30

Тамии возвращаться — считанные минуты, однако за них он успевает передумать тысячу мыслей. Он смотрит на электронный циферблат своих часов — недорогую реплику известной модели, и понимает, что около трех часов пролетело незаметно. За них они успели долго помолчать с Канон, немного говорили, а еще Тамии — совершенно неожиданно, как одним же своим затравленным взглядом усталая официантка, с которой его связывал всего эдинственный эпизод пятнадцатилетней давности сомнительного прошлого, добилась того, что не получалось ни у одной женщины Тамии. Он положил ключи от своей холостяцкой квартиры на стол Канон. Что она, впрочем, принимает без удивления. — Я очень виноват перед тобой, и, наверное, никогда не искуплю того, что мы сделали. Она улыбается, той самой улыбкой, которая так нравилась их самодельному роботу. От которой остальные, живые ребята теряли свое лицо друг перед другом. Сейчас, наверное, за эту улыбку она получает неплохие чаевые. Тамия внутренне называет себя подлецом, запрещая себе думать о том, что занимает его голову сейчас. Он пришел спасти ее, а не утопить в еще большем болоте. — Ты ведь сам ничего мне не сделал. Она даже вроде как пытается его отговорить, и все же не говорит «нет», а это уже звучит как половина согласия. — Мы будем жить с тобой как ты скажешь. Хочешь — как брат с сестрой. Хочешь — как муж с женой. Если она хочет, он будет ее отцом, которого у нее никогда не было. Канон не говорила Тамии, но он догадывается: будь ее отец жив, он бы обязательно начал поиск виноватых. Канон закрывает ладонью собственный рот, будто самой боязно играть на опережение. Замолчи, Тамия. — Хорошо, — Канон кивает, и позволяет ему продолжить бой. — Я согласна, если это твое предложение. Она слишком устала, чтобы видеться с ним еще много-много раз, прежде чем он вновь скажет ей что-то внятное. — Да, — Тамии казалось, что ему снова пятнадцать. Он краснеет и не находит себе места; еще две недели до зарплаты, а он смеет ей что-то обещать. Без кольца, трезвого голоса и походки, или того, чтобы стать перед Канон на одно колено. — Ты лучше меня, сильнее… На прощание она смеялась, будто помолодев от этой глупой игры, в которую она никогда ранее не играла. «Боже мой, до чего же ты пьян, Хироши Тамия.» — Ты забудешь обо всем уже завтра. Правда. Передумаешь сотни раз. *** Он тщетно пытается ее поцеловать в щеку, получается мимо — в поток ее распущенных из строгой прически, ароматных, черных волос. Он пьян. Он понимает снова, что Канон — права куда чаще чем он, когда ему удается не сразу найти центральный вход в ресторан Якова. Все потому что свет приглушен, и Тамия с замиранием сердца ожидает исполнения собственной теории: Тсунегава вернулся, чтобы расправиться со всеми свидетелями его детских грехов. Ведь статью обо всем этом с огромным удовольствием купил бы какой-нибудь там бесславный «Нью-Йорк Таймс» за хорошую сотню тысяч. За цену двух автомобилей его сестры. Золотой мерседес-кабриолет Тамако на парковке заведения — двоится в глазах. Неужели и правда — внутри зала, за этими потухшими как перегоревшие свечи окнами так тихо, потому что все — кончено? Если усовершенствовать предположение Тамии — с деньгами и нынешними связями Тсунегавы возможно все — едва ли не отстреливать их всех по одиночке, каждого в этих трущобах — да средь бела дня. Тамия думает, что падать ниже в своих мыслях уже невозможно, но какого-то черта ему удается. Возможно, это и есть подбирающееся неуловимым разбойником со спины тридцатилетие, которое так боялись и ждали все они, Включая Зэру. В лицо ему открывают дверь. Это — Тамако, держащая под руку погруженного в свои мысли Амэю. Через их ряженные в лучшие одежды плечи Тамия не видит ни трупов, ни крови. Как думалось ему. 
