бестолковая любовь.

Этим вечером предстояла серьезная генеральная уборка, когда пыль лезла со всех щелей старого дома. Казалось даже, сам дом принял живую форму, вертясь туда-сюда. Перестановка била ключом и уже к середине ночи вся застарелая и сломанная мебель была вынесена из дому, а мебель в более приличном состоянии осталась стоять на месте – только где-то надо было подкрасить, а где-то что-то заменить. Старый дедушкин ковёр был вынесен на улицу и застоявшаяся на ней пыль была выбита плетью. Полы вымыты до блеска, со стен снята вся обросшая за эти годы паутина, а улей, нагло сплетенный прямо над окном, был сорван мусорным пакетом и выброшен в горку со старыми вещами. Новая лампочка приятно освещала комнату теплым светом и отлично контрастировала с глубокой ночью за окном. С глубокой и довольно холодной, от чего даже бросало в некую дрожь. Побродив пару раз у камина с утонченной гравюрой – всё в этом доме было сделано с точки зрения искусного архитектора, коим и являлся его дед, Климент подолгу рассматривал высеченные узоры на камне, а затем всё-таки решил развести огонь, для подпитки закинув пару газетных статей, которых он нашел на старом комоде. Что-то такое манящее было в разглядывании танцующих искр шалящего огня, что заставило молодого человека вновь погрузиться в свои мысли. Он часто боялся так – оставаться наедине лишь с самим собой, со своими думами, не разделяя их ни с кем. Выведя таки самого себя из этого эфемерного транса, чтобы не впасть в это задумчивое состояние надолго, Климент выбежал на улицу и схватил части сломанной гитары лишь для того, чтобы швырнуть её в пекло. Огонь не сразу, но стал нарастать в размерах, засияв сильней, медленно пожирая несчастную гитару, оставляя внутри себя лишь обугленные куски. Было тепло. Однако тепло это не доходило до одинокого сердца. Хоть свои мысли он зачастую не мог с кем-то разделить, но Климент не считал, что всё держит и копит в себе, ведь записывал все произошедшие события он в дневнике. Дневник был толстый, прямо-таки увесистый. И в этот раз разворот в дневнике он посвятил своему возвращению на ромашковую поляну и даже уделил страницу своей новой знакомой, но не много – пару слов хватило. Так он и заснул, раскинув руки на столе и уткнувшись щекой о шершавую поверхность пергаментной бумаги дневника. На утро его, как и вчера, сопровождала боль в районе спины и поясницы. Не было бы и дня, когда Софья не вставала спозаранку, чтобы к обеду принести корзину грибов, малины или ежевики. Утренняя прогулка по лесу не была исключением. Но на это раз что-то сподвигло её продвинуться ближе к берегу: может, просто прогуляться по тёплому песку или же... От пристального наблюдения за горизонтом прервал свистящий ветер, намекающий на то, что диковинки сами себя не соберут и тут же продолжила свои поиски. Корзина уже наполовину была набита свежей малиной и потянувшись к очередной ягоде, девушка заприметила странный аксессуар, застрявший прямо на запутанных ветвях кустарника. Это был фенек. – Ух ты ж, хо-хо... Совсем ведь новая вещь! Кто, интересно, додумался оставить её здесь... – пару раз оглянувшись и посмотрев то на лево, то на право, та ехидно посмеялась и засунула фенек в корзину. – Ничья, ничья, тогда моя. Солнце всё садилось, освещая небо приятным оттенком оранжево-розовой пелены. Весь пол в доме Климентия был устилан газетной бумагой, а всё для того, чтобы меньше возиться с краской, что ненароком могла попасть на пол – и отстирывай потом по несколько часов. Красил, а точнее, перекрашивал, молодой человек сохранившуюся мебель. Например, вот, ему оставалось докрасить и залачить бабушкино пианино, доставшееся в наследство. Он дорожил им и поэтому бережливо, как бы боясь как-то напортачить, малевал краской поверхность пианино. И всё же рука его, как назло, дрогнула, оставляя после себя линию, проходящую не там, где стоило закрашивать, когда раздался стук в дверь. – Открывай, сосед! С гостиницем пришла-с! – всё продолжала неуемно стучать та в дверь, да кажется, что даже начала стучаться ногой – бескультурье. – Что такое?! – проворчал он и в довольно неудобной позе попытался выбраться из зоны красок и щёток, дабы открыть незваной гостье дверь. – Ой, хо-хо! Чего это ты весь испачканный? Не мылся со вчерашнего дня, что ли? Хо-хо! – начала отмечать та, будто забыв, для чего явилась, но потом вспомнила и продолжила: – Ой! А у меня гостинец для тебя, вот-с! Бери, бери, сама сварила! Свежее, домашнее. – выудила та из-за пазухи немаленькую банку малинового вранья. Климентий опешил и даже потерял дар речи. – Ну? Берешь, али себе оставляю? – хитро она отвела банку к себе. – А-а... Нет. То есть, да. Большое... Спасибо. – как-то неуверенно и отчужденно отблагодарил тот и тут же шире отворил дверь. – Заходи! – Нету времени, дорогой, совсем нету времени у меня! Я только отдать хотела, и дальше по делам, хо-хо! Ну-с, бывай! – рассеянно передала та банку, едва ли не выронив. «Кто ж дает гостинец и не заходит в гости... » – проговорил он недоуменно про себя, но в прощание бросил тихое «До свиданья». Откупорив банку, Климент сразу взялся есть варенье. Как только первая ложка сладости была смачно привкушена, в подозрении о своей съедобности, мужчина неподдельно удивился, что даже банку от себя отвёл. – В-вкусно... – недоверчиво сказал тот в пустоту и принялся опустошать банку, но на многое его, увы, не хватило. Что-то приятное украсило его тяжелый вечер, от чего он охотнее принялся красить шкаф. В этот раз спал он спокойно, на своём кресле. И снился ему сон, одареннный домашним уютом – тем, что он давно забыл, как только захотел посвятить свою жизнь извечным путешествиям, но, видимо, его возвращение поспособствовало этому; а может, и не только возвращение.