бестолковая любовь.

Тихая морская гладь под звездной пеленой как всегда успокаивала своей безмятежностью, пока яркий отблеск луны манил неспокойное умы к сладкому сну. Едва ли хлесткий шум волн беспокоил неспящих, а из неспящих бродил у берегов измученный абрис. – Совсем... Ох и совсем не долго длилось моё безнадежное путешествие по сему миру... – тлетворным тоном и до боли усталым голосом произнес незнакомец, отчего-то раздражённо срывая со своих запутанных волос фенечек – очень красивый, испестренный разными узорами всех-всех цветов, вышитый, видно, собственной рукой из простых ниток, – куда-то в сторону заросших кустов. Незнакомый силуэт шел по ровным тропинкам, волоча за собой ноги и тяжелый чемодан, а за пазухой же тёрлась старая гитара, одна из струн которой бесстыдно торчала. Ветер гудел, пронося свежий бриз мимо темной фигуры, и вместе с тем, как кружилась редкая листва над деревьями спящего леса, плохим мыслям тоже было куда улетучиться: потеряться в этой родной и спокойной ночи, где-то там, меж ветвями березы. И вдруг в волнительной тишине раздался громкий скрип деревянных ступеней – встреча с короедами для них была неизбежной и вполне ожидаемой, что в чужой голове даже мысль не промелькнула сменить эти нечастые пару ступенек на более новые и залакированные ступени. Вой ветра исчез, как только хлипкая дверь со звонким стуком захлопнулась, оставив за собой только противный до скрежета зубов скрип несмазанных петель. Едва ли нога ступила в порог дома уверенным шагом, как тут же широкий кожаный чемодан быстро проехал к центру гостиной, оставляя за собой чистую полосу без пыли. От такого действия был спровоцирован кашель и дальнейшее шмыгание носом. – Подзапустил я дом-то... – как-то уж слишком бесстрастно произнес монотонный голос, скатываясь со стены на корточки, а с корточек и вовсе на пыльный и грязный, обросший мхом, пол. Большие ладони припали к лицу и пальцы сердобольно почесали глаза: то ли для ясности, то ли для предотвращения пущих эмоций. Шелест листвы, что доносился у приоткрытого окна, – кое так же не могло похвастаться новизной, – невольно влек прикрыть тяжелые веки, а ноющие кости так и напоминали о дальней дороге.

***

Ночь, освященная лишь одним ликом луны, заставляла думать, что произошедшее сегодня –вовсе не реально. Простая иллюзия, написанная его мозгом под очередным псилоцином. Однако, к его пребольшому сожалению, всё это происходило наяву, и больная, как будто бы набитая свинцом, голова только подтвердила эту гипотезу. Ноющие кости дали о себе знать с большей силой из-за вполне очевидной позы для сна – хотелось попросту оторвать с себя позвоночник. – Н-да-а... Старею. – саркастично отметил молодой человек, кое-как поднявшись с пола. Прояснив голову и потеря заспанные глаза, тот выпученными глазами уставился на деревянные щепки перед своими ногами и потёр глаза ещё раз, как бы убедиться – не спит ли он ещё. До сих пор жизнь играла с ним злую шутку, бесцеремонно снимая завесу нелепой фантасмагории, демонстрируя вполне себе ощутимую реальность. Щепки принадлежали разбитой вдребезги когда-то любимой гитары. «До чего же неоднозначная эта пора – зрелость», думал молодой человек, держа в руках сломанную гитару и растерзанное до самых ниток пончо; а под его ногами лежала уже бесхозная голубиная лапка. – Зря я дал волю эмоциям... Хорошее ведь пончо было. – будто бы игнорируя всю свою память, связанную с гитарой, все свои старания, вложенные в неё, прошептал он. Аккуратно – по крайней мере так кому-то казалось – отложив гитару, или то, что от неё осталось, к стене, тот выглянул на веранду. Уж что-что, а дни спозаранку на этой поляне всегда радовали глаз. Прямо-таки хотелось всё бросить и часами напролет лежать на мягкой, но все-таки чуть колющей, траве, беззаботно глядя на голубое небо, окрашенное редкими облаками. Вкусив свежий воздух, тот хотел было продолжить свое несчастное уединение, в котором он находил покой, как вдруг его окликнули – причём довольно-таки хамски. – Эй там! А ну стоять-с! – звонкий женский голос рокотом прошелся по идилличной тишине поляны. Попытавшись вглядеться в загадочную фигуру незнакомки, что назло стояла перед лучами солнца, от чего попросту больно было не то, что всмотреться, –банально выглянуть меж тонких пальцев! Но кое-что подметить ему удалось – передвигалась она крайне странным образом. – Кто такой? Не из местных ли? Приезжий, получается? Городско-ой. Я вот в городе тоже была, и тоже ходила в каком-то непонятном тряпье, ха-ха! – особа пару раз осмотрела его лицо, а затем даже пощупала, будто бы не веря своим глазам, а между тем нарушая личные границы. Однако, казалось, что в её понятиях чего-то такого и вовсе не было... – Ну? Чего молчим-то в тряпочку-с? Али ты из неговорящих? Или ещё с какими-то странностями? Ничего-ничего, моя прабабка-то всё в свое время могла разработать. Её лекарства и твою проблему решат! – от такой подвижности у него невольно закружилась голова, а ноги стали ватными. Следующее мгновенье он не помнил, разве что тёмная дымка, вдруг затуманившая его разум, заставила беспощадно пасть.

***

Пред глазами опрометью проносилась память о прошедших днях: где-то хорошая, которую хотелось вспоминать и пережить ещё хоть один раз, где-то прескверная, которую хотелось поскорее бы забыть, как страшный сон. Разноцветные силуэты смутно проходили мимо него, он отчетливо слышал приятные песнопения у костра и звонкий смех. Но они постепенно начали сменяться белым шумом, спровоцировавший не менее приятное пение народной артистки, с характерными помехами доносившееся из старого радиоприёмника. Голова снова начала проясняться и теперь уже пронеслась память о сегодняшнем дне. Он точно кого-то видел. – Ничего-ничего! Кого только не спасала холодная тряпка на лбу! А ты, видимо, от недомогания в обморок-то упал... Поди не ел ничего, а оно и видно, хо-хо! – было неясно с кем разговаривал женский голос, но она была уверена, что он слышит его, и была права. – Очнулся! – Очнулся... – Заговорил! – как сова она каждый раз вздрагивала и вздымала голову к верху. Затем же она, сощурив глаза, вгляделась в тряпку, и начала задумываться о чудесных свойствах этого предмета: и немого заставит заговорить, и глухой станет слышать? Дела. – Заговорил?.. Так стоп! – только он закончил повторять за ней, как резко приподнялся с дивана и стал лихорадочно осматриваться, – Где это я? А ты кто такая? И что ты делала у моего дома?! – Хо-хо, какие мы важные стали, не зря говорят, первое, что сделает слепой – бросит палку, которая ему помогала! – переменившись в лице, особа успела подбочениться и недобро посмотреть на своего гостя. – Во-первых, "палка" для слепого – это трость! Во-вторых, вопросы остаются! И в-третьих! А-а... Пожалуй, я остановлюсь на двух аспектах! – все ещё сидя на диване, требовательно перечислил он, хмуро смотря на девушку. – Трость, хо-хо, поглядите на него! Из грамотных оказался. Из "умноговорящих"! У меня дома ты – мне ежели бросать тебя было у порога заброшенного дома? Так бы и сказал, хо-хо! А сама я Соней буду, но для тебя Софья Марковна! И ничего я не делала у... Твоего дома?! Так эта развалина – твой домишко? Неудивительно... – она хмыкнула и многозначительно оглядела его. – Что ты сказала?! – прицепился он к последним словам особы, а затем как-то смягчился от осознания того, что незнакомка его – здорового мужика ростом в шесть футов – самолично приволокла и позаботилась о нем, и для пущей убедительности он прошклял в кулак, – То есть... Вы принесли меня сюда сами?.. – А с кем же ещё? Не со святыми же духом, в самом деле, хо-хо. К странным повадкам, у себя в голове тот добавил и не самый лучший юмор. – Полагаю, мне стоит отблагодарить вас... За немедленное вмешательство и заботу обо мне. – свесив длинные ноги у пола, тот уверенно встал перед сидящей девушкой, и низко покланялся, но тут же вспомнил, что до сих пор бессилен, от чего и подкосился. – Будет тебе-с! Совсем, что ли, с головой не дружишь?! Вы, городские, все такие! – успев его поймать, особа силой уложила его обратно. – Я не городской... Я местный...

***

– Ты давай-давай... Ешь медленнее... – боязливо предупредила та. В ее глазах пропала строптивость, а появилась какая-то неловкость и даже... Стыд. – Это, наверное, самый вкусный борщ, который я когда-либо пил. – без вранья оценил тот, уставившись на всплывший кусок картошку на красной поверхности, что на свету люстры переливалась розоватым оттенком. – Будет тебе-с... Ты, наверное, и еду-то нормальную не ел по меньшей мере несколько дней. На тебя посмотреть, так слезы наворачиваются – кожа да кости. Спортом, видать, никогда не занимался, хо-хо! Молчание прервал внезапный звон настенных часов, что пробили полуденное время. – Ох ты ж! А время-то! Время! Я с тобой все свои утренние дела сделать запамятовала! – опомнилась девушка, рассеянно передвигаясь по комнате в поисках чего-то, а затем вдруг затараторила: – Какие же это теперь водные процедуры в это время, хо-хо... – Тогда...Видимо, мне стоит откланяться, пока еще чье-нибудь время не отнял, – аккуратно отложив ложку, мужчина поднялся со стола и прошел к двери, – и спасибо за столь радушный приём и оказанное гостеприимство...Софья Марковна. Сам я Климентий, можно без отчества. Он протянул свою большую и изящную длань, а та своей уверенной ладонью схватила протянутую руку, резво встряхнув её. – Очень приятно-с, – она сделала паузу, но тут же добавила, – Климентий.