Убийство в 41 доме

      В открытом мире, мире, в котором он никому не нужен, Чонсону тяжело и одиноко. Всю свою жизнь парень прожил в социуме, среди таких же несчастных душ, как и он, поэтому однажды оказаться совсем одному оказалось для него стрессом.       Чем дольше ребёнок находится в детдоме, тем испорченее он становится, таких людей воспитателя между собой называли «брак». Недолюбленные дети, стремясь скорее повзрослеть, с достаточно раннего возраста начинают курить и пить алкоголь. У таких детей зачастую есть склонность к воровству, а про то, какие сцены сексуального характера со стороны подростков он там видел, Чонсон лучше промолчит.       Пак бракованный и всё своё время он проводил с такими же, поэтому ему не удаётся находить общий язык с нормальными людьми. Они не терпят грубость и лукавость детдомовцев. Парень хотел бы завести себе собаку, чтоб было не так одиноко, но он не уверен, что справится с ней.       Единственным лучом света и спасением от одиночества стал для него заика по имени Рики. Да, Рики странный, он бесит его, в нём много минусов, но Чонсону деваться некуда, он больше не знает другой дороги, кроме как к его дому.       С их последней встречи прошло пару дней. За столь короткое время Чонсон успел снова стать участником уличной драки и вымогателем денег у случайного прохожего.       В будний день, понедельник, Пак решает снова навестить Рики. Проснувшись рано утром в своей ненавистной квартире, парень первым делом решает закрыть окно, которое на протяжении всей ночи пускало свежий воздух в помещение. Теперь здесь прохладно, но зато ощущается свежесть, а это для него важно.       Сидя за столом и завтракая печеньем, которое было куплено вчера, Чонсон думает над тем, как бы встретить Рики. Он не знает, сколько у него уроков и во сколько тот пойдет домой со школы. Но Чонсона тянуло туда. Скорее всего, это из-за нехватки общения.       Уже в двенадцать часов, юноша выходит из своей квартиры и направляется на улицу Мëн-Гиль. Только оказавшись на ней, Чонсон заходит в уже знакомый переулок, будучи готовым пробыть там столько, сколько потребуется.       Он передумал искать подработку здесь ещё вчера вечером, потому что вдруг осознал, что это унизительно. Да, парню нужны деньги, но чувство собственного достоинства всегда при нём. Да и вообще лучше не привлекать к себе лишнего внимания, так как наверняка сразу же пойдёт слух о неком нищем, который ходит по домам и попрошайничает деньги. Портить свою и без того плохую репутацию не очень хочется.       Проходит часа два, Пак всё ещё в том месте: сидит, облокотившись спиной о стену какого-то непонятного здания. Он думает о том, что его идея не самая лучшая, но куда уже деваться? У него всё равно нет никаких дел, а значит неважно каким образом он убьет эти часы.       — Чонсон? — неожиданно неподалёку слышится посторонний голос, — Ты ме-еня ж-ждëшь?       — Тебя. Кого ж ещё... — с трудом парень поднимается на прямые ноги и подходит к Рики, — иди вперёд, я позади.       С небольшим отрывом в расстоянии между друг другом они заходят во двор.       — Ро-родители на работе, — сразу сообщает школьник, ступив на крыльцо своего дома и достав из кармана ключ, на который Пак непроизвольно пялится.       Дверь отворяется, но Чонсон ещё некоторое время оглядывает дом снаружи и не спешит входить. Не очень хочется туда... Но и на улице он сидеть уже порядком устал.       — Ты... Ты голоден? — тихо спрашивает Рики, уже пройдя в дом вместе со старшим.       — Есть такое.       Происходит тоже самое, что и в тот раз: они усаживаются за стол, и Нишимура угощает парня обедом, только на сей раз сам не ест. Чонсон изначально не хотел ничего говорить насчёт этого, но в итоге не сдерживает себя.       — Опять не ешь. Ну ты и чудак... Изнеженный, — парень поднимает взгляд, чтоб увидеть чужую реакцию, а на его лице появляется нездоровый, хищный и хитрый оскал.       Японец на его слова дует губы и немного хмурится.       — Почему т-ты меня о-о-обзываешь?       — Я не обзываю, а говорю так, как есть, — Чонсон перестает улыбаться и мигом становиться до жути серьезным, из-за чего Нишимура снова весь сжимается.       Пак видит это и кривит лицо, перестав есть и наблюдая за тем, как младший неуверенно смотрит на него исподлобья.       — Ты не зна-аешь, ч-что такое та-та-та... — слово «тактичность» так и остаётся не озвученным, потому что его нагло перебивают.       — Та-та-та, — Чонсон ужасно меняет свой голос, а в его глазах можно заметить разжигающееся пламя агрессии, — а ты много, что знаешь?! — он ударяет ладонью по столу и резко поднимается с места, злобно смотря на японца.       Эти движения и гнев в чужих глазах заставляют школьника испугаться. Мозг тут же начинает сообщать, что пора срочно уходить из «зоны опасности», а слёзы подступают сами по себе. Младший выходит из-за стола и спешит покинуть кухню, но Чонсон хватает его за запястье.       Неожиданно Рики начинает кричать. Кричит он в сильном страхе и ужасе, будто только что увидел что-то, и оседает на пол. Чонсон руку его сразу отпускает и растерянно смотрит на то, как Рики прикрывает свой рот рукой, но продолжает визжать, как резанный. Старший понятия не имеет, что происходит, почему у него такая дикая реакция. Он однозначно не хотел доводить школьника до такого. Слёзы из глаз у японца текут потоками, а он сам сильно напрягается всем телом.       — Рики, тише! Сейчас все соседи сбегутся...       Мальчишка и правда прекращает кричать, плотно закрывая ладонью рот, но его истерика всё ещё продолжается.       — П-прекрати!       — Я не трогаю тебя, успокойся, — Чонсон делает шаг назад, надеясь, что это перестанет тревожить Рики, и всё ещё прибывает в большой озадаченности.       — М-м-мне больно, — уже тише сообщает японец и начинает рыдать с новой силой.       — Что больно? Руку? — громко спрашивает Чонсон, пытаясь быть услышанным в столь громком плаче.       Но Пак ведь даже и не пытался сделать ему больно, он не сжимал запястье, просто ухватился за него. Это не должно быть настолько больно, чтоб так кричать.       Ему не отвечают. Рики падает на бок, сворачиваясь клубком, и плачет. Чонсон сглатывает и садится обратно на стул, смотря на эту картину.       «Лучше не трогать его. Рано или поздно сам успокоится».       Проходит минут пять и, старший наконец перестаёт слышать всхлипы и непонятное бормотание. Нишимура медленно встаёт на ноги, будто ничего не было, и виновато смотрит на Чонсона.       — Я... — первым начинает Пак, — Я не хотел доводить тебя, я не знаю, почему разозлился.       Младший вытирает оставшиеся слëзы и мнется на месте.       — Э-это не тво-твоя вина. У меня та-такое бывает иногда.       На самом деле, для Чонсона стало ещё куда более непонятно. Бывает иногда? Разве такое норма? Он в этом не уверен. Примерно такие же картины он однажды видел в стенах детского дома, но людей, которые испытывали подобное, изолировали или куда-то увозили. Неужели Рики болен?       — Кушай, — тихо прерывает тишину Рики, заметив недоеденную еду. Он навсегда запомнил слова Чонсона о том, что долго не мог позволить себе нормальную еду, да и сейчас, кажется, ситуация не очень изменилась.       Старший поворачивает голову к тарелке и берёт в руку палочки, кладя в рот морепродукты. Нишимура всё ещё практически неподвижно стоит на месте, взволновано смотря на парня.       — Хватит пялиться, сядь уже.       Тот, как робот по команде, садится за стол.       — Может, поешь? — спрашивает Чонсон, неловко пряча взгляд в еде.       — Не х-хочу...       Они встречаются взглядами, и Пак видит в его глазах печаль. По неизвестным для него самого причинам Чонсон, наблюдая именно эту эмоцию, чувствует раздражение. Он набирает полный рот еды, пытаясь не ляпнуть чего-нибудь лишнего по этому поводу, пока Рики снова решает подать голос:       — А... Что у те-ебя с-с-с ухом?       Пак немного наклоняет голову в бок и сглатывает. Вспоминает, что опять не в самом лучшем виде перед ним.       — Ударили вчера. Я думал, что навсегда глухим на одно ухо останусь, — он смеётся, не особо замечая неоднозначную реакцию школьника.       — Те-ебя опять по-по-побили?       — Никто меня не бил! — возмущенно отрицает Чонсон, хмурясь, — подрался — вот как это называется.       Парень протягивает обе руки вперёд, демонстрируя свои грубые ладони, на костяшках которых виднеются свежие ссадины. Завороженный не очень приятным, но в какой-то мере эстетичным зрелищем Рики касается своими руками кончиков его пальцев, из-за чего старший реагирует резко.       — Эй! Нахуя трогаешь-то? — прячет свои руки под стол, — Не боишься, что замараешься, белоручка?       Снова эта хищная и издевательская ухмылка оголяет его зубы.       Чонсон правда не хотел, чтоб Рики трогал его. Ведь он грязный (хоть и принимал с утра душ), а младший выглядит, как ангел сошедший небес. Производит такое впечатление, что ему нужно жить только в строго стерильном мире, будто от малейшей пылинки он заболеет, испугается этого грязного мира и взлетит обратно к другим ангелам. Вот настолько он хрупок в представлении Чонсона.       — Просто у... У тебя к-красивые ру-уки, — стараясь не обращать внимание на очередной токсичный укол, произносит Рики, а его уши краснеют от смущения.       Пак недоверчиво хмыкает, облизывая губы и отодвигая от себя уже пустую тарелку.       — Покажи свои.       Нишимура беспрекословно вытягивает руки над столом на обзор Паку. Ладони у японца словно созданы для того, чтоб целовать их в знак почтения и уважения, Чонсон не удивится если в этом заике течёт королевская кровь. Кожа светлая-светлая, кажется, что на свету она бы мерцала и переливалась, как бриллианты; такая нежная и мягкая на вид. А пальцы длинные и тонкие. Под длинными рукавами блузы еле-еле показываются тонкие запястья, на которых нужно носит браслеты из жемчугов, и которые Чонсон бы хотел рассмотреть получше. Невольно он всё же тянется, дабы кончиками пальцев слегка отодвинуть ткань. Но Рики тут же отнимает свои руки и испуганно прижимает их к груди, так и не дав парню ничего разглядеть.       Точно как неприкосновенный ангел.       — Ты чего?       — Ни-ничего.       Скривив губы, Чонсон делает глоток зелëного, крепкого чая.       — Слушай. У меня к тебе просьба. Ты можешь дать мне какую-нибудь свою одежду, чтоб я не выглядил как бомж, когда появляюсь на твоей улице? Что-нибудь светлое желательно.       Нишимура ведь всё равно при деньгах, с него не убудет, одной футболкой меньше, одной больше — грубо говоря, без разницы. Ну, такое мнение у Чонсона. Рики кивает, поджав губы, и направляется к выходу из кухни, жестом зовя за собой Пака.       Они поднимаются на второй этаж, и Рики позволяет старшему зайти в свою комнату. Оглядываясь и всё внимательно рассматривая, Чонсон приоткрывает рот. Спальня Рики большая, но тут слишком много всего, из-за чего места тут чуть ли не в два раза меньше изначальных габаритов. Здесь широко распахнуты лëгкие шторы, но помещение всё равно визуально кажется темным из-за стен. В отличие от всего дома, тут бардак, даже ступить практически некуда. Кровать незаправлена и хранит на себе много всяких тетрадей и бумаг, на полу какие-то вещи и книги, а про рабочий стол и поверхность комода уж и говорить нечего. Честно, старший не ожидал такого от Рики.       — Ну и пиздец у тебя тут. Разве родители порядку не учили? — говорит Чонсон, пнув пластиковый стаканчик у ног, — Даже у меня чище.       — И-извини, я позже всë у-у-уберу, — отвечает школьник, ловко пробираясь через всё это и открывая свой гардеробный шкаф.       Чонсон тоже проходит дальше и садится на край кровати, предварительно немного отодвинув одеяло и простыню. Тем временем Рики старательно роется в шкафу, рассматривая чуть ли не каждую свою вещь, и думает, что бы предложить Паку. Он выуживает белую блузу и показывает её, взглядом спрашивая подходит ли, на что Чонсон отвечает отрицательно. Тогда младший убирает её обратно и достает голубую джинсовку, а к ней бежевую футболку. Этот вариант старшему нравится больше, и он соглашается. Последнее, что Рики ему ещё даёт это — синие джинсы.       — Спасибо, — тихо говорит Чонсон и принимает вещи, — Хоть на человека буду похож, — он смеётся, чтоб замять своё неловкое благодарение.       — Ра-разве ты и так не п-похож? — спрашивает японец, закрывая дверцы шкафа и сразу опуская взгляд.       Со вздохом Чонсон звонко прикладывает ладонь к своему лицу. Какой же дурак.       — Это шутка такая, понимаешь?       Конечно, Рики понимает, он просто не хочет, чтоб Чонсон так говорил о себе. Но он кивает.       — Когда родители возвращаются?       — В семь.       Они замолкают, а неловкая и странная атмосфера так и парит между ними. В этот момент тишины Чонсон понимает, что у него снова начинает болеть голова. Да как здесь живут вообще? Это ж невозможно.       Чтобы отвлечься, Пак оборачивается на кровать и берет в руки какую-то школьную тетрадь, начиная потом листать её. Рики же решает прямо сейчас хоть немного прибраться, подняв всё, что валяется на полу. Вскоре Чонсон поднимает на него свой скучающий взгляд и спрашивает в лоб:       — Тебя в школе случайно не чмырят?       От неожиданности Нишимура крупно вздрагивает и бросает своё дело, повернувшись к Чонсону и начиная загибать и царапать свои пальцы от волнения. Он ничего не отвечает, но его язык тела говорит сам за себя.       — Ну, это неудивительно. Не будь тряпкой и врежь самому ахуевшему.       Уголки губ школьника стремятся вниз, и он мнется на месте. Видно, как ему некомфортно.       — Да-даже если я у-ударю одного, то... то.. То потом ме-еня толпой побьют.       Чонсон разражается громким смехом, ставя этим Рики в ещё более неуютное положение. Откровенно говоря, Нишимура побаивается таких бурных реакций с его стороны.       — Ну и помутузят тебя там, а потом, может, отстанут. Ты не проверял?       Японец шумно сглатывает. Его начинает трясти от того, как легко Чонсон об этом говорит. Это его расстраивает.       — Нет, я же... же — не ты... Чтоб дра-аться со всеми, — не подумав, выпаливает японец.       Услышав это, Чонсон замолкает, словно затишье перед бурей. Его дыхание становится тяжелее, ноздри расширяются, а брови заламываются у переносицы. Рики уже много раз пожалел о своих словах.       — Ты только что меня с собой сравнил?       Рики мотает головой и пугается, когда Пак встаёт с кровати.       — Ты сравнил меня с собой? — громче повторяет он, — Да я, блять, понял, что ты весь белый и пушистый, но это не делает тебя лучше меня! Я в отличие от тебя хотя бы не впадаю в истерики и не верещу на весь дом от малейшего касания. Я не страдаю от заикания и не ем, как больной, по расписанию!       С каждым высказыванием он ближе подходит к младшему, а тот наоборот отступает. До тех пор, пока не упирается в тумбу. От обидных слов Рики не плачет, разве что его глаза стремительно наполняются слезами. Чонсон видит, как от страха он дрожит, как подрубленное дерево, но сейчас ему плевать, он продолжает:       — Чем ты лучше меня? Чем? Тем, что у тебя денег больше? Закинь бы тебя в моё положение, да ты бы сдох на следующий день!       Школьник то открывает, то закрывает рот в попытках сказать что-то, но из него выходят только непонятные звуки. Раздражаясь из-за этого сильнее, Чонсон толкает его, от чего японец ударяется о мебель. — Дерусь со всеми? Ты меня       упрекаешь что ли? Я могу и с тобой подраться!       Рики хочет провалиться сквозь землю, ему нереально страшно. Он качает головой в стороны и молится всем Богам, чтоб его не тронули.       «Он не ударит меня, он не ударит меня»       Чонсон уже не может себя контролировать. Ладонью он со всей силы, размашисто ударяет его по левой щеке. Из-за ватных ног и ослепительной боли Нишимура теряет равновесие и оседает на пол, держась за место удара и практически бесшумно плача от обиды. Удивительно, что не кричит, как это было на кухне.       — Вот и ной лежи! — выплëвывает Чонсон, — Хуже бабы...       Сказав это, он спешит уйти из этого сорок первого дома, с этой проклятой улицы, чтоб не видеть столь жалкую картину.

***

      Мысль о том, что он поступил неправильно, к Чонсону приходит только под ночь. Лëжа в кровати он очень долго думает. Его мысли переплетаются, и будь он в каком-нибудь мультике, то на его плечах можно было бы увидеть ангела и демона, которые спорят между собой. Сначала парень успокаивает себя, мол, сделал всё правильно и нельзя позволять унижать себя, особенно каким-то богатым выскочкам. Но постепенно и не очень желанно в его голову начинает поступать осознание, что Рики не хотел своими словами как-то его оскорбить, то есть, в них даже не было никакого подтекста — сказал без задней мысли, пытаясь хоть как-то ответить на... На не совсем корректные слова Пака, который завёлся с пол оборота. В тот же момент Чонсон резко принимает сидячее положение и пялится в стену напротив, почему-то подумав, что так будет легче собрать мысли.       — Блять, — в пустоту матерится юноша и больно хватает себя за волосы.       Наговорил он лишнего, так ещё и ударил. Как бы не хотелось Чонсону принимать это, но он неправ. Очень неправ. Перед ним представление, что Рики так и лежит на том месте, пока из его «раненых», вечно грустных глаз текут слезы. Внизу живота неприятно тянет от жалости и сожаления. Он встаёт с кровати, наспех надевает вещи и смотрит на время.       «Господи, уже три часа ночи».       Пак покидает свою квартиру, подъезд, а затем и район. С непонятным чувством волнения он спешит к дому Нишимуры. Уже подойдя к высокому забору из черных прутьев, Чонсон обходит его, чтоб заглянуть во все окна. Свет горит только на кухне и в комнате Рики. Почему он не спит в столь поздний час?       Телосложение у Пака хоть и крепкое, но всё равно в какой-то мере худощавое, поэтому ему удаётся пробраться в ограду через прутья. Не без труда, конечно... Ему пришлось попыхтеть. Оказавшись на заднем дворе, парень осторожно пробирается к нужной стороне дома и внимательно разглядывает окно на втором этаже, надеясь увидеть в нём Рики, но безуспешно.       Совсем скоро в комнате Рики слышится тихий, но отчëтливый стук костяшек о стекло. Проходит где-то полминуты, а реакции никакой. Чонсон облокачивается левой рукой о выступ у окна, а правой держится за холодную водосточную трубу. Ему тяжело, тем более с тем учётом, что для ног у него опоры нет — только стена дома. Парень стучит ещё раз и видит, как к окну наконец подходит Рики, который открывает окно через пару секунд.       — Ты... Ты... — школьник смотрит на него с удивлением, а также в глазах его ещё виднеется испуг.       — Я щас упаду, отойди, — шипит Пак и буквально вваливается в комнату головой вперёд, — Ты чё так долго не открывал? — он встаёт на ноги и обратно закрывает за собой окно.       Сейчас в комнате порядок, к слову.       — Я... Я Спа-ал, и ты меня на-на-напугал.       — Как ты спал, если свет горел?       Он недоверчиво смотрит на Рики, но вдруг замечает, что глаза его немного сонные, волосы растрëпаны, а сам он в пижаме, а не в школьной форме, как его привык видеть Чонсон.       — Та-так я со светом с-спал.       — Делать тебе нечего.       Нишимура поджимает губы и заводит руки за спину.       — Ты ч-чего пришёл? — внезапно его удивление снова сменяется тоской и обидой.       Оно и понятно. Чонсон вообще удивлен тому, что Рики также не скинул его со второго этажа, хотя это и заслужено. Пак мнëтся.       — Это... Я не должен был кричать и ударять тебя.       Как обычно, Рики смотрит на него исподлобья и на этот раз с какой-то надеждой во взгляде, словно ждёт чего-то. Он даже приподнимает уголки губ, наверное, думая, что прямо сейчас получит извинения. Но Чонсон молчит, тоже чего-то ожидая. Тогда улыбка снова пропадает с лица школьника, и тот вздыхает.       — Мне было бо-больно.       — Я заметил, не дави на жалость.       Японец кусает свои губы и подходит к своей кровати, залезая под одеяло.       — И-извини, тебе по-ора.        Пак соглашается и решает уйти с чувством выполненного долга. Взявший за ручку окна, парень, кажется, теряет зрение и одновременно слышит приглушённый писк сзади.       — Ебать твою мать, какого хуя?       На него светит фанарик чужого телефона, и парень прикрывает глаза ладонью, чтоб подойти к кровати.       — С-свет вы-вы-выключили, — взволновано отвечает японец, и старший слышит по голосу, что он опять на грани плача.       — И чё ты ноешь опять?.. Хватит светить на меня! — он грубо выбивает телефон из его рук.       — Я... Я... Темноты бо-боюсь, — чуть ли не взыв, говорит Рики и подбирает с кровати свой телефон, после чего слезает на пол.       — Бля, да ты человек-катастрофа, в тебе хоть что-нибудь нормальное есть? — он все ещë говорит как можно тише, — Э, ты куда попëрся?       Рики останавливается у двери и оборачивается на него, Чонсон видит, как его в его глазах застыли слëзы.       — К ма-аме.       — Чë? Зачем?       — Не... Не знаю, м-мне страшно.       Чонсон сильно хмурится от его поведения и начинает шипеть, как змея, указывая на кровать.       — Лëг на место, живо! Я... Посижу с тобой, раз тебе так страшно.       Шмыгнув, Нишимура кладёт телефон на тумбу фонариком вверх, чтоб комната хоть немного освещалась, и послушно ложится в постель, укрываясь большим одеялом. Пак садится ближе и некоторое время смотрит в сторону, чувствуя, как младший буравит взглядом спину. Он бы не остался здесь, а даже бы наоборот снова посмеялся над его проблемой, но именно сегодня Чонсон виноват перед Рики.       Нишимуру трясёт, и он шумно дышит. Дрожащей рукой он тянется к Чонсону, ухватываясь за его предплечье. Тот поворачивает голову в его сторону и ничего не говорит насчёт этого. Только думает:       «Замарается».       Рики уже восемнадцать лет, а он всё ещё боится темноты. Для Чонсона это странно, потому что сам перестал бояться её уже в возрасте четырёх или пяти лет. А у него не было выбора просто напросто. Каждый вечер он засыпал в тёмной комнате и самостоятельно побаривал свои страхи, потому что рядом были только такие же испуганные дети, а очень хотелось того, кто мог бы успокоить и сказать, что за шторами и под кроватью никто не прячется.       — И часто на вашей улице свет выключают?       — Бывает... Н-но обычно это происхо-одит днём.       — Как я вовремя пришёл-то.       Незаметно и постепенно Нишимура придвигается к парню всё ближе и ближе, чувствуя, как дыхание начинает выравниваться, а глаза слепляться. С Чонсоном и правда намного спокойнее.       — Пожалуйста, не... не.. Не уходи, п-пока я не у-усну.       — Спи уже. Засыпай. Пока электричество не вернётся, я не уйду, иначе ебанусь с окна или просто заблужусь во дворе.       Неожиданно для обоих Рики тихо хихикает с его слов. После этого школьник замолкает и вскоре умиротворено засыпает. Смотря на спящего заику, Чонсон убирает с его лба пару прядей слегка вьющихся волос и ощущает, как и самого клонит в сон. Сняв обувь, юноша полулëжа устраивается на краю кровати и засыпает.       Просыпаться от резкого вскрика парень не привык. Кто-то рядом почти оглушает его своим истошным криком. Пак реагирует молниеносно. Он плотно закрывает ладонью рот Рики, чтоб тот перестал орать, ведь сейчас сюда сбегутся его родители и что-то не так поймут. Но младший сопротивляется: царапает ногтями его руку и пинает куда может попасть. Старший не понимает в чём дело. Неужели кошмар приснился? Неужели не ожидал увидеть ночью кого-то рядом с собой и испугался?       — Рики! — шëпотом «кричит» юноша, резко встряхивая чужое тело, — Успокойся, это я — Чонсон!       А японец, кажется, не слышит его. Продолжает визжать в его руку и пытаться выбраться. Из-за этого Паку приходится сесть на его ноги, а свободной рукой обездвижить его руки.       — Да что с тобой!? Хватит, хватит! — не понимает Чонсон и взволновано ещё пару раз трясет его.       Ему приходится наблюдать за тем, как ручьи слёз льются с глаз наполненных ужаса. Каким-то образом Рики всё равно умудряется царапать его руки, Чонсону уже тяжело удерживать его. Производится впечатление, что Нишимура отчаянно борется за свою жизнь, иначе как объяснить внезапную силу в столь хрупком теле?       — Прекрати сейчас же, шизик!       Рики перестаёт кричать, но начинает издавать звуки похожие на задыхание, пока его глазные яблоки уродливо закатываются. Будто в него вселился бес.       «Блять...»       Тело японца вдруг, наконец, расслабляется, и Пак принимает решение убрать от него руки.       — Мне б-больно, — тихим и даже спокойным голосом отзывается Рики, закрыв лицо руками, — Я... Я та-такой грязный. Мысленно старший выдыхает,       радуясь, что эта непонятная паника прекратилась.       — Что ты несёшь? Ты не грязный! Ты... Ты самый чистый человек, которого я видел, — он говорит это с целью успокоить подростка, но кто сказал, что его слова — ложь?       Нишимура утирает слëзы и смотрит пустым взглядом в потолок, качая головой в стороны, отрицая его слова и продолжая лить слезы, но уже беззвучно.       — И-извини, что на-напугал, — сказав это, Рики отворачивается к стене.       — Что это было, блять?       — Я хочу с-с-спать.       Чонсон возвращается обратно на край кровати и только сейчас, когда всё утихло, осознаёт, что никто сюда так и не пришёл. Хоть он и держал чужой рот закрытым, из комнаты всё равно исходило немало звуков. Разве родителям не всё равно, что происходит с их ребенком? Неужто привыкли?..

***

      Сон у Пака очень чуткий, поэтому на утро он просыпается от чьих-то шагов. Открыв глаза и поняв, что уже утро, а это значит, что другие домочадцы проснулись, он пулей прячется под кровать. У него даже голова начала болеть от столь резких движений.       Через несколько секунд слышится скрип двери и голос женщины:       — Рики, подъем, в школу надо, — голос твёрдый.       Комнатная дверь закрывается обратно, а на кровати чувствуется шевеление — видимо, Рики просыпается. Старший вылазит и встает с пола, удивляя того своим появлением.       — Я ду-думал, ты уже у-ушëл.       — Самое время уйти, — отзывается Чонсон, надевая свою обувь, — во сколько ты завтра освобождаешься?       Рики на время задумывается, вспоминая своё школьное расписание.       — В три. С-стой вещи не... не.. Не забудь.       На стуле у рабочего стола аккуратно сложены футболка, джинсы и джинсовка, которые любезно Рики выделил Чонсону ещё вчера. Уже открыв окно, старший забирает их и ступает одной ногой на подоконник.       — Ладно, давай.       — Пока...       На пустую улицу он выходит всё через тот же задний двор и, пройдя пару метров, замечает, как из соседнего дома выходит уже пожилая женщина, держа в руках комнатную, породистую псину. Чонсон ускоряет шаг, но, на его страх, его окликивают.       — Эй, парень!       И Паку приходится остановиться. Парень выпрямляет спину и с натянутой улыбкой медленно подходит к старухе.       — Здравствуйте, что-то хотели, госпожа? — он не должен выделяться, не должен!       — Что ты делал в том доме? — противно-хриплым голосом спрашивает она, указывая свободной рукой на участок Рики и его семьи.       — Ох, я... Я возвращаюсь с ночёвки одноклассника, госпожа, — нагло врёт Чонсон, совсем не краснея.       Женщина довольно хмыкает от очередного такого обращения к ней, но, возвратив взор к тому дому, она снова становится какой-то злобной ведьмой.       — Неужели с сыном такой отвратительной особы дружат?       Пак хмурится от абсурда всей ситуации и непонимания.       — Извиняюсь, о чем вы? — теперь он и сам мрачнеет.       — А ты не знаешь? — громко удивляется старуха, — Ох, мальчик мой, ты лучше не водись с этой семейкой. Мамаша твоего одноклассника ведь блудница! Изменяет своему мужу направо и налево, мужиков домой иногда водит, потаскуха. И ведь уже, кажется, все вокруг знают это, а сам муж её ни сном, ни духом. Тоже идиот, не понимаю, что его держит.       От столь неожиданных откровений Чонсон прибывает в шоке и даже не знает, что ответить сплетнице.       — Только я тебе ничего не говорила, хорошо?       — Тогда и вы меня не видели в этом доме и на этой улице, госпожа. Не хочу... Портить свою репутацию.