Ян Чонин
14 декабря 2022 г., 20:56
Ян Чонин был тем самым незаметным одноклассником с очень плотным графиком. До учёбы у него были тренировки по смешанным единоборствам, а сразу после уроков он уходил на занятия по фортепиано и скрипке. Его мало кто знал лично, да и видели нечасто. В классе был лишь один хороший знакомый, которого тоже не особо все знали. Единственное, что могли сказать об этих ребятах — тихие и спокойные, всегда вместе сидят и болтают в углу.
И если других такое сравнение с тенью могло бы оскорбить, то Чонину нравилось быть подальше от чужого осуждения, но в то же время иногда хотелось больше внимания к своей скромной персоне.
По мере взросления, переживания о собственной жизни отошли на задний план, а в голову начали лезть мысли о будущем следующих поколений. Парнишке очень нравилось проводить время с младшими и учить их чему-то, вкладывать в непорочные головы правильные мысли, направлять на нужный путь, но не заставлять идти по этому пути, как заставляли когда-то его. Он хотел заменить детям родителей, которых так до безумия отчаянно не хватало ему самому, дать всю ту заботу, которой сам был лишён.
Именно поэтому Чонин сделал очень отважный шаг и стал педагогом в начальных классах, чтобы быть детям не только старшим наставником, но и старшим братом.
Отношения с родителями ломали его на тысячи осколков, разбивали изнутри. Всё детство он был вынужден ходить по струнке, заниматься тем, что ему абсолютно не по душе. Единственное, что оставило связь с ненавистным прошлым — это музыка. Но если раньше занятия проводились только из жёсткого принуждения, то теперь Чонин осознал свою любовь к музыке и ощутил всю её прелесть. Он стал заниматься скрипкой ещё больше прежнего, а в его жизни появлялось всё больше новых инструментов.
Струна скрипки лопнула с мерзким скрипом, который осел эхом на дне черепной коробке. С таким же звуком тело падает с крыши. С таким же звуком рвётся на куски сердце, когда умирает близкий человек. Что же это? Обиды и боль прошлого или внезапный прилив сентиментальности? Всё это было давно, всё это застряло в его голове.
Чонин ровным шагом вступил в родной светлый кабинет, который освещался тёплыми рыжими лучами. Осеннее солнце согревало большую, но уютную комнату с низкими партами. Дети мгновенно замерли в том положении, в котором находились в последний момент. Кто-то не успел договорить фразу, кто-то не дожевал кусок бутерброда, а чья-то рука замерла под недописанным словом.
— Учитель Ян! — прокричали вразнобой высокие детские голоса, и десятки маленьких ножек создали приятный шелест по паркету. Это, наверное, единственное, что держало Чонина в жизни. Ощущение того, что он может кому-то помочь, что он действительно кому-то дорог, и что остались в этом мире люди, кто дорог ему самому.
Чонин плавным жестом руки провёл по растрёпанным макушкам и одной своей улыбкой заставил ребят сесть за свои места. Всё как всегда шло безупречно, а дети слушались каждого слова, наблюдали за каждым жестом руки и внимательно читали каждое написанное слово. Управляться так легко с детьми, пожалуй, не мог никто, кроме этого молодого педагога. А он, в свою очередь, работал с такой отдачей не только из-за безграничной любви к детям, но и из-за того, что больше никому не мог дать свою любовь.
Родители, к счастью или к сожалению, были живы, но он не чувствовал по отношению к ним абсолютно ничего. Они давно жили отдельно от сына и не лезли в его дела. Чонин очень хорошо помнил с уроков биологии, что инстинктов у людей нет, но у его отца и матери периодечески возникало желание проявить родительский инстинкт, чтобы быть похожими если не на людей, то хотя бы на животных.
Однако долго такая любовь не длилась, и обычно пары дней им хватало, чтобы потешить собственное самолюбие. А Чонин снова оставался один со скрипкой и кучей тетрадей. И было в этом даже что-то приятное, если бы не часы, которые молчат второй год. Стрелка давно не скрипит — она замерла на моменте 17:14 и 38 секунд. Обычно Чонин (как и многие люди) отбрасывал секунды, не считая их нужными, но в этом случае лишь собирал в мгновения.
В 17:36 диагностировали смерть. Но Чонин знал, что упавшее тело издало последний вздох в 17:14, а 38 секунд изо рта ещё булькала кровь, но и она словно по таймеру перестала течь. В тот момент всё вокруг показалось замедленной съёмкой, а продлить эти жалкие пару секунд хотелось жутко. Но также жутко хотелось их сократить, чтобы изломанное тело перестало страдать.
Чонин с каждым школьным звонком отбрасывал прошлые тревоги и словно бы погружался в совсем другой мир, где у него не было горестей. Начало урока всегда сопровождалось улыбкой, причём ни разу она не была фальшивой или натянутой. А дети это чувствовали слишком хорошо и отвечали взаимными довольными личиками со вздёрнутыми носиками и пухлыми румяными щёчками. Ещё не опороченные жизнью, слишком доверчивые и мягкие, как пластилин. Чонин понимал, что не мог навязать им свои убеждения, но мог придать форму, дать им повод и причину жить, помочь найти себя в этом огромном и глубоком мире, где слишком легко потеряться, если заплыть не туда.
Девочка с белыми косичками слишком задумчиво смотрела на часы и словно следила за секундной стрелкой, и это сразу привлекло внимание такого внимательного к мелочам человека, как Чонин. Он поднял уголки губ и прищурил хитро глаза, словно пытаясь прочесть мысли своей ученицы. Та мгновенно отвлеклась от нудного разглядывания часов и сонно похлопала пушистыми ресницами.
— Сегодня начнём с рисунков, никто не против? — спросил вкрадчиво преподаватель и достал толстую стопку пустых листов. Девочка с белыми косичками подпрыгнула на месте и выпрямилась, а взгляд заискрился, мгновенно прогоняя скуку с заинтересованного лица.
— Но я не умею, — протянул так недовольно мальчик с задней парты, как только мог. Он плаксиво взглянул на пустые листы, совсем не понимая, как можно делать что-то такое чудесное из пустоты белых страниц.
— Я же говорил, — начал мягко Чонин, пока лёгкой походкой проходился вдоль рядов и раздавал листки, — умеешь ты или нет, главное — показать свои чувства. У тебя же есть чувства?
Мальчик утвердительно закивал головой, но в глазах не сильно прибавилось понимания, однако загорелся большой интерес.
— Тогда давайте все нарисуем своё настроение. Как вы себя сегодня чувствуете? — вопрос определённо был риторическим, но дети начали наперебой сыпать ответами, создавая рой из мелодичных голосов. И если другим людям это могло показаться раздражающим или мешающим, Чонин пытался в этом гуле услышать каждого и наслаждался каждой секундой. Он сел за фортепиано и с нажимом стукнул по клавише. Та мягко упала, издавая громкий, но очень ровный звук ноты «соль» второй октавы. Дети тут же затихли и перевели взгляд на преподавателя. Этот жест у них считался условным обозначением тишины, и все прекрасно это понимали.
— Сыграйте нам песню, — вдруг подал голос парнишка с первой парты и поправил очки, которые, в общем-то, и так ровно сидели на его носу. Его тут же подхватили несколько голосов, а Чонин позволил себе лёгкую усмешку.
— Начинайте рисовать, а я пока спою вам песню, хорошо? — спросил мягко Чонин, на что получил очень энергичные кивки от своих учеников, но уже не увидел этого, так как всё внимание упало на клавиши. Тонкие пальцы слишком хорошо помнили расположение нот и могли произвести эту музыку даже во сне, но каждый раз в груди скапливался комок то ли страха, то ли предвкушения.
Пальцы ловко побежали по мягким клавишам, и фортепиано оживило тихий кабинет в жёлто-оранжевой окраске. Когда он погружался в музыку, то слишком отчётливо ощущал груз прошлого, но перекладывал эти чувства в игру, отдаваясь моменту. Становилось совсем не больно, лишь слегка меланхолично.
Мелодия оборвалась резким звонком, и эта дрель засела у всех в ушах противным писком. Дети суетливо заозирались, не понимая, что произошло, а обеспокоенный Чонин тут же подскочил из-за фортепиано. Учебной сигнализации быть просто не могло, а значит произошло что-то действительно серьёзное. Он жестами показал всем встать, потому что его голос не было бы слышно из-за мерзкого пищащего звука, который буквально наполнял всё пространство вокруг. Дети на удивление быстро сообразили и под чувство тревоги двинулись следом за преподавателем.
Ему надо было следить за детьми, но ему также надо было их и вести. Он растерялся, но пошёл первым. А сзади раздался оглушительный выстрел.
Девочка с белыми косичками упала, а вокруг зашумели странные голоса. Светлые волосы мгновенно окрасились багровым — пуля прилетела точно в затылок. Дети упали от страха на колени, кто-то даже свалился в обморок, а Чонин впал в секундный ступор, но тут же спохватился. Не та ситуация, в которой стоит медлить. Он приподнял руки, показывая, что безоружен, и его больно ударили дулом под лопатки, подгоняя вперёд.
— Дайте детей, — произнёс Чонин, не сдвигаясь с места. Глаза напротив прищурились в усмешке, а рот, скрытый маской, произнёс что-то нечленораздельное. Однако другие его отлично поняли.
Их загнали в огромное помещение, и только тогда Чонин отпустил маленькую девочку с уже красными косичками. Он совсем не соображал, однако понимал, что её нельзя оставлять посреди коридора, где бегают люди с автоматами и в масках. Они бы даже не заметили и топтались бы по ней, а так хотелось хотя бы на чуть-чуть запечатлеть её хрупкий образ. Оставить почти такой, какой она была ещё несколько минут назад.
Ученики обступили Чонина со всех сторон, а он судорожно вздохнул, стараясь обнять всех и сразу. Завели другую группу людей. Все жались друг к другу.
Чонину было беспокойно, и это неудивительно. Как только в зал вошёл кто-то твёрдой походкой, Ян встал перед детьми и развёл руки в стороны, словно бы это могло кого-то защитить. Внимательный взгляд незнакомца одарил Чонина дрожью, и тот не смог удержаться на ватных ногах. Преподаватель сел перед своим классом и собрал их всех в крепкие объятия, закрывая от всего злобного мира. Они даже поверили, что смогут спастись.
Человек вышел. Отчаянная надежда разбилась о звук взрыва в другом крыле школы.
Второй взрыв раздался в зале.
Чонин до последнего держал своих детей в объятиях и думал о них, думал о девочке с красными косичками и о скрипке, которая так сильно нравилась его Бан Чану.