 Как бы хотелось ему, ибо это было бы проще для всех. — Праздник окончен. Поехали домой. — Оглашает Тамако на правах законной жены и победителя. Вкус победы, однако, ее скорее не радует, а смущает: что делать дальше — она не знает. Амэя подхватывает, пока Тамако не принялась думать слишком много. — Переночуешь у нас, разумеется. Ты едва на ногах стоишь, Тамия. — Где Тсунегава? — Тамия до сих пор зрит себя самым трезвомыслящим, думая, зная, что все происходящее есть расколотая, выброшенная на произвол настоящего времени часть одного большого смертельного заговора. *** Вечеринка была интересной, пока великий Тсунегава блистал золотой монетой в эпицентре этой пылевой бури. Пара местных репортеров наведалась взять у слишком молодого, чтобы быть великим безнаказанно, ученого интервью, намереваясь выудить из него формулу философского камня: есть ли шанс добиться успеха, вырвавшись из лап Кейко в еще более дьявольскую хватку столицы? Тсунегава отвечал уклончиво: «Возможно все.» И опускал в раствор кипящей кислоты белого шума вечеринки, что для этого нужно сделать. Чтобы мечты сбывались, не мешкая и не снисходя до божьих законов справедливого распределения благ, душу стоило продать кому-то правильному и недешево. После — Тсунегава мгновенно отвлекается на подобравшихся к нему слишком близко исполнительных директоров парочки местных заводов. Это было бы огромной честью, если бы Хироюки-сама рассмотрел скромный потенциал зарождающихся робототехнических отделов машиностроительных предприятий Кейко для проведения своих последующих исследований. Принимающая сторона обязуется позаботиться обо всей его команде и взять на себя львиную долю расходов. Тсунегава подписывает контракт, который оценивает бегло, на глаз, и подозвав пальцем своего следующего за ним по пятам юриста, приказывает обработать и распределить. «Это мой последний визит в Кейко. Команда моих ученых впредь справится и без меня.» Он упускает информацию о том, что его пиар-менеджер настоятельно советовал построить медиа-кампанию Тсунегавы на его восхождении из низов. Все и так осведомлены об этом. Однако, Кейко вновь не позволяет ему играть чисто. Всякий раз, когда откуда-то из-за спины появляется напоминающий об их детских инженерных проектах Дентаку (Тсунегава даже не упомнит его настоящее имя — в обход их школьной клички), он позволяет себе отмахнуться вполне щедро, шепнув начальнику своей охраны. «Нет, пока не нужно его выводить из зала. Сегодня все должно пройти без скандалов.» — Хотите, мы поговорим с Такузу Суда об отступных? Разумеется того, если вас связывали с ним долговые обязательства. — опытный юрист подобен Мефистофелю — чувствуя запах крови, уже знает, какой грех мог породить кровопролитие. Тсунегава любит свою команду — пока, но обязательно сменит ее на другую. Диктаторы прошлого несомненно допускали одну и ту же ошибку, делая ставки на собственные устарелые принципы, и так же — бойцов, с истекшим сроком годности. Он ответит. «Пока улыбайся и обещай. А после — мы просто покинем эту вечеринку, как требует план.» В Кейко более не существует того, на ком можно было бы задержать глаз. Он произносит это вслух. Тихо. *** Всякий раз, когда он пытается быть милосердным, ибо теперь у него есть все и никто не мешает ему, Тсунегава вспоминает о Зэре. А Зэра — никогда не повторяет дважды. А еще — не верит, не боится и не просит. Подобно преступнику или средневековому тирану. Или чудовищу, выросшему из окрепшего выродка маргинальной детской экосистемы. На закате дня — все это кажется тождественным, подведенное финишной чертой неоспоримой победы. — Мы ведь собрались покорять Соединенные Штаты, господин Хироюки. Там любят сказки. И на подобных — построены мечты каждого их платежеспособного дурака. Так команда Тсунегавы, мякго и шепотом, напоминает ему о том, что при всем уважении этот их сценарий стоит не отбывать, а отыргывать. Тсунегава устало вслушивался в вышколенный, неестественный японский светловолосого выпускника американского Гарварда — и молча кивает. Да будет так. Сам он Гарварды не заканчивал никогда, но стоило ему создать осознанную модель искусственного интеллекта в прошлом году, как этот самый легендарный в мире университет воззвал к Тсунегаве прочитать курс его лекций. — У вас пока нет ни одной, — парировал другой его менеджер. Но Тсунегава возразил и чужих возражений не принимает: — Ты напишешь их для меня. Разве это когда-либо было проблемой — витать в облаках? Заставлять людей поверить в то, что они способны однажды прикоснуться к великому. Быть подножием его лестницы. Каждой скользкой ступенью. Тсунегава не способен ответить лишь на один вопрос, заданный кем-то проницательным, кого обычно не встретишь в представителях желтой прессы. Кого-то кого бы Тсунегава расстрелял в первой волне, будь он диктатором, кого бы убил в автокатастрофе — будь он богом. — Это ваши друзья? — журналист и вправду оказывается достаточно умен, чтобы задать вопрос, не целясь в микрофон, наклонившись и шепотом. — Они выглядят слишком близкими вам людьми. — Это было слишком давно, чтобы быть правдой. — Кто они? «Очаровательные, милые люди. Каждый выбрал свой путь.» Проще говоря, они — никто. Их почти что не существует. *** Когда Тсунегава сталкивается с давлением этой моральной оппозиции Кейко в третий раз, он понимает, что самое время сворачивать удочки. Нет, он не собирается наведываться к брату. Не хоронил мать, но присылал деньги. Иногда, редко, наблюдается у Норимизу Амэи. Лет десять назад. Он его врач. (Был им.) Остальные — есть состаренные фотографии из черно-белого альбома. «Это было скользко.» В шаге от пропасти тормозит его пиар-менеджер. Тсунегава едва ли вновь не оказался самим собой. — С меня хватит. Тсунегава отработал свой день, да и в конце концов это не его работа. Брошенное через плечо команде: далее — сами, материалов у вас теперь на годы вперед о моей безукоризненной морали — достаточно, чтобы все навострили уши, засуетились и поняли. Император устал. К тому же он не ночует в Кейко, и потому пускай этой Земле грозит конец света, но он отправится в столицу сегодня же — чартерным рейсом. — Значит, он уехал? — Тамия не верит своим ушам. Мы все живы? Но почему? — Да он все ждал твоего возвращения. — Огрызается вмиг постаревший лицом на десятилетие, осунувшийся Амэя. Вздохнув, и вспомнив что он не один, и у руля из них троих — Тамако и Тамии и его самого — быть все же ему, Амэя взял себя в руки, изобразив того, кто обычно их всех так интригует и раздражает одновременно. Почти что Джейбо. Призрак любимой детской игры. — Тамия, если эта вечеринка не продолжится у меня, я клянусь, что всех расстреляю на месте. Тамако подтверждает, что вдвоем им будет совсем не весело пить в одиночестве. А у Тамии так хорошо получается — проваливаться в алкоголь и больше ничего не замечать. *** Утро — продолжение ночи. Они пили «Моэт» и «Боллингер», потому что завтра — воскресный день. Никто ни с кем не разговаривал, хотя обещал, их диалоги заменял телевизор, программа вслед за программой. Каждый из них — погруженный во тьму самого себя. Тамако удалилась в свою комнату набирать по телефону своих новых подруг по очереди — скучающих жен молодых преуспевающих инженеров, бухгалтеров и врачей. Тех, кого в Кейко на пальцах рук все же сосчитать можно. Все ночь теперь расхлебывать эти женские вопросы. «Тсунегава и правда настолько красив?» «Богат?» «Холост?» Да, Тамако подписала для детей своих подруг какие-то его книги. А себе — ни одной, у нее-то нет детей. Амэя ставил полупустые бутылки слишком дорогого алкоголя у ее порога, надеясь, что она первой затеет скандал. В отличии от него, они с Тамией будто бы всегда не против побега от реальности. Тамия не знает с чего начать — как и всегда. Даже пятнадцать лет спустя. Точно знает, что не с правды. Или? — Ты становился перед ним на колени. — Ты убежал вслед за Канон. Ты наверное назовешь это «спасать ее», вот только прошло уже пятнадцать лет. Ее не от кого спасать. Где-то Тамия уже слышал это. Один — один. И этот счет можно продолжать до бесконечности. Благо, в тридцать лет остается не так много вариантов как жить. Выбор перебирать страницы прошлого легок и приятен. Особенно когда прошлое не изменить. Удивительно нелогичным обстоятельством оказывается лишь то, что спустя столько лет единственным твоим собеседником остается твой заклятый враг. — Зачем ты мучаешь мою сестру? — Ты называешь это все мучением? — Амэя проводит жестом по нутру своего дома, одного из лучших в Кейко. Построенных на щедрый, современный манер внутри и снаружи. Кажется, если в одной из комнат будут убивать человека, в другой — никто не узнает об этом. — Ты так и не вырос, Тамия. Тамия спрашивает, есть ли у них подвал. И Амэя смеется, догадываясь. «Хочешь схорониться? Избежать конца света?» Отнести туда труп Тсунегавы, когда тебе наконец удастся завершить свое запоздалое мщение? А оказалось, всего-то спуститься за еще одной бутылкой вина из личи. Тамия не хочет, чтоб его сестра видела. «Понизишь градус — и мне придется поставить тебе капельницу утром.» — Почему никто не сдает Тсунегаву? Мы убили, — Тамия уже не дожидается, пока ему нальет Амэя, и под его насмешливым взглядом прикладывается сам. — Амэя, мы убили четверых человек! И держали в плену несовершеннолетних девочек. Мы покалечили Нико… и сожгли, черт побери, принадлежащую городу рощу личи, в которой тоже могли находиться люди. Наше место — в аду. Амэя наполняет бокал вновь, кивает, беззвучно смеется. Почему человек нем именно тогда, когда стоило начать говорить. Все повторяется, именно с того места, на котором они закончили. Пленница осталась таковой, вот только теперь оковы ее — нищета и ребенок. Зэра — снова на Олимпе. Амэя-Джейбо плетет паутину. Тамия, лишенный всех своих шахматных фигур, выдвигает в центр поля самого себя. — Ну, давай, озвучь мне свой взрослый план, Тамия. Амэя небрежно интересуется, словно ему плевать, а Тамия знает, что говорить о ребенке Канон, маленьком Зэре, чье имя он даже не запомнил, потому что был уже пьян, о нем говорить Амэе категорически, абсолютно нельзя. Даже и думать не хочется — почему. Монолог о страданиях, совести, человечности несут Тамию как потоки бушующих горных рек, пока он не засыпает под чужое гипнотическое «тише». «Остановись. Погромче. Я не расслышал.» *** Просыпаясь к полудню, в полумраке неоновой подсветки винного погреба, в комнате для дегустации и праздных бесед, Тамия, разрывая оковы бесконечной головной боли, на нетвердых ногах, спотыкаясь, несется к выходу, удивляясь, как просто открывается, поддается ему незапертая на железные засовы дверь. Как просто солнце продолжает светить из окон пустого дома. На холодильнике сестра оставила ему записку и угрозы — и кажется они по-прежнему живы все. «Мама не будет тобой гордиться.» В местных телевизионных новостях сообщают как из их города отчалил великий господин Тсунегава — совершать подвиги. Завтра — ему исполняется тридцать, и Тамия помнит, что это значит, что отныне живы останутся совершенно все. А он — будет великим, и именно поэтому живы будут они. Когда Тамии станет лучше, он обязательно наберет номер Канон. Тамия наденет свою лучшую одежду, и купит что-то ей и ребенку. Приведет в дом к своей матери: старушка будет рада тому, что у ее Тамии наконец начало что-то получаться. Он обязательно повезет свою новую семью на природу, подальше от Кейко, и не заметит, как маленькое напоминание о Зэре, которому лишь предстоит стать Тсунегавой вторым, откажется путешествовать с ними. — Он всегда предпочитает одиночество? Канон ответит на вопрос, и правда покажется Тамии ужасно неправильной, и в то же время другого правильного варианта им не найти. — Мой мальчик на домашнем обучении. Он не очень любит заводить друзей. Она не продолжает свою мысль: и наверное, хорошо, что так. Тамия совершенно точно кивает в ответ на не услышанное им, не произнесенное ею вслух. Мальчик закрывается от них в своем комнатном мире, углубляется в собственные чертежи и компьютеры. Тамия знает, что они с Канон — прекрасные родители, ведь даже позволяют крошке-Зэре оставить за собой старую квартиру. Для вычислений и мыслей. Так сам он сказал. Мальчик все реже шутит так как неприятно Тамии, и по-прежнему не заставляет волноваться мать. Из его недостатков лишь то, что он заслоняет экран своего монитора, когда Тамия внезапно показывается из-за спины. И между формул и рассказов, переписок с кем-то с нечитаемым ником на сложной латыни и открытых разворотов книг какого-то изъеденного безумием экстремистского философа, Тамия ясно видит пылающий бескомпромиссным лезвием край черной звезды. «Какое тебе дело?» И правду — никакого. Мальчик — говорит верно. Возможно, Тамии и правда, совершенно точно в этот раз показалось. На этот раз они заживут по-другому. Тамия слишком взрослый чтобы ошибиться, слишком опытный, чтобы разбиться так просто, не рассчитав силу поворота. И когда однажды в новостях объявляют, что молодой учитель математики из Кейко, Такузу Суда, заваливавший письмами свого старого одноклассника, а ныне признанного гения Хироюки Тсунегаву, пристреливает его в Токийском аэропорту, сын Канон нажимает красную кнопку телевизионного пульта. — Мама беременна. Ты должен заботиться о ней, как обещал. Тамия всегда принимает его правду, но не может перестать думать о Дентаку ни на секунду. Почему-то Тамия точно знает, что Дентаку застрелится сам — сразу после. Ему нечего ответить на все эти справедливые вопросы, зачем он сделал, то что сделал? Он-то всегда был по-настоящему хорошим человеком и не умел отвечать на подобное. Как и сам Тамия. «Спасибо тебе, Дентаку.» Лишь на секунду кажется, что Нико куда больше заслуживал убивать. Но и это, пожалуй, мираж, навеянный их легкой победой. Иногда Тамии кажется, что настало время. (По крайней мере, они с Канон не раз приходили к обсуждению, что не существует ничего лучше правды, какой бы она не была, и ее, а отныне их сын, должен узнать правду о Тсунегаве, о настоящем отце.) Тем более, когда Зэра более им не грозит. Ибо он — под землей. Комната мальчика впервые нараспашку дверьми. Видимо, что-то неуловимо изменилось или Тамии снова кажется. — Я хочу говорить с тобой чаще. Мы должны быть друзьями. — Тамия начинает издалека, когда ловит себя на том, что его пасынок не успевает спрятать слишком дорогой для него компьютер в потаенную полку шкафа с двойным дном, сотворенным вручную. Мальчика рефлекторно охватывает паника, ну а после, когда Тамия добирается до других находок — одна изысканней и дороже другой — смеется своему названному отцу в лицо. Получая свою первую взрослую пощечину.