матери, Канон, ровесник Тамии, но слишком красивый, застрявший лицом в двадцати, а то, что могло его выдать, он хитро спрятал за шелком темных, длинных, струящих по плечам волос и костюмом, дорогим и отвлекающим любое внимание от неважных, старящих его деталей. Таких как, например, тяжелый и темный взгляд. Такой как дьявол не побежит вслед за ним, мальчишкой, сломя голову, дабы сотворить то, что диктует ему ощущение собственного превосходства. Просто потому что он — взрослый, и может, способен на все. Поэтому Мальчик не боится. Неизбежность, медленно обволакивающая вечным холодом Это не то, от чего стоит бежать прочь. Мальчик останавливается раньше чем автомобиль. Нужно как-то назваться. Придумать имя, помимо того, что дьявол выдумал для него. Зэра — это ведь детство и когда-нибудь (вероятно, совсем уж скоро) мальчик его перерастет. — Зовите меня Тсунегавой. Взрослый мягко улыбается, хотя скрыть наступающий ему на горло мрак — невозможно. Петля на шее затягивается сама, вместе элегантного костюмного галстука. — Что… что ты сказал, Зэра? Мальчику неожиданно удается побороть свой страх, и он отвечает дерзкой улыбкой в ответ. — Должно ведь у меня быть имя, которое нравится мне, не так ли? Взрослый не сводит с него взгляда, и острые углы напряжения в его лице тают. Он молодеет лет на десять. — Верно. Ты хочешь поехать со мной? — взрослый по-видимому презирает себя в эти секунды, но и быть другим он не сможет. Легче вырвать свой позвоночник с корнем, бросив себя вместе с почти двухтонным грузом элитного автомобиля со скалы или обрыва неподалеку. Взрослый вернется к этой мысли обязательно. Но сейчас Амэя вглядывается в лицо этого ничем не примечательного худого подростка в очках, что кажется ему новым богом. Амэя уверен, что ад сжирает его до костей. Он был бы рад, если бы соответствовал природному цинизму своих тридцати полных лет и смотрел бы на этого такого бесконечно нужного ему четырнадцатилетнего человека как на трепещущий кусок мяса, который он вскоре сожрет, не прожевав. Со стороны ситуация выглядит еще хуже. Ожившая во плоти, сальная криминальная хроника. Мальчик садится в автомобиль, когда взрослый уже решает ударить по газам и принять план «Б» как данность — раствориться, или просто жить как все. Отвратительно просто, бескомпромиссно честно. Ненавидя себя и мир в равной степени, будто они одно целое. Но… — Да, я — врач. Ты был совершенно прав. Меня зовут Амэя. Не Джейбо, нет — как в часах их бесконечной электронной переписки до этой кульминации сотворения мира. Это как направить дуло собственного пистолета на самого себя. С минуту они молчат. Четырнадцати и тридцатилетний. Побеждает молодость, и, наверное, вечность, которая все же существует. — Поехали подальше отсюда. — говорит «Тсунегава», тот который новый Зэра, и сложно не признать что сын и отец почти идентичны. Может, только этот — человек получше. Амэя делает такой вывод, потому что мальчик смотрит на него мягким внимательным взглядом своей матери. И в таком виде гены Канон, в такой комбинации, их сложно ненавидеть. — Я не хочу возвращаться. Мальчику — да, ему и правда нельзя, а вот для Амэи — это неизбежно. Он — взрослый, а взрослые не могут потерять все за секунду, подписав собственный смертный приговор. Мальчишка доверяет, даже не представляя, что еще минуту назад этого взрослого красивого господина рядом одолевало лишь две мысли: спустить их обоих с высоты обрыва на скорости сотни миль в час, или спустить курок, целясь в четырнадцатилетний затылок, или… — Вы очень красивый. Слышит тридцатилетний Амэя и жалеет, что глаза его не скрывают очки, ибо невозможно не зарыдать прямо сейчас, подобно даже не мальчику, а хуже — женщине, которых Амэя всегда ненавидел. Но ему надо ехать вперед и видеть эту бесконечную дорогу перед собой. Потому что так хочет «Тсунегава», которого зовут совсем по-другому. Они остановятся где-нибудь на другом конце этой страны глубокой ночью, и Амэя обязательно узнает его настоящее имя. Возможно, оно окажется даже лучшим чем то, что Амэя сам для него придумал.