В плену чужих мечтаний

Успех — штука коварная. Он создаёт иллюзию неуязвимости, как лёд на весенней реке: кажется толстым и надёжным, пока под ним не зашумит тёмная, неудержимая вода. NIZI-DANCE были на пике. Их выступление на университетском фестивале взорвало соцсети. Рики, с его яростью, вывернутой наружу в каждом движении, стал моментальной иконой для тысяч подростков. Запросы на выступления сыпались как из рога изобилия. В их гостиничном номере царила атмосфера лихорадочного, взвинченного веселья. Конон, отвечая на звонки и письма, едва успевала всё фиксировать. Даже её обычно спокойное лицо светилось от возбуждения. Именно в этот момент, на гребне волны, Рики решил нанести удар. Это не было импульсивным решением. Это был холодный, выверенный выпад. Поздно вечером, когда адреналин от успеха ещё плясал в крови, он взял свой телефон, зашёл в закрытый аккаунт, куда выкладывал сырые, необработанные мысли и наброски. Он снял короткое, тридцатисекундное видео. Не танец. Просто он сам, сидя на полу в номере, спиной к окну с видом на ночной Сеул. Лицо было серьёзным, почти суровым. — Когда успех строится на молчании, он становится соучастником, — начал он на ломаном, но страстном корейском. — Здесь, в этом городе, есть красота. Но под ней — шрамы. Шрамы от машин, которые жрут землю и людей, а потом прикрываются стеклом и сталью. Мы танцуем, чтобы чувствовать. А что чувствуют те, кого заставляют молчать? Чьи голоса тонут в шуме денег? Он не назвал имён. Не указал компаний. Но хештеги были красноречивы: #тишинастоитдорого #гдеправда #экологиянедляотчётов #кристальнаяложь. Последний хештег был тонким, почти незаметным намёком, но для тех, кто в теме, — криком. Он выложил видео. И пошёл спать, с чувством глубокого, почти праведного удовлетворения. Обратная тяга пришла не на следующий день. Она пришла ровно через шесть часов. Первым звонком был менеджер крупного музыкального фестиваля «Seoul Sonic», на котором NIZI-DANCE должны были выступать через месяц как одна из главных разогревающих групп. — Извините, ребята, — голос в трубке звучал неестественно бодро. — В связи с изменением концепции фестиваля и… э-э-э… пересмотром графика выступлений, мы вынуждены пересмотреть наши договорённости. Контракт, к сожалению, аннулируется. Компенсация, согласно пункту 7b, уже переведена. Всего доброго! Конон, только что проснувшаяся, замерла с телефоном у уха. Прежде чем она успела что-то ответить, раздался второй звонок. От бренда спортивной одежды, с которым они вели переговоры о рекламной кампании. — Нам поступила информация о… несоответствии имиджа вашей группы нашим корпоративным ценностям устойчивого развития, — вежливо, но холодно сообщил представитель. — Мы приостанавливаем переговоры. Желаем успехов. Третий звонок. Четвёртый. Пятый. В течение двух часов рухнуло всё, что они строили месяцами: выступления, коллаборации, переговоры о записи саундтрека. Все ссылались на «изменение планов» или «несоответствие ценностям». Никаких прямых обвинений. Только вежливые, безличные голоса, произносящие корпоративные эвфемизмы, за которыми стоял один и тот же призрак — призрак «Кристал». Но самое страшное пришло не по телефону. Оно пришло из цифровых джунглей. На их страницы в соцсетях обрушился шквал. Не обычный хейт завистливых неудачников, а слаженная, методичная атака. Сотни аккаунтов-ботов, созданных вчера-позавчера, начали забрасывать их посты одинаковыми комментариями: «Японцы учат нас морали? Смешно!», «Танцуйте лучше, а в политику не лезьте», «Спонсоры вас правильно кинули — болтуны», «Возвращайтесь в свой Токио, если тут так плохо». Комментарии были тупыми, злобными, но их было много. Очень много. Они тонули в этом потоке цифрового яда. Настоящие фанаты пытались защищаться, но их голоса терялись в какофонии. Конон, бледная как полотно, пыталась модерировать, блокировать, но это было как пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Её пальцы дрожали над клавиатурой. Именно в этот момент, когда комната наполнилась гнетущей тишиной, прерываемой лишь уведомлениями о новых падениях рейтингов и оскорбительных комментариях, в дверь постучали. Не громко. Вежливо. Конон, машинально поправив халат, открыла. На пороге стояли двое мужчин в безупречных, но неброских костюмах. Их лица были вежливыми, улыбки — профессиональными. — Госпожа Нишимура? — спросил один из них, слегка склонив голову. — Мы представляем интересы «Альянса культурного обмена Азии». Можем ли мы поговорить на минуту? Они вошли, даже не дожидаясь прямого приглашения. Уселись на диван. Предложили Конон присесть. Всё было чинно, благопристойно. — Мы с огромным интересом наблюдаем за успехом вашей группы, — начал второй мужчина. — Талант, энергия — потрясающие. Настоящий мост между нашими культурами. — Однако, — мягко вставил первый, — иногда даже самый прочный мост может пострадать от… неосторожных вибраций. Ваш брат, талантливый юноша, позволил себе некоторые… резкие высказывания в публичном поле. Это, к сожалению, может быть неверно истолковано. Может создать ненужное напряжение. Испортить ту прекрасную атмосферу, которую вы создали. Они не угрожали. Они констатировали. Их слова были обёрнуты в шёлк, но внутри чувствовалась сталь. — Мы хотели бы передать вам дружеский совет, — продолжил второй. — Сосредоточьтесь на искусстве. На танце. На том, что у вас получается блестяще. Не стоит смешивать чистые воды творчества с мутными потоками… местных проблем. Это не ваша война. Зачем рисковать всем, что вы построили? Ради каких-то слухов? Ради чужих счётов? Они встали, оставив на столе две визитки с логотипом «Альянса», который выглядел так, словно был нарисован вчера. — Подумайте об этом. Ради вашего же будущего. Прекрасного, светлого будущего. Они ушли так же тихо, как и появились, оставив после себя запах дорогого парфюма и леденящий страх. Конон застыла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Весь её мир — выстроенный на дисциплине, планировании, осторожной дипломатии, — рухнул за одно утро. И виновник всего этого сейчас спал за стенкой, сметённый усталостью после своего «подвига». Она не выдержала. Она ворвалась в его комнату, где Рики, наконец, просыпался, потягиваясь на кровати. —Ты с ума сошёл? — её голос, обычно такой ровный, сорвался на высокую, визгливую ноту. — Ты совсем одурел?! Рики сел, протерев глаза, ошарашенный. —Конон? Что… —«Что»? — она закричала, и слёзы, которые она сдерживала всё утро, хлынули ручьём. — Я тебе покажу «что»! — Она швырнула в него свой планшет. — Смотри! Смотри, что ты наделал! Рики поймал планшет, скользнул взглядом по экрану — бесконечные потоки хейта, уведомления об отменённых контрактах. Его лицо сначала отразило недоумение, потом — понимание, и наконец — упрямую ярость. —И что? Подумаешь, какая-то мразь в сети пишет. Им заплатили! Это же очевидно! — Очевидно? — Конон захохотала, и этот звук был полон истерики. — Очевидно, что мы потеряли «Seoul Sonic»! Очевидно, что от нас отвернулись все спонсоры! Очевидно, что сюда только что приходили два кретина в костюмах и намекнули, что если мы не заткнёмся, нас депортируют как нежелательных мигрантов, нарушающих культурный обмен! Это твоя очевидность? Она подошла к нему вплотную, трясясь от гнева и отчаяния. —Мы год строили это! Год, Рики! Я вела переговоры, я пробивала каждую дверь, я не спала ночами, чтобы у нас была платформа! Чтобы у нас был голос! А ты… ты взял и разнёс всё в щепки одним дурацким видео! Ради чего? Ради какого-то призрака правды, которую мы всё равно не докажем? Рики вскочил с кровати, его глаза загорелись. — Ради правды, которая убивает людей, Конон! Ради того старика, который гниёт заживо! Ради Джиуна! Ради отца, который струсил и сбежал! Это не призрак! Это реальность! — Наша реальность — это танцы! — огрызнулась она. — Это сцена, это музыка, это люди, которые верят в нас! А ты променял всё это на… на крестовый поход, в котором мы всё равно проиграем! Ты думал, что, если громко крикнешь, система испугается? Она не боится, Рики! Она просто отправляет своих клерков, чтобы они заткнули тебе рот! И заодно — и мне! — Значит, надо кричать ещё громче! — заорал он. — Пока они не услышат! —Они никогда не услышат! Они задавят! Они уже давят! — она схватила его за плечи, тряся. — Ты хочешь, чтобы мы кончили как Джун? Размазанными по асфальту? Ты хочешь, чтобы меня депортировали? Чтобы мы вернулись в Токио ни с чем, с клеймом скандалистов? — Лучше быть скандалистом с чистой совестью, чем успешной продажной куклой, как наш отец! — выпалил Рики, и эти слова повисли в воздухе, отравленные, как тот жёлтый порошок. Конон отшатнулась, будто её ударили. Её лицо исказилось от боли. —Ты… ты сравниваешь меня с ним? Со… с тем, кто сбежал? Я всё для тебя делала! Я всегда была с тобой! Я защищала тебя! —Ты не защищала! Ты сдерживала! — кричал Рики, не в силах остановиться. Годы накопленной боли, гнева на отца, разочарования, страха — всё вырвалось наружу и обрушилось на единственного близкого человека. — Ты хотела, чтобы мы были милыми, удобными, коммерчески успешными! Чтобы мы не раскачивали лодку! Как и Ты ничем от него не отличаешься! Молчание, наступившее после этих слов, было оглушительным. Конон смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными неподдельного ужаса и предательства. Слёзы текли по её щекам беззвучно. Потом она медленно, очень медленно повернулась и вышла из комнаты. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Рики остался один, стоя посреди комнаты, сжав кулаки. Адреналин отступил, оставив после себя горькую, тошнотворную пустоту и леденящее осознание того, что он только что сделал. Он рухнул на кровать, схватившись за голову. За стенами доносился приглушённый звук её рыданий.

***

Сону узнал обо всём от Юри, которая, в свою очередь, получила паническое сообщение от Конон. Вместе они примчались в гостиницу, застав сцену полного разгрома. Конон, с красными, опухшими глазами, сидела на полу в гостиной, обняв колени. Вокруг валялись вещи, выброшенные из шкафа в порыве ярости и отчаяния. Рики нигде не было видно. — Конон, — тихо сказала Юри, опускаясь рядом с ней на пол. — Что случилось? Конон рассказала всё. Про отмены. Про хейт. Про визит «Альянса». Про ссору. Её голос был монотонным, опустошённым. Когда она добралась до слов Рики о том, что она ничем не отличается от отца, её голос снова прервался. — Он… он ненавидит его. И теперь ненавидит меня, — прошептала она. — Всё, что мы строили… всё, ради чего я… Я просто хотела защитить его. Защитить нас. Разве это преступление? Сону чувствовал себя виноватым. Именно его расследование, его союз с Рики, привёл к этому взрыву. Он подошёл к окну, глядя на город, который внезапно показался ему огромной, бездушной ловушкой. — Он не ненавидит тебя, — сказал он, не оборачиваясь. — Он ненавидит систему, которая сломала его отца и теперь душит его. И он видит её когти везде. Даже в твоей заботе. Это несправедливо. Но это от боли. — Где он? — спросила Юри. — Ушёл, — безразлично ответила Конон. — Сказал, что ему нужно воздуху. Бросил телефон здесь. — Она кивнула на аппарат, валявшийся на столе. Сону вздохнул. Он достал свой телефон. Ещё одно сообщение от Джеюна: «Сонхун-хён опять пропал. Не на катке. Не отвечает. Чувствую, что-то не то.» Всё рушилось. Их хрупкий альянс трещал по швам под первым же серьёзным давлением. Система делала то, что умеет лучше всего: разделяла и властвовала. Она натравила Рики на сестру. Она изолировала Сонхуна. Она пыталась раздавить их поодиночке. Юри обняла Конон, тихо что-то говоря ей на ухо. Сону отошёл в сторону и написал Рики в мессенджер, зная, что тот, возможно, не прочтёт:

«Где бы ты ни был, знай: они этого и хотели. Расколоть нас. Заставить сомневаться друг в друге. Не дай им этого. Мы сильнее, когда вместе. Вернись. Мы найдём выход.»

Ответа не было. Только статус «доставлено». Он посмотрел на двух девушек на полу. На разгромленную комнату. На визитки «Альянса», лежащие на столе, как трофеи победителя. Гнев, тихий и холодный, начал подниматься в нём, вытесняя чувство вины и беспомощности. Они ошиблись. Они думали, что имеют дело с группой талантливых, но наивных детей. Они не учли одного: что у этих «детей» за спиной уже были свои трагедии, своя потеря, своя ярость. И что теперь они были не просто танцорами и студентами. Они были ранеными зверями, загнанными в угол. А раненый зверь — самое опасное существо на свете. — Конон, — твёрдо сказал Сону. — Собери всё, что у тебя есть по этим отменам. Скриншоты, письма, записи разговоров, если есть. Всё. Юри, свяжись с Йеной. Скажи, что нам нужна новая ветка на карте. «Методы подавления: экономическое давление, травля в сети, псевдокультурный шантаж». Мы включим и это. Мы превратим их атаку в наше оружие. Пусть видят, как работает машина в реальном времени. Конон медленно подняла на него глаза. — Зачем? Всё равно уже всё кончено. — Ничего не кончено, — отрезал Сону. Его голос звучал с новой, стальной интонацией. — Это только начало. Они показали свои карты. Теперь наша очередь. Рики был прав в одном — нужно кричать громче. Но не в пустоту. Кричать, подкрепляя каждый звук фактами, документами, свидетельствами. И кричать хором. Вместе. Он подошёл, протянул ей руку. — Вставай. Ты сильнее, чем думаешь. И он нуждается в тебе. Сейчас больше, чем когда-либо. Но сначала нам нужно собрать наши силы. Всех. Конон колебалась, потом взяла его руку и позволила помочь себе подняться. В её глазах, помимо боли, мелькнула слабая искра — не надежды, ещё нет, но желания бороться. Хотя бы из чувства противоречия. Хотя бы чтобы доказать брату, что он был не прав. Чтобы доказать системе, что её нельзя сломать так легко. Юри уже набирала номер Йены. Сону же посмотрел на экран своего телефона. Никаких вестей от Рики. Никаких вестей от Сонхуна. Где-то в этом холодном, огромном городе двое самых ранимых и самых яростных участников этой войны были теперь в одиночестве, отрезаны от своих. И от этого зависело всё. Сону распахнул окно в комнате. После вынужденного тихого переезда теперь всё ощущалось совсем иначе. Вечерний ветер был резким. Он смотрел на огни Сеула и думал не о системе, а о людях. О Сонхуне, запертом в своём пентхаусе. О Рики, бродящем по улицам с разбитым сердцем и жгучей яростью. О том, что самая страшная машина — не та, что отравляет землю, а та, что отравляет души, заставляя близких ранить друг друга. И он поклялся себе, что разобьёт и ту, и другую. Не знал как. Но знал, что должен. И первый шаг — найти их. Обоих. Прежде чем тьма, которую сеет «Кристал», поглотит их окончательно.