Убийство в 41 доме

      С каких пор первые мысли Чонсона по утрам — это мысли о личности Рики? Во всяком случае это не так важно, а важно то, что его внутренний мир начинает меняться в геометрической прогрессии. Он это чувствует, в плане... Сейчас весь он, весь его разум крутится вокруг нового знакомого. Парень буквально постоянно думает о нём, об его жизни и способах поскорее увидеть Рики. До этого его мысли были забиты тем, как бы справиться со всем, что на него свалено, как бы выжить и не пропасть в этом страшном мире. А сейчас? Сейчас Рики. Паку скучно, у него серая, скудная жизнь, у него, в конце концов, никого нет, и недавно он встречает Нишимуру, который, кажется, не особо против его общества? Почему не воспользоваться таким случаем и не скрасить своё одиночество неординарным собеседником? Ему интересно — вот и объяснение его внимания к Рики.       Поэтому он сейчас и вышагивает в сторону его улицы. На этот раз он знает точное время его прихода домой, поэтому риска того, что его придётся долго ждать, нет. Также на этот раз на нём одежда Рики, которую он дал ему вчера. Пак надеется на то, что хотя бы сейчас никак не выделяется, ведь он причесался не тяп-ляп и даже вымыл кроссовки. На самом деле, Чонсон, конечно, понимает, что этого недостаточно, так как есть ещё множество ньюансов (да и не всегда обычным людям можно понять причуды высшего общества), но хотя бы на первый взгляд парень уже не является чёрной овцой.       Только зайдя на Мëн-Гиль, Пак замечает в метрах десяти от себя Рики. Ему достаточно быстро удаётся нагнать его.       — Родители дома?       Нишимура заметно вздрагивает от неожиданности и снимает наушники, мельком взглянув на Чонсона.       — И т-тебе привет. Нет.       Они молча доходят до калитки, а уже потом и до самого дома. Первым делом Чонсон заходит на кухню и нагло открывает дверцу холодильника, разглядывая что есть. Рики на это не реагирует, только снимает с плеч школьный портфель и моет руки прямо на кухне.       — Чё на обед?       — Суп и-из во-одорослей с мясом.       Чонсон находит кастрюлю с супом и ставить на электрическую плиту, чтоб разогреть, а после тоже решает вымыть руки. Через пять минут Рики убавляет огонь на совсем и достает две чистые чашки, до этого момента они оба молчали, не стремясь завести какой-нибудь увлекательный диалог.       — Ты-то будешь есть?       Посмотрев на настенные часы, Рики мычит, слабо кивая, и сжимает челюсти. Ему уже некомфортно, что Чонсон из раза в раз говорит про это. Но он понял, что поправлять Чонсона — себе дороже, лучше промолчать, особенно когда у него, вроде, нормальное настроение. Не надо его портить.       На столе стоят две миски с супом, чай и кухонные приборы. Полная тишина, только звуки деревянных ложек, бьющихся о края посудин, и негромких хлебаний.       Съев всё до последней капли, Чонсон откладывает ложку и смотрит в чужую тарелку, Рики за это время съел только половину.       — Чем быстрее съешь, тем скорее закончатся твои мучения, — якобы невзначай роняет Пак.       От этого никуда не деться, и Рики просто ест — понимает, что необходимо, от него много не требуется, просто съесть тарелку супа.       — Кто это всё готовит?       — Мама. Она в-вечерами ва-арит ужин и... И обед н-на следующий де-день.       — Понятно.       Рики неуютно, потому что сейчас Чонсон смотрит на него странно, как-то не так, как минуты две назад. Это смущает, и школьник, смотря только в миску, мигом съедает всё, что в ней было. Взяв чонсонову чашку вместе со своей, он кладет их в раковину вместе с ложками и стаканами, и опирается бëдрами о столешницу.       — А ты так и сидишь дома целыми днями? — Рики кивает, — Почему?       — Мне... Не с-с кем гу-улять.       Бровь Чонсона приподнимается, парень смотрит на Рики скептически. Логично, что у такого чудика, как он, нет друзей, но разве его родители не могут об этом позаботиться? Никто с ним даже за деньги не дружит?       — Мне тоже и что? Не дома же тухнуть.       — Ты о-один гуляешь?       Что за глупый вопрос, Рики? Разве ты не видишь, что он всё время в одиночку по улицам шманается, ошивается лишь вокруг тебя.       — Ну, да. Это не веселее, чем в компаниях, но мне как-то похуй уже, — Чонсон замолкает на пару секунд, — Так чё? Пойдем, походим сегодня? Я не хочу здесь торчать.       Это неожиданно. Кто-то зовёт его гулять? Ладно... не «кто-то», а Чонсон. Школьника посещает мысль, что неужели тому интересно с ним, но факт, что у Чонсона никого нет, опровергает её. Нишимура прекрасно понимает, что он с ним только из нечего делать.       Его взгляд начинает бегать по всей кухне от волнения, а ногти по привычке царапают ладони.       — У-у меня мно-ого дел, которые на-надо сделать до прихода ро-... Родителей.       — Какие? — уже хмурясь, спрашивает Чонсон. Он не верит ему, а Рики начинает нервничать сильнее.       — Уроки с-с-сделать... Посу-уду по-помыть.       Взгляд Чонсона всё ещё на школьнике, пронзающий и колючий. Парень ждёт продолжение списка его дел, но он заканчивается. Поняв, как глупо сейчас выглядит, Рики сдаётся:       — У меня д-домашний а-арест.       Из Чонсона вылетает неконтролируемый смешок от этой новости.       — За что?       Школьник пожимает плечами, а Чонсон щурится, ведь осознаёт, что всё он знает, просто не хочет говорить. Ладно, его дело... Остаётся только гадать — может, двойку получил или просто родителей ослушался. За что обычно подростков так наказывают? Может, в школе что-то натворил... Пак ни с того, ни с сего начинает хихикать:       — Помню, как сбежал ночью, чтоб погулять... — он смеётся чуть громче, — У меня целая спецоперация была, получилось пройти всех воспиталок и даже сторожа. Понимаешь? Никто меня не видел. Но потом... Ха-ха, меня сдали на следующее утро какие-то крысы.       — И ч-что тебе бы-ыло за это?       — А ты как думаешь? Меня одна тётка вредная избила. Тварь... Чем только она в меня не кидалась, — парень хмурится, но по нему нельзя сказать, что только что была задета больная тема.       Нишимура не понимает, как ему удаётся говорить о таких вещах столь обыденно. То есть, Чонсон просто берёт и вываливает это ему, так ещё и смеётся. Это не смешно. Рики отводит взгляд, не зная, как на такое реагировать. Тогда Пак продолжает:       — Как видишь, сейчас я цел, ничего страшного не произошло. Ты тоже можешь сейчас сбежать на пару часиков, а потом вернуться до прихода предков.       Ему предлагают сбежать? Сердце начинает биться быстрее от возможных последствий после подобного выкрутаса. Рики никогда не делал так, никогда не смел ослушиваться родителей, поэтому так волнительно сейчас, поэтому парень начинает подрагивать от одной только мысли о побеге.       — Ты чё напрягся весь? Мир от этого не рухнет, балда. Они же тебя не побьют. Не побьют ведь?       — Н-не побьют.       — Тогда не ломайся, как целка. Делай быстрее, чего надо, да пойдём... Давай помогу, хоть посуду вымою.       Некоторые сомнения в безопасности и эффективности плана Чонсона всë равно прокрадываются в голову школьника, но возражать ему он не хочет — кивает и, захватив школьную сумку, поднимается к себе в комнату, чтоб сделать домашнее задание. Немного не по себе оставлять Чонсона там одного, но Рики пытается отогнать от себя дурные представления, как, например, он разбивает что-то или ворует, а потом просто уходит. Нишимуре стыдно за свои мысли, но эти картины будто сами собой строятся в его голове, юноша не может контролировать стереотипный портрет Чонсона у себя в разуме.       Не проходит и пятнадцати минут, как снизу раздаётся звук битой посуды. Положив ручку с чëрной пастой на стол, Рики в срочном порядке спускается на первый этаж и с какой-то опаской заглядывает на кухню. Он наблюдает за тем, как Пак собирает с пола осколки белого керамического блюдца.       — Чё, блять, стоишь? — хмуро спрашивает парень, подняв голову, — Принеси что-нибудь!       Это несомненно выводит его из ступора, он метается за метлой и совком, которые отдаёт Паку, чтоб он замëл и выкинул стекло.       — М-мне немного о-осталось, — получив в ответ сухое мычание, Рики возвращается в комнату за уроки.       Примерно через пять минут после ухода школьника Пак заканчивает с горой накопившейся посуды и даже вытирает со стола, на котором они недавно ели, а чуть погодя, садится за него в ожидании Рики. Ещё пять минут, десять... Нетерпеливый Чонсон совсем быстро устаёт ждать, поэтому направляется в его комнату с целью поторопить.       Он подходит к приоткрытой двери и замирает, успев только ухватиться за ручку и сразу оставить её в покое, с помощью которой изначально хотел распахнуть дверь. Перед ним вид на голую спину Нишимуры. Сам парень находится в метрах пяти от двери и ищет что-то в шкафу, поэтому Чонсон не может разглядеть что за пятна усыпаны на его лопатках и пояснице. Зрение у него, честно сказать, и без этого не самое лучшее. Пак сейчас правда не может объяснить себе, почему завис и не сдвигается с места, продолжая пялиться. То ли просто пытается разглядеть, что у того там, то ли удивлён, так как таким Рики ему ещё видеть не удавалось. Только встреча с его взглядом и испуганный от неожиданности вдох заставляют парня развернуться и уйти.       Ожидая школьника в прихожей, он злится (и на себя, и на Рики) из-за того, что его застукали за подглядыванием, хоть там и не было ничего такого — это стыдно, тем более засматриваться на парня! И Пак продолжает злиться даже тогда, когда подходит Рики и, особенно сильно заикаясь, говорит, что готов идти.       Молча Рики закрывает дом, и они выходят из ограды. Немного не поспевая за быстрыми и твëрдыми шагами Чонсона, японец кусает губы от чувства неприятной атмосферы.       — И-и-извини, это я ви-иноват, ч-что забыл закрыть д-д-д-...       — Да заткнись ты, идиот! — Пак весь на нервах, Рики на секунду кажется, что он снова ударит его, — Не на что там смотреть! Я ничего не видел даже! — огрызнувшись, парень засовывает руки в карманы, его симпатичная осанка снова пропадает, он привычно горбится и продолжает идти.       Эта прогулка уже не нравится школьнику. У Чонсона снова нет настроения, не знаешь, что от него ожидать, он, кажется, совсем не собирается сбавлять темп шагов и ведёт Бог знает куда.       Погода сегодня пасмурная. Весна ощущается только по прохладному ветру и более усиленным запахам природы. Гораздо серее вокруг становится, когда они заворачивают на соседний район. Здесь узкая улица, по которой всё равно умудряются проезжать редкие машины, трёх и пятиэтажные, серые здания, куча вывесок с рекламой и проводов сверху. Такое место далеко не всем понравится и покажется красивым, разве что приезжим иностранцам, которые ещё не встречались с подобными архитектурными задумками. Местные к этим переулкам равнодушны и особо не засматриватся на них: ну идут, да идут вдоль них, и что? Могут зайти в какую-нибудь забегаловку, заглянуть в магазин или купить уличную еду. Хоть какие-то плюсы... А вот как раз Рики здесь не очень нравится, поскольку он не привык расхаживать здесь... Да парень не бывает тут практически! Нишимура плетëтся позади Чонсона и решается всë-таки вопросить. Может, тот уже успел остыть?       — А ку-куда мы и-идëм?       — Не знаю. Просто идём.       Его тон голоса веет пассивной агрессией, но зато он не кричит...       Чонсон всегда гуляет бессмысленно, без цели и точного места прибытия. Исключение только прогулка от своей квартире к дому Нишимуры. Это правда можно назвать прогулкой, потому что расстояние немаленькое. У человека, который живёт сам по себе, нет цели. Он просто живёт.       Наконец, парни выходят в более людное и просторное место. Здесь широкие дороги, светофоры, много фонарных столбов и бежевых более крупных зданий. Смена нахождения заставляет Рики выдохнуть с облегчением, а Чонсона поморщиться. Парень снова ускоряется, чтоб, вероятнее всего, увести их от столь шумной улицы.       — Я у-устал, — протягивает Рики, когда они проходят по парку, надеясь сесть на какую-нибудь скамейку передохнуть. Он правда не успевает за Паком, куда он так спешит?       — Подотри сопли, нытик, — только и бросает это Чонсон, обернувшись на отставшего на несколько метров японца.       Однако он всё же немного замедляет свой шаг и, когда сводит его на нет, даже останавливается, позволяя Рики его догнать.       — Я... Я не п-привык так до-олго ходить.       — Это ещё недолго. Ладно уж, отдохни, — не без насмешки произносит Чонсон и проходит ещё пару метров, чтоб сесть на лавочку, на которую Рики усаживается тоже.       Оба молчат, смотря то в ноги, то на людей, то на небо. Немного щуря глаза, Чонсон вглядывается в серый небосвод, словно там что-то важное или же увлекательное.       — Почему люди не летают? — вырывается из чонсоновых уст.       Рики от его голоса вздрагивает, а потом поворачивает голову в чужую сторону. Вопрос сбивает школьника с толку, заставляет опешить, он такой нетипичный, особенно для Чонсона... Чего это он решил расфилософствоваться? Пак больше ничего не говорит, и японец резко начинает чувствовать себя виноватым, ведь кажется, что Чонсон ждëт его ответа, он он молчит, ведь подумал, что вопрос риторический.       — Э-это невозможно фи-физически, — сразу получает в ответ очень недовольный взгляд.       — Замолчи, — очень сдержанно говорит парень, сжимая челюсти и пытаясь снова расслабиться и раствориться в мыслях. На это уходит всего несколько секунд, — А я бы... Хотел летать. Наверняка это очень круто. Хорошо птицам... Могут в любую секунду оторваться от земли и улететь, куда хотят. У них нет проблем... Только свобода.       На некоторое время Рики смущается и сомневается в трезвости парня. Вроде, алкоголем от него не пахло, да и за это время он бы всё равно выветрелся и перестал действовать на разум... Очень странно и даже грустно, что Чонсон завидует птицам, будто его жизнь хуже и не достойна внимания... Хотя почему «будто»?..       Чонсон хочет быть таким же, как птицы. Тогда, по его мнению, он смог бы улететь отсюда и жить независимо от денег. Мир людей так грязен... Почему он родился человеком? Почему всем важен статус в обществе? И почему люди такие сложные и мерзкие? Кроме Рики... Таким Чонсон его не считает, хоть и может назвать. Рики не испорчен деньгами, он чист, как белый холст, на котором рисовать будет одно удовольствие, но неужели Чонсона кто-то опередил?       Рядом пролетает голубь, и парни смотрят ему вслед до тех пор, пока тот не пропадает из виду.       — Что у тебя за следы на спине? — смущённо, но заинтересовано спрашивает Пак, потирая пальцами кончик носа и надеясь, что школьник не задастся вопросом по типу: «Так ты всё-таки пялился на моё тело?»       Парню удаётся сразу уловить волнение и даже какой-то страх в глубине его глаз, но должного внимания это не вызывает. Видимо, Рики просто возмущён таким вопросом да не может никак показать это. Тем временем дыхание у Нишимуры сбивается, а руки подрагивают. Японец давит широкую улыбку, пока у уголков его глаз скапливаются слёзы — жуткое зрелище с тем учётом, что Пак знает, что сейчас снова может случиться истерика. Да ну? Прямо на улице? Рики ненормальный.       — Успокойся, ты чё? — он кладёт ладонь на его плечо за что получает резкий удар по ней и ещё более бурную реакцию. Руку он убирает, чтоб ещё сильнее не раздражить его состояние.       С громким и болезненным стоном Рики сгибается по полам и зарывается руками в волосы, словно внутри играет неимоверное желание вырвать их. Чонсон слышит, как тот плачет. Удивительно, что не во всё горло, лишнего внимания от прохожих Пак не хочет.       — Ты н-не ви-идел, — по-детски протестует школьник, у которого начинает болеть горло от крика, который он так усердно подавляет.       — Не видел, — твёрдо и просто соглашается Чонсон.       В такие моменты Чонсону не хочется как-то задевать его, ведь это будет абсолютно бессмысленно, так как Рики всё равно не в себе. Наоборот, можно только усугубить ситуацию. Парень понял, что надо переждать, он сам рано или поздно успокоится. Вот бы он также понял, что творится с Рики.       Постепенно дыхание замедляется и становится легче, хватка у корней волос ослабляется, а всхлипов уже почти неслышно. Первое, что видит Нишимура, подняв голову, — безразличный взгляд Пака.       — И-извини, — он снова выглядел, как дурак... — Это... С-синяки, — Рики считает, что должен удовлетворить его интерес взамен на такую неловкую ситуацию, — Одно... Одноклассник недавно п-поставил...       Внутри у Пака смешанные чувства. Резко возрастает какое-то отвращение к Рики в данную секунду за его слабость и беспомощность, в таком разе его может ударить кто угодно без ущерба себе. Так быть не должно. Это жизнь, за неё надо бороться, в противном случае тебя сломают. Этому Миру не нужны слабаки. Рики позволяет людям видеть в нём грушу для битья, почему? Вместе с неприязнью парень ощущает жалость и грусть. Рики слаб не только физически, но и ментально. Кажется, даже нездоров. Он не выживет в таком разе.       — Блять, ты должен быть сильным, — грубо и хмуро отвечает Чонсон, — Зачем ты вообще тогда живёшь? — хочется хорошенько встряхнуть его за плечи, но тогда это будет глупо и не очень уместно.       Чонсон говорит правильные слова в неправильной форме, уголки рта школьника опускаются вниз, и он снова чувствует подступившие слёзы к глазам.       — Я... — голос заметно дрожит, — Я не мо-огу за-за-защитить себя, — слова выходят с большим трудом, и Рики замолкает. Он выглядит обречено. Будто только сейчас понимает в каком положении находится.       Эти ничем хорошим не сулящие нотки в его тоне заблуждают Чонсона, который в миг начинает сочувствовать школьнику и думать, что ситуация правда безвыходная. Но это не так. Если Рики не может защитить себя, то должен найтись тот, кто сможет.       — Я не понимаю, почему родаки ничего не предпринимают.       — Я... Не х-хочу им это го-говорить, у них много ра-ра-работы.       Нервы опять кипят, и сильный гнев разрывает Чонсона изнутри, отчего парень вскакивает на ноги и сцепляет ладони на чужой полосатой кофте. Как же злость меняет лицо человека... Зрачки широко распахнутых глаз сужаются и расширяются обратно, как и ноздри, а губы искривляются как только могут и создают страшную гримасу. Может, к лучшему, что Рики не только весь сжимается, но и крепко закрывает глаза. Не говорил ничего родителям? Тогда какого чёрта он сейчас ноет и строит из себя жертву? Раз не говорит, значит его всё устраивает.       — Работы много? — громко переспрашивает Пак, обращая из-за этого на себя много странных взглядов, — Так много, что твоя мать успевает домой мужиков водить или наоборот ездить к ним? — это он уже не выкрикивает, а ядовито шепчет прямо в губы, чтоб услышал только Рики.       Нишимура испуганно открывает глаза и смотрит в яростные очи напротив с полнейшим непониманием.       — Не смотри так, ты ведь знаешь о чём я, — на лице растягивается недобрая улыбка, теперь Пак хочет специально подковырнуть эту тему, сделать как можно больнее. Потому что он зол и не может держать язык за зубами, токсичность так и желает вырваться из него огромными потоками.       Да, Рики прекрасно понимает, что говорит Чонсон, но не знает, каким образом эта информация добралась до него. Это уже не так важно, Чонсон всё равно осведомлен тем, чем лучше не надо было.       — Это не-не-неправда!       Он резко отпускает его и с тем же зловещим взглядом отходит на пару шагов. Видно, что Чонсон не верит Рики, но японец скоро с этим смиряется, поскольку уже ничего не поделаешь. Но неприятно.       — Т-ты куда? — испуганно спрашивает японец, завидев как парень стремительно уходит. Он тоже встаёт со скамьи и рефлекторно идёт за ним, боясь потерять с поля зрения.       — Домой! — обернувшись, злобно отвечает Чонсон. Это даже на секунду останавливают Нишимуру, но он сразу восстанавливает путь за ним.       — А к-как же я? Я... Я н-не запомнил до-дорогу, — ему неловко от того, что приходится почти кричать в догонку Пака, иначе тот не услышит. Благо хоть никто здесь не знает его, а то было бы ещë ужасней.       С глубоким вдохом и шумным выдохом разум Чонсона начинает слегка проясняться. Кипящая кровь остывает, а в мозг ударяет холод и тупая нечувствительность. Ноги его останавливаются, и Рики уже совсем близко.       — Предлагаешь довести тебя до дома?       — Я... Роди-ители ещё нескоро придут. Мо-можно с тобой?       Как там говорят? Мы в ответе за тех, кого приручили? Рики, как заблудший кот, решает последовать за Чонсоном, закрыв глаза на то, что тот успел потрепать его. Поэтому Пак разрешает пойти с ним и даже заводит в свою квартиру. Очень неохотно заводит, так как, естественно, здесь нет такого хорошего ремонта как в доме Рики. Парню кажется, что у того туалет лучше, чем всë это «жилище». Пока Чонсону дискомфортно, Нишимура чувствует что-то похожее. Не из-за странного запаха здесь или пошарпанных стен и мебели, а от растерянности. Он смекает, что лучше не надо лишний раз оглядывать интерьер, а уже тем более говорить что-то насчёт него, так как Чонсон может обидеться, и тогда очередного конфликта не избежать.       Пак не знает, чем развлечь гостя, даже включенный телевизор не перекрывает их напряжëнное молчание. Тогда он приплетает уже излюбленное в последнее время тему. Нехватка острых ощущений у него снова повышена, раз он делает это.       — Так ты объясни мне, почему нормально есть не можешь? Ты в курсе, что это ненормально?       Он получает слабый кивок, свидетельствующий о нежелании говорить про это.       — А мне кажется, что не в курсе, — опять можно отличить яд в словах, — Видимо, тебя прикалывает по расписанию жить, ха-ха!       Это злит. Может, Чонсон не думает, что чувство злобы присуще всем людям? Да-да, даже таким тихим терпилам наподобие Рики. Поэтому Чонсон так ведёт себя? Потому что не знает, что Рики тоже умеет агрессировать?       — Да т-ты!.. — школьник вскакивает перед Паком, который разлëгся на своей кровати, подперев голову рукой. Его смех прекращается, вместо него приходит внимательный взгляд, — Мне, з-знаешь ли, не-неприятно... — парень делает паузу, чтоб подобрать такие слова, после которых он не сможет сам оказаться в луже, а Чонсон не перебивает, пока в его глазах горит заинтересованное пламя, — Мне не нра-авится, что ты смеë... смеëшься над э-этим.       И, казалось бы, всë, пора поставить точку, Рики высказал всё чётко и по делу, но молчание Пака подливает масла в огонь. Школьник думает, что это знак своей безнаказанности за все слова, и его несёт:       — Ты ведь то-то-тоже раньше жил п-по с-строгому графику в детдо-оме, — уже на этом моменте брови Чонсона заламываются, — Ты ел по о-отведëнному времени, спал, просып-ался, даже...       — Замолчи, — грозит Чонсон, одаривая подростка кротким и серьезным взглядом.       Сейчас Нишимура только проклянает своё заикание, которое замедляет речь и, скорее всего, делает её несерьезной, похожей на детский лепет.       — Ты всё де-елал по рас-списанию! — голос звучит намного громче обычного, чтоб хотя бы так восполнить недостатки речи, и Пак уже поднимается, — Ты вы-ырос в таких у-у-условиях, я не понимаю, почему ты не мо-ожешь поня-...       Слова застревают в горле, но не из-за речевого барьера, а из-за звонкой пощёчины и последующего наполненного злобой крика Чонсона. Он снова ударил Рики. Но японцу уже плевать, внутри радость за себя за то, что смог высказать, что хотел, смог отстоять свои личные границы. Ругань парня слышится, как через толщу воды, но такой эффект прекращается быстро: Чонсон приводит школьника в себя толчком в плечо.       — Хули ты улыбаешься, сука? Я спрашиваю: ты меня понял? Не сравнивай меня с собой никогда! Мы никогда не будем стоять рядом для каких-то сравнений!       Огонëк заинтересованности во взгляде Чонсона давно потух, только необъятное пламя неконтролируемого гнева горит, возродившись подобно фенексу. Он очень зол, удивительно, что Рики стоит перед ним целым. Он молчит, а это бесит Пака больше. Нишимура словно предчувствует очередной удар и срывается с места, чтоб хотя бы закрыться в уборной и переждать, когда гнев сойдёт на нет, но по воле случая не успевает. Тот ловит его прямо около ещё не открытой двери ванной комнаты и с сумасшедшей силой обхватыет запястья до побелевших пятен. Развернув его к себе лицом, юноша берёт Рики за шею (не сжимает, лишь удерживает), а свободной рукой ударяет по хлипкой двери, которая с каждым сильным ударом по ней звонко трещит и вибрирует. Боже, Рики в этот момент правда думает, что на волоске от верной погибели. Ноги сильно дрожат, почти полностью обмякают, ресницы подрагивают также, как эта чëртова дверь, и пока не спешат распахиваться. Импульсивные удары прекращаются, но школьника до сих пор сильно беспокоит горячая ладонь на шее — ему не нравится, но на этот раз он сказать об этом не в силе.       — Я был вынужден так жить, слышишь? — и зачем кричать, если Рики в нескольких сантиметрах от него... — У меня не было выбора, а у тебя есть! Тебе просто делать нехуй, идиот...       — Отпусти, — совсем тихо шепчет парень, у которого лицо полностью расслабляется, в голосе прослеживается смиренность.       До безобразия близко слышна усмешка, а ладонь его пропадает с горла.       — Что? Уже не такой смелый? — он отходит на пару шагов, — Сразу испугался!       Нишимура открывает глаза под ненормальный, заливистый смех Пака, от которого бегут мурашки по коже и позвоночнику и хочется убежать как можно дальше. Что творится в его голове?       «Ты ужасный человек, Чонсон».       Рики не двигается, так и стоит, к стене прижавшись, и слёзы редкие проливает, потому что усиленный хохот Чонсона дёргает внутри какие-то нервы: заставляет бояться и обижаться. Пак не в себе, поэтому между неудержимой усмешкой несёт бред:       — Кстати, а каково... Каково жить и знать, что у тебя мать — шлюха.       Последующий смех почти оглушает, подкашивает и без того трясущиеся ноги и пронзает душу. Крупные слёзы подступают к краю глаза и стремительно скатываются вниз с каждым малейшим движением глазного яблока. Это невозможно контролировать. Рики абсолютно безмолвно вжимается в поверхность и плачет. Чонсон этого хотел добиться, хотел как можно больнее поддеть? Вероятно, у него получилось, но разве он действительно хотел этого?       Он постепенно стихает и лишь потом замечает как огорчëно и жалобно смотрит на него Рики. Бывалое озорство на лице Чонсона стирается, и Рики бы подумал, каким образом тот умеет так быстро сменять эмоции, да только сейчас ему нет до этого дела.       — Блять... — громко ругается парень, проникнув пятерней в свои волосы и осознав в чём проблема, — Не ной. Признаю, сказанул лишнего.       Комната наполняется тишиной, только из вне квартиры слышна жизнь соседей, Рики не спешит отвечать.       — Это не... — Пак замолкает на пару секунд, чтоб вспомнить нужное слово, — Не упрёк был в твою сторону.       «Ври больше, Чонсон».       Школьник отлипает от стены с желанием отойти от Пака. Он в праве не прощать его, но парень всё равно хочет оправдаться.       — Если что, я так не считаю, я не знаю, почему сказал это, — он следует за Рики, который не знает куда податься: сначала заходит на кухню, но в итоге останавливается посреди спальной комнаты, — Эй, не игнорируй меня.       — Ну ч-что? — раздражённо взвывает Рики и, закрыв лицо руками, садится на чонсонову кровать.       — Не упрёк. Потому что я просто не могу так делать. Может быть... Может быть, моя мать тоже занимается чем-то... не очень святым, может, она продаёт своë тело, употребляет наркотики или вообще убивает. Я не знаю, но такое возможно.       — Я х-хочу д-д-домой.       — Пойдем, отведу тебя.       В абсолютной тишине и очень странной обстановке они доходят до Мëн-Гиль — дальше Рики в состоянии дойти сам без риска заблудиться и опоздать к приходу родителей. Чонсон уже разворачивается, чтоб уйти, но неожиданно за спиной слышится голос японца:       — Ты... Говоришь, что я д-должен быть си-ильным, да? Но с-сам у-ударил меня, когда я по-опытался.       Дослушав его и простояв так ещё пару секунд, Пак просто уходит, ничего не сказав.       «Да понял я, что плохой».       Ужасный день, ужасный и всё из-за Чонсона, это он испортил его. То пялился на мужское (правильнее сказать — юношеское) тело, то какую-то чепуху говорил, снова обижал и снова ударял. Парень клянётся, всë это неумышленно, он никогда не желал этого, не думал: «я ударю его, нагрублю, чтобы снова ревел», всё само... Как-то само! Чонсон не может заставить вести себя адекватно, не реагировать на всё так бурно. Знает, что его общество ужасно для Рики.       Таким образом лучше изолироваться.

***

      Рики не видит его неделю, вторую... Идёт уже третья, и ему, как ни странно, грустно без Чонсона. Он правда хочет позвать его в гости и накормить обедом, послушать его доводящие до жути истории и даже потерпеть колкие шуточки. Готов даже вытерпеть очередную болезненную пощëчину и ругань. Всё лишь бы скрасить свои дни, которые снова стали до ужаса похожими друг на друга.       А Чонсон за этот большой-небольшой срок сумел устроиться на работу. Наскучило ему одному шманаться по улицами да дома жизнь просиживать. Решил взяться за себя, а то только и жалуется, что хочет денег много заработать, а сам ничего не делать, продолжая жить на копейки из пособий. Захотел больших денег? Начинай с малого.       И парень начал — устроился грузчиком в местном продуктовом магазинчике. Им владеет женщина лет пятидесяти, а в подчинении у неё всего три человека: и они тоже девушки, но чуть помоложе, лет так тридцати или тридцати пяти. В общем, без мужской помощи им несладко приходилось, и именно Чонсон оказался тем, кто откликнулся на их объявление (желающих, на самом деле, было кот наплакал). Они долго приглядывались к парнишке, не хотели его изначально брать, ведь иметь дело с «подростками», по их мнению, гиблое дело, а особенно с местными, но у них больше не было выбора, остановились на Чонсоне.       Впрочем работа Паку досталась не самая сложная (от того невысокая заработная плата за неё): всего лишь приходить на груз два раза в неделю — понедельник и четверг — и помогать с привезëнными продуктами — заносить в магазин, а потом под посторонним руководством разносить его по разным углам и местам. Иногда ему даже приходилось работать в роли фасовщика, парень разбирал продукты, раскладывал их по полкам, помогал разобраться с новыми расценками, фасовал крупы и другое весовое. И порой он должен был навещать магазин чаще двух отведенных дней, когда работодатель звонила ему и звала на «быстренько помочь», но часто его задерживали там до окончания рабочего дня.       К слову, телефоном Чонсон до этого давно не пользовался, а смысл? Кому ему звонить? Но пару недель назад пришлись забросить на мобильный деньги, и как его сим-карту ещё не заблокировали за столь долгую неактивность?.. Пак лишь иногда брал гаджет, купленный на первые же пособия, и заходил к человеку, который жил на пару этажей выше, дабы подключиться к его вай-фаю и проверить переводы раз в месяц. Типá этого юноша знает давно, с одного детдома выпустились, вот так совпадение. Они могли бы дружить и держать «братские узы», но Чонсон не хочет, потому что тот конченный наркоман и пьяница.       В среду Пак решает неведоваться к Рики, потому что одиночество на третьей неделе стало просто невыносимо терпеть. С женским коллективом с работы он не горит желанием общаться, а с японцем уже по-привычнее как-то и проще. На этот раз он обещает себе держать себя в руках и не делать ничего гадкого, а если Нишимура больше не захочет общаться с ним и прогонит... Тогда да будет так. Он помнит во сколько у парня заканчиваются уроки в среду и очень надеется, что никаких изменений нет, стоя в том же переулке. Возможно, юноша выглядит подозрительно, выглядывая и выслеживая кого-то из-за угла, но в том-то и дело, что никто его не видит — на улице никого. Тишину всего живого прорезают шаги по тротуару, у Чонсона нет никаких сомнений, что это Рики так не спешит домой. Чёрт возьми, он уже узнает его по шагам? С каждым чужим топом звук приближается и, когда оказывается рядом, парень резко показывается и громко произносит: «Во!». Ему удаётся испугать Рики до чертиков — это так. Он чуть ли не падает и громко дышит, ошарашенно глядя на того, а Пак хохочет над его реакцией. — Испугался? Перестал заикаться? — Н-н-не ду-думаю. В случае Рики такое вполне может быть возможно, но сейчас, видимо, не судьба, школьник также заикается, а от шока ещё сильнее начал. По логопедам так-то ходил неоднократно, но безуспешно, почему-то никто не мог помочь ему, и с каждым годом, по мнению самого Рики, ситуация только сгущалась. Врачи предположили, что, возможно, в детстве мальчик чего-то очень испугался и поэтому стал заикой.       Чонсон, будучи в приподнятом настроении, кладёт руку на его плечо, и они продолжают путь уже вдвоём. Никто ничего не говорит: Рики, отходя от лёгкого испуга, по умолчанию ведёт его к себе в гости, а Чонсон ждëт этого, чтоб разговориваться там. Так и происходит.       — Как дела? — вопрошает парень, потянувшись за кухонным столом и смотря на Рики, который уже в нормальном состоянии, даже с улыбкой на лице, готовит на стол. Видимо, он не против визита Чонсона, сегодня не выглядит уныло как обычно.       — Н-нормально, а у те-ебя?       — Да тоже. Вот на работу устроился, работаю. У тебя что поменялось?       Улыбка и тёплый взгляд Рики к лицу... Он скромно приподнимает уголки губ и качает головой:       — Н-ничего, всё также, — ему очень радостно, что Чонсон объявился, — К-кем ра-аботаешь?       — Да кем мне работать без образования? Взяли в один продуктовый грузчиком, точнее — уже разнорабочим. Далее следует монолог Чонсона об его работе, какие там условия, плата, что его устраивает, а что не очень. Успевает даже рассказать обо всех немногочисленных коллегах и всех конфликтах между продавцами и покупателями, которые приходилось слышать из подсобки, а без подобных конфликтов в таких местах никуда.       — Будешь ко-опить деньги?       — Да, постараюсь сначала погасить долги, а там уже начну копить на лучшую жизнь. Ты ведь помнишь, что я хочу себе дом на колёсах? Вообще... Можно было продать квартиру, но кто такую купит? Но я попытаю удачу. А как у тебя в школе?       Рики легко кивает так, если бы его только что спросили: «Ты уже доел?», а потом мнëтся и кусает губы, анализируя последние события в школьные будни.       — Нормально, н-ничего такого... Раз хочет врать — пусть врёт, Чонсону до этого нет дела, поинтересовался только из вежливости и чтоб диалог как-нибудь протянуть. Конечно, он понимает, что за это время не случится никаких глобальных изменений, японца сто процентов продолжают задирать, какие должны найтись причины на прекращения? Только чудо. Так как Рики — идеальная жертва для буллинга, Пак в этом неплохо разбирается, поскольку без травли в детском доме не обходился и день. Но он не был ни жертвой, ни самим буллером. У корейских подростков есть немало причин для непринятия Рики в свой коллектив и, мало того, издевательств над ним: начиная от его речи и чрезмерной завлечëнности в учебу (проще говоря, он заучка) и заканчивая его национальностью и такой чертой, как не рассказывать родителям об обидчиках. Это только то, что подметил Чонсон, причин может быть больше.       Периодами Пак задумывается над тем, каково Нишимуре жить с этим? Он идёт в школу, уже заранее зная, что его там ждёт: токсичное, жесткое общество. И ведь школьник терпит. Ходит туда без пропусков, в каком-то смысле жертвуя собой и отдавая на растерзание свое эго и даже тело. У него нет друзей, единомышленников, которые могли хотя бы не защищать, а выслушывать изливания души. Родители тоже ничего не знают, а значит и с ними парень ничего не обсуждает. Безусловно где-то внутри Чонсон ему сочувствует, но это не его дело. Это жизнь Рики, в которую он вмешиваться не хочет.       О плохом парни не болтают. Это тяжело, поскольку нормальных тем соприкосновений у них нет, но видео-игры их отвлекают. Около часа Рики учит Чонсона и объясняет что к чему, чтоб потом наконец начать играть на равных и не выслушивать чужие возмущения. По началу-то подросток не подумал, что тот не имел дело с подобным и только потом принялся за его обучение. Во время своих увлечённых и даже эмоционально-весëлых речей Нишимура заикается по минимуму, а может, это Чонсон перестал обращать на это внимание.       Играют они долго и даже не улавливают, как скоро время переваливает за семь вечера. Периферическим зрением парни замечают, как к дому подъезжает серый джип, из которого скоро выходят высокий мужчина эндоморфного телосложения и худощавая женщина со строгим карэ, выглядящая младше своего возраста — Чонсон впервые видит родителей Рики. Долго любоваться он ими не может, потому что приходится скрыться на втором этаже в спальне подростка.       Через пару минут он слышит как те раскладывают продукты на кухне, и парень решает уйти уже знакомым способом через окно и задний двор. Благо ему это удаётся.

***

      Следующий день у Чонсона рабочий, поэтому к Рики, который прекрасно усведомлëн об этом, не пришёл. Вчера они обменялись в случае чего номерами, но не звонили друг другу и не писали. Только перед сном уже очень сонный Пак написал короткое сообщение:

Вы: Я встречу тебя завтра со школы.

      Наутро он видит, что Нишимура желал ему доброй ночи, но ничего не отвечает. В двенадцать часов ему звонит начальница и просит выйти на работу, чтоб помочь с чем-то. Скрипя зубами, очень не охотно Чонсон приходит в магазин и здоровается с коллегой. Оказывается, той надо было отлучиться куда-то на час, а её напарницы по «очень важным» причинам не в состоянии сегодня её подменить, остаётся только Чонсон, которого она вызывает через начальницу. Парень соглашается, встаёт за прилавок и наставляет, чтоб женщина возвращалась поскорей, ведь у него тоже есть своя жизнь!       К счастью, эти полтора(!) часа пролетает незаметно, поток посетителей не даёт скучать, Чонсон вертится по магазину, как белка в колесе. «А подайте вон то; а сколько это стоит? (да он и сам не все цены знает, погодите, сейчас в выписке глянет) посоветуйте что взять, я не знаю; можно быстрее?; дайте древесные грибы, ой, какие-то они интересные, нет, положите обратно. Господи, каких только индивидуумов ему терпеть не приходится... Почти перед возвращением коллеги парень уже откровенно грубит не только особенно тупым, но и всем покупателям. Работать в сфере обслуживания — точно не его.       Прорычав на слова благодарности, Чонсон снимает с себя фартук и идёт к нужной школе, часто поглядывая на время.       Хоть он и опоздал на пять минут, Рики до сих на горизонте не появляется. Пак стоит в метрах пятнадцати от ворот школы и привычно в тени. То и дело смотрит на циферблат часов в телефоне и не понимает, почему того ещё нет, уроки давно закончились. Идти туда точно не вариант. Люди по прежнему не должны видеть их вместе. Люди по прежнему не должны знать, что у Рики есть Чонсон. Это никому не выгодно.       Бóльшая часть учеников уже прошли мимо Чонсона, но японца всё нет и нет. Юноша уже заходит в свои контакты и собирается набрать его, чтоб вопросить в чём дело, но резко поднимает голову из-за шума около школы. Компания из пяти человек выходят во двор и что-то голосисто обсуждают, а рядом с ними Рики. Его дëргают за одежду и шманают во все стороны, Нишимура еле на ногах стоит, единственная его опора — очередные толчки в спину или плечи. Чонсон не уверен из-за расстояния и своего зрения, но лицо у школьника, кажется, заплаканное. Видно, он хочет уйти, но парни не дают: снова толкают и что-то говорят, растянув губы в мерзотных улыбках. Содержимое портфеля валится на землю, и Нишимура присаживается, чтоб собрать их обратно, но некоторые тетради он уже не в силах вернуть, их затаптывают и рвут.       Чонсон не может сдвинуться с места, его ноги будто наливаются свинцом, и парень не в состоянии сделать и шага. Тупо наблюдать за происходящим с замороженным потрясением во взгляде — единственное на что он сейчас способен. Он не помогает Рики, не защищает его.       Из ступора парня выводит недовольный крик какой-то женщины, выглянувшей из железных дверей школы. Все тотчас разбегаются, и Рики тоже стремительно покидает территорию училища. Не обращая внимания на Чонсона (хотя он точно его заметил), японец спешит домой, утирая слёзы, от которых уже все щёки были мокрыми, рукавом рубашки. Молча Чонсон идёт за ним и слушает его безумолкное, судорожное рыдание. Одежда школьника испорчена, она грязная и в каких-то местах порванная, а его волосы... Без ужаса не взглянешь. Они сильно взъерошены, в чём-то заляпаны и где-то даже криво отстрижены, им крупно досталось в этот раз. Чонсон не видел Рики в настолько ужасном и безобразном обличие.       В доме они также не разговаривают. Должно быть, Рики обижен или зол на Чонсона. Зато он даёт волю своим эмоциям. С порога начинает рыдать в голос и истерить, не удостаивая Пака даже взглядом. Нишимура обессиленно садится на пол посреди гостиной и, спрятав лицо в коленях и руках, издаёт громкие, щемящие сердце вопли. Выражение лица Чонсона, который стоит в проëме и смотрит на него, опечаленное и совершенно безотрадное. Ему жаль.       — Ч-что я родителям с-скажу...— приглушëно спрашивает школьник.       — Правду.       — Я... Я у-ужасен. Немного помолчав, парень зовёт японца за собой и заходит с ним в ванную комнату. Собственное отражение в зеркале заставляет ужаснуться и всхлипнуть, слёзы снова наворачиваются. На секунд десять Чонсон отлучается за стулом с кухни и ставит его возле раковины.       — Боже, к-к-какой я гряз... Грязный, — будто не веря, молвит Рики.       — Ты чистый, — слишком утвердительно говорит Пак, — Одежда просто замаралась, сними её.       Заломив брови домиком и опустив взгляд на пол, Рики думает, но в конечном итоге соглашается и расстëгивает пуговицы рубашки. Чем ниже спускаются его руки, тем труднее становиться дышать, не думал он, что Чонсон увидит его тело при так обстоятельствах. Как стыдно... Ужасно стыдно. Почему Чонсон смотрит и не уходит? Хотя понятно почему. Глаза парня от увиденного наконец придают окраску его выражению, он кусает себя за язык, очень сильно кусает, чтоб ничего не ляпнуть. Тело Рики... Его удивляет.       — С-сядь на стул, — от такой картины Чонсон волнуется.       Беспрекословно Нишимура выполняет его просьбу и опускает голову. Он весь краснеет, даже отражение не так сильно тревожит его сейчас, как тот факт, что Чонсон видит. Слыша, как тот обыскивает все полки, подросток недоумевает, но подавать голос не собирается. Неловко.       Над ухом звук ножниц. Тогда Рики поднимает взгляд на зеркало, вновь позволяя Чонсону увидеть своё лицо. Тот отстригает пряди волос, которые уже не распутать от жвачки и ещё какой-то очень липкой субстанции. Это заставляет опять плакать. От отросших, мягких и волнистых волос остаются какие-то обрубки.       Под тихое рыдание подростка Пак осторожно пытается распутать космы, смачивает их и вычëсывает. Избавившись от чего-то непонятного и знатно постаравшись над отрезанием локонов, парень смотрит в зеркало и замечает раненный взгляд Рики. Он уже успокоился, не плачет, хотя видно, что хочет.       — Я... Подравняю немного, чтоб нормально выглядело. Я умею.       Длина сокращается вдвое, теперь у японца почти такая же «прическа», как у Пака.       — С-спасибо.       Он ничего не отвечает молча избавляется от омертвевших волос и уходит в гостиную, чтоб дать принять душ.       Мысли о том, что лучше бы Чонсон сегодня не встречал Рики заполняют всю его голову. Ему не стоило видеть все эти сцены. Сейчас он бы не был так озадачен.       — Зачем ты соврал мне? — задаёт вопрос юноша, глянув на только вышедшего из ванной Рики, — У тебя же не синяки тогда были на спине. Точнее, не только они.       Нишимура начинает трястись.       — Что с тобой? Мне просто интересно, откуда у тебя столько засосов и укусов на теле.       Сев на диван подальше от Чонсона, Рики качает головой в стороны, а его испуганный взгляд направляется в пол.       — Что «нет»? Я всё видел.       Глаза начинают бегать в поисках ответа, который ждёт Чонсон, как же Рики плохо, он хочет провалиться сквозь землю.       — М-моя де-евушка это оставила. Неоправданная ярость пронзнает тело Чонсона насквозь. Да что уж ярость, целый спектр эмоций. Как же так? Какая ещё девушка? Гнев и необъяснимая зависть теснятся друг с другом. У этого заики уже есть опыт в отношениях и прочем? Какие отношения без секса и эти следы на его теле — тому весомое доказательство.       Вожделение... Теперь это чувство его переполняет и вынуждает всем телом продвинуться к Рики и врезаться в его мокрые губы своими, удерживая за затылок. Но тот и не сопротивляется, вернее, не реагирует абсолютно, только ладони слегка приподнимает от удивления и ресницами хлопает, пока Чонсон уже во всю обследует его полость рта языком и часто ранит и без того искусанные губы.       — Я всё видел. И твои изрезанные руки тоже.