В плену чужих мечтаний

Тишина в доме после отъезда Юри и Конон была иной. Не пустой, а густой, наэлектризованной невысказанным. Он сидел за столом, глядя на распечатанные документы с флешки Сонхуна, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в призрачные тени отравленной пыли и сломанных судеб. Его собственные слова Юри эхом отдавались в голове: «Мы превратим их атаку в наше оружие». Слова звучали уверенно, почти героически. Но внутри всё было иначе. Была тяжёлая, липкая усталость, поселившаяся в костях. Была горечь оттого, что его попытка докопаться до правды принесла первыми плодами не справедливость, а боль — для Рики и Конон, для их мечты. И было другое, более глубокое и старое чувство — ощущение фундаментальной лжи, на которой держалась его собственная жизнь вот уже целый год. Он поднял взгляд и увидел на холодильнике ту самую фотографию: он, Сонэ и мать. Мать тогда улыбалась. По-настоящему. До Лондона. До тишины. До вранья. Звонок в дверь прозвучал как выстрел в этой тишине. Резкий, настойчивый. Не Юри — она бы написала. Не Джеюн — тот бы позвонил заранее. Сону медленно поднялся, сердце ёкнув от неясного предчувствия. Он посмотрел в глазок. На пороге стояла Кан Мисо, его мать. Она не выглядела как обычно — собранной, отстранённой, погружённой в дела. Её строгий деловой костюм был слегка помят, на лице, обычно безупречно покрытом тонким слоем макияжа, читалась усталость, а в глазах, таких похожих на его собственные, горел тревожный, лихорадочный огонь. Сону открыл. Они молча смотрели друг на друга секунду, будто два незнакомца, встретившиеся на нейтральной территории. — Можно войти? — голос матери был хрипловатым, как будто она давно не говорила. Он кивнул, отступая в сторону. Она прошла в гостиную, её взгляд скользнул по незаправленной кровати, по столу, заваленному бумагами, по гитаре в углу. Она не стала садиться, стоя посреди комнаты, скрестив руки на груди, будто для защиты. — Ты не приходил ужинать, — начала она, и это прозвучало как абсурдное обвинение в свете всего, что происходило. — Я звонила. Ты не брал трубку. — Я был… занят, — глухо ответил Сону, оставаясь у двери. — Занят, — повторила она, и в её голосе прозвучала знакомая, раздражающая нота — нота человека, который привык, что его «занятость» важнее. Но тут же эта нота дрогнула. — Сону, что с тобой происходит? Ты… ты не спал. Ты выглядишь… Я слышала разговоры. Он нахмурился. — Какие разговоры? — О твоём проекте. О твоих… новых знакомствах. Пак Сонхун. Его отец — очень влиятельный человек, Сону. Очень опасный человек, если на него обратить неверное внимание, — она сделала шаг вперёд, и теперь в её глазах читался уже не просто упрёк, а страх. Настоящий, животный страх. — Я не могу допустить, чтобы ты… ввязывался во что-то. Ты должен сосредоточиться на учёбе. На будущем. На том, что… — На том, что «благо семьи»? — перебил её Сону, и его собственный голос прозвучал резко, с непривычной для него самого горечью. — Как и Сонэ должна была сосредоточиться на «благе семьи»? На своей «успешной» учёбе в Лондоне? И где она теперь, мама? Где моя сестра? Эффект был мгновенным, как удар ножом. Кан Мисо отшатнулась, будто её физически толкнули. Цвет стремительно сбежал с её лица, оставив пепельную бледность. Её руки разомкнулись и беспомощно опустились вдоль тела. — Что… что ты говоришь? — прошептала она. —Я говорю о правде, — сказал Сону, и плотина, сдерживавшая год боли, гнева и недоумения, прорвалась. Слова хлынули наружу, горячие и неконтролируемые. — О правде, которую ты от меня скрывала целый год! Я видел письмо, мама! Из больницы Святого Луки! О «пациентке Ким Сонэ»! О её «лечащем враче Нишимуре»! Она не пропала! Она в коме! Почему ты мне солгала? Почему ты делала вид, что она просто не выходит на связь? Почему? Последнее слово сорвалось на крик. Он стоял, трясясь, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но отказываясь им позволить выйти. Его мать смотрела на него, и её лицо было маской ужаса и стыда. В её глазах что-то надломилось. — Ты… не должен был узнать… — выдохнула она, и её голос был тонким, надтреснутым, как старый фарфор. — Я хотела… защитить тебя. — Защитить? — захохотал Сону, и этот смех был ужасен. — От чего? От правды? От того, что моя сестра, самый близкий мне человек, уже год лежит, не двигаясь, где-то за тысячи километров, а я тут жил, строил планы, злился на неё за молчание? Ты защитила меня от реальности, мама! И оставила в одиночестве с этой ложью! — Не кричи на меня, — слабо сказала она, но это был уже не приказ, а мольба. Слёзы, наконец, прорвались и потекли по её щекам, смывая слой пудры и обнажая измождённое, постаревшее лицо. — Ты не понимаешь… ты не представляешь… Когда пришло известие… авария… Джей… её парень погиб на месте…Вроде бы… А она… они сказали, шансов почти нет. Что если и выживет, то… овощем. Я летала туда, я видела её… видела эти трубки, эти аппараты… — она закрыла лицо руками, её плечи затряслись. — Я не могла… я не могла признать это. Признать, что моя девочка… что она… Если бы я признала, я бы сломалась. Совсем. А кто бы тогда тянул всё? Фирму? Долги по лечению? Тебя? Твоему отцу ведь совсем на это всё равно. Она опустила руки, и Сону впервые увидел свою мать не как железную леди, не как источник давления и разочарования, а как сломленную, отчаявшуюся женщину, державшуюся из последних сил. — Самые дорогие клиники, лучшие врачи… доктор Нишимура… он один из немногих, кто давал хоть какую-то надежду. Но это стоило… это стоит целое состояние. Я продала её мастерскую, Сону. Ту, о которой она мечтала. Продала, чтобы оплачивать каждый день её пребывания там. Я работаю как проклятая, чтобы хватало. А тебе… — её голос сорвался, — тебе нужно было закончить школу. Поступить. Иметь будущее. Как я могла взвалить на тебя ещё и это? Эту… безнадёжность? Эта ложь… это была не ложь тебе. Это была ложь самой себе. Чтобы самой не сойти с ума. Она медленно опустилась на ближайший стул, будто кости её больше не могли держать вес откровения. Сону стоял, поражённый. Гнев ещё кипел в нём, но теперь он смешивался с чем-то другим — с леденящим пониманием, с состраданием, которое резало больнее, чем ярость. — Почему ты не сказала? — спросил он уже тише. — Мы могли бы… быть вместе в этом. Делать это вместе. — Вместе? — она горько усмехнулась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Чтобы видеть, как твои глаза гаснут день ото дня? Как ты будешь хоронить свои мечты, свою музыку, свою жизнь, чтобы тащить этот крест? Нет. Лучше уж один. Лучше уж я. Они сидели в тишине, разделённые годами молчания и внезапно обрушившейся правдой. Сону наконец позволил своим собственным слёзам выкатиться. Они были тихими, без рыданий. Слёзами по сестре, по потерянному году, по матери, которую он не узнавал. — Доктор Нишимура, — проговорил он наконец, и его голос был хриплым. — Его сын… он здесь. В Сеуле. Мать резко подняла на него голову. —Что? Как? —Он танцует. В группе. Мы… мы познакомились. И он… он знает. Знает о «Кристал». Знает о том, что его отец когