Их счастливое прошлое

      Когда на твоих плечах огромная ответственность, всегда становится тяжело. А если ответственность не только за себя, но и за других, то чужую тонкую душевную организацию ты ощущаешь наравне со своей. В особенности, если это дети.       Сколько Чан себя помнил, он всегда с ярым желанием вызывался помогать, а в подростковом возрасте это желание стало только сильнее. Ему нравилось поддерживать людей в новых начинаниях, направлять их на какой-то неизведанный путь, давать опору и поддержку, даже если вскоре про него забывали. Он и не требовал, чтобы его помнили, ему было достаточно мимолётных улыбок и тёплых слов благодарности, лишь бы не думать о своих переживаниях.       Может быть именно это натолкнуло Бан Чана на путь преподавания. Может быть это его и загубило.       Начальные классы он не осмелился брать под свою ответственность, ведь несмотря на свою любовь к детям, управиться с младшими куда сложнее, чем с подростками. Старшие уже были сформировавшимися личностями, и им оставалось только передавать свои представления о мире, не деля всё на белое и чёрное.       — Господин Бан, почему же убийство это всегда плохо? — спросил вечно беспокойный ученик со своей фирменной улыбкой, которая как всегда не предвещала ничего хорошего. Глаз уже начинал дёргаться, и Чан откровенно закипал, оглядывая класс своим убийственным взглядом. Все тяжело сглотнули, но этот парень словно набрался сил для нездоровой конкуренции. И, пожалуй, только ему было простительно такое поведение.       — Ты считаешь, что кто-то может заслужить смерти? — Бан поставил вопрос иначе, чем ввёл ученика в секундный ступор. Но тот всё же запоздало кивнул.       — Определённо. Есть ведь серийные убийцы, маньяки, насильники и просто плохие люди.       — А ты, конечно же, станешь хорошим, если решишь лишить их жизни?       — Это по крайней мере обезопасит других людей.       — Для этого есть тюрьмы, — последнее, что сказал Кристофер, перед тем как поднять раскрытуб ладонь в просьбе помолчать. В висках так отчаянно гудело, что становилось не по себе. Мужчина позволил себе сесть за своё рабочее место и посмотреть на учеников уже без былого раздаржения, но с сильной усталостью и вялой улыбкой. Ученик, который минуту назад усиленно пытался настоять на своём, в итоге сдался и занял своё место. На секунду в его взгляде заскользила вина, но этого Чан уже не увидел.       Его на самом деле тоже долго терзали сомнения о виновности и невинности некоторых людей, но так ли важно об этом рассуждать? Он не склонен думать о том, что судьба сама накажет «плохих» и наградит «хороших», просто понял одну очень важную вещь. Не ему решать вопросы о том, кто должен страдать, а кто процветать. Если бы его спросили, стоит ли убить маньяка, отбывающего два пожизненных срока, то Бан бы с твёрдой решимостью ответил, что нет. Пусть мучается в угрызениях совести, если она у него осталась.       До конца урока оставалось всего пару минут, поэтому Чан начал выцарапывать мелом на зелёной доске кривые цифры. Руки предательски дрожали от странного предвкушения, потому что который день подряд в голове была невыносимая лёгкость, словно весь мусор выкинули и оставили самое важное. Уже давно в этой пустой голове появился хороший план.       Ученики, кажется, не заметили ничего, а Бан был слишком довольный, чтобы обращать внимание на что-то. Он лишь на долю секунды заметил на себе взгляд парня, который с таким отчаянием в глазах пытался извиниться за сегодняшние слова на занятии. Слов не потребовалось, и Чан лишь мотнул головой, якобы молча отпуская все грехи младшего.       Если раньше после уроков Чан занимался скопившимися документами и разбирал домашние работы учеников, то сейчас размеренно покачивал ногой, отсчитывая секунды до конца рабочего дня. Пару раз заходили коллеги и интересовались, почему же у Чана такая огромная стопка нерешённых дел на столе. Но его это уже не волновало.       Так долго он ждал, думал, предвкушал, и ровно в 17:00, когда дверь за последним учеником закрылась, он позволил себе снова улыбнуться. Скулы болели от такой нездоровой радости, а руки всё ещё не переставали трястись, когда он наспех закрывал кабинет. Сумка осталась в мягком кожаном кресле, которое ещё не успело оставить тепло его тела, а дверь даже не была заперта на ключ. Охранник проводил взглядом преподователя, который несмотря на окончание рабочего дня, поднимался по лестнице наверх. Мало ли, надо было забрать документы или решить преподовательские вопросы.       Но учитывая завалы на работе, забирать никаких документов Чан не желал. Он слишком долго отклыдвал и так любовно ждал момент, когда сможет выйти на крышу школы (которая открывалась каждый вечер для уборки, как ему удалось выяснить) и прищурить глаза от розового света заходящего солнца. План почти подошёл к логическому завершению, когда он оглядел пустую поверхность крыши.       В голове не было ничего. Совсем пусто.       Если раньше там царили переживания, усталость, боль потери, то в момент, когда горячее солнце забирало из груди прохладу, становилось спокойно, словно он обрёл ту самую свободу, про которую всегда читал в книгах.       Ещё месяц назад он сидел в очередную бессонную ночь над чужой тетрадью, пытался разобрать слишком неровный почерк и переводил заплаканный взгляд на семейную фотографию в рамке. Слишком рано из его жизни ушёл отец. Недавно ушла и мать. И это произошло так стремительно, что осознание накатывало неожиданно и волнами, и также неожиданно отпускало, словно ничего не было.       В один раз осознание пришло посреди занятия, поэтому тогда пришлось давать срочное задание ученикам и бежать в туалет сломя голову. Кто-то долго хихикал и шутил неуместные шутки про понос, но всё было в разы хуже. Чан минут десять склонялся над унитазом и пытался выплюнуть всю желчь, которая засела где-то в районе лёгких. Шатало не по детски, и он так усердно растирал лицо потными ладонями, что оно покраснело пятнами. Умываться проточной водой из раковины тоже не помогало, а слёзы лились как бешеные, оставляя мокрые полосы на щеках и подбородке, стекая на грудь.       Чан так хорошо помнил мамины и папины руки, помнил их запахи и цвета глаз. А также хорошо помнил те моменты, когда ему звонили из больниц. Это было так глупо и абсурдно, а спокойный голос с лёгкими помёхами звучал скорее как насмешка или телефонный розыгрыш. «Господин Бан, к сожалению, сегодня ночью Ваша мать не очнулась после операции. Её сердце остановилось. Мне очень жаль». Столько операций было перенесено, что очередная простая корректировка не могла значить конец. Не могла ведь!       Но как оказалось, ни через день, ни через два мама не очнулась. Они также хоронили отца всего год назад, до последнего надеясь, что он откроет глаза, мягко улыбнётся и протянет слабые руки. Вот и Чан надеялся, что матушка скажет хоть слово, когда он прошёл к её бархатному гробу. Но она молчала. Почему? Почему же она не обняла его перед рабочим днём, не заварила кофе и не приготовила обед? Почему она не похвалила его за успехи, не потрепала по кудрявой макушке и не улыбнулась своей самой тёплой улыбкой?       Бан Чан понял почему, но понял это слишком поздно — когда ему дали право попрощаться с ней на похоронах. Он подошёл и по привычке склонился, приобнимая за плечи. А кожа её была настолько ледяная, что она обжигала не хуже январского снега. Тогда Чана отшатнуло, и он, сдерживая слёзы, присоединился к толпе родных.       И вот он — довольный и до жуткого счастливый стоял на крыше, отдавая всего себя весеннему солнцу. Всё-таки он очень сильно любил весну, как бы не пытался это скрыть, и даже его ученики это знали, поэтому привыкли к частым поблажкам и хорошему настрою в это время года. Наверное поэтому он выбрал эту весну, чтобы оставить её последней в памяти, чтобы больше не было ничего лишнего.       Мужчина сделал неловкий шаг, чувствуя, как сильно ноет спина после очередного рабочего дня. Но если раньше эта боль доставляла дискомфорт и заставляла давиться обезболивающими, проклиная каждый день, засиживаясь допоздна в тренажёрных залах, то сейчас она словно ставила какую-то точку. Чан умиротворённо выдохнул, смотря, как солнце зависло над линией многоэтажных домов. Наверняка через пару часов стемнеет.       Тяжёлая дверь на крышу хлопнула, и это значило, что уборщик уже ушёл. В замке зазвенели ключи, и любой человек на месте Бана захотел бы выбраться, начал бы ломиться в дверь, звонить в телефон всем и каждому, чтобы его освободили и выпустили с прохладной вечерней крыши. Но Бан знал, что не вернётся с этой крыши сегодня. И никогда уже не вернётся.       Он переступил небольшой порожек — единственное, что отделяло его от края пропасти, — и свесил ноги. Было не страшно смотреть вниз, можно сказать, даже слегка захватывающе. Но взгляд уловил в разношёрстной толпе школьников своих учеников, и сердце на секунду сжалось, голову начали забивать сомнения: «а вдруг всё неправильно? Что же подумают дети?» Взгляд выцепил того самого паренька, а сердце облилось жгучей прохладой, как только их глаза на секунду пересеклись. Нельзя было так сильно подводить этого мальчика. Но сердце так сильно желало избавиться от боли, а мозг так долго блокировал любые логичные доводы, что сильные руки подействовали вперёд любых мыслей и оттолкнули массивное тело от края крыши в свободный полёт. Наверное, это длилось не больше секунды: как хлопок в ладоши на выступлении или стук закрывающегося окна. Но перед глазами плыло всё, и не только перед его глазами.       Ученики в последний момент спохватились, попытались подбежать, а кто-то наоборот отскакивал в страхе, в истерике, в панике. У одного лишь Чана на губах была улыбка, от которой в любой другой ситуации в животе порхали бы бабочки.       Раздался такой оглушительный хруст, а в стороны брызнули бурые капли. Многие ученики просто упали на колени, кто-то же свалился на землю, теряя сознание, и лишь единицы осмелились подбежать к ещё дышащему телу. Изо рта хлюпающим звуком выходила кровь, бурлила алым потоком и попадала в лёгкие, заставляя захлёбываться в собственных внутренностях. Чан моргал из последних сил и лишь на грани сознания увидел обеспокоенные глаза того мальчишки, который так и не смог извиниться сегодня.       Чан не очнётся. Ни через день, ни на следующей неделе, хотя его достаточно долго пытались собрать по частям. Ученики и коллеги хотели пробиться в больницу, но в операционное отделение вход строго закрыт, и смогли они увидеть его только на похоронах, куда допустили руководство школы и одного настырного парня.       Долго велось расследование, полицейские стояли почти на каждом углу школы, но не находили ничего примечательного. Единственной уликой была исписанная бумажка, найденная в кармане пиджака Чана. По данным экспертов, почерк совпадал, и это определённо была предсмертная записка, так что вариант с убийством быстро отошёл на второй план.       «Спасибо за то, что были рядом. Простите, что не смог быть рядом с вами. Я старался помогать, но кажется, помог уже везде, где мог. Сейчас вы не нуждаетесь во мне. Пора отпустить. Надеюсь, вы сможете простить меня за мой поступок. Я не хотел делать это на крыльце школы, но не думаю, что мне хватит решимости и сил уйти в другое место. Простите за это представление. Люблю тебя.»       Кому это было адресовано? Практически все понимали, что не было у Чана конкретных получателей. Скорее всего, он желал, чтобы это увидели все, кто его когда-либо окружал, особенно в последнее время. И конечно же, ни у кого не оставалось сомнений, что последние слова были адресованы одному человеку, который страдал больше всех, который готов был умереть вместе с Чаном. Все это понимали.       «Ты считаешь, что кто-то может заслужить смерти?» — прокручивался в голове вопрос, словно заевшая плёнка. Один из многих учеников сидел, уткнув свой нос в тетрадь, и вспоминал тот злополучный день и их слегка нервный диалог с учителем Баном. Они часто болтали на такие тяжёлые темы, часто поднимали спорные вопросы, вступали в дискуссии, но после смерти Чана пришлось многое переосмыслить.       «Ты считаешь, что кто-то может заслужить смерти?» — спрашивал строгий голос в голове, слегка хрипящий из-за сдерживаемых слёз.       «Определённо. Но точно не ты».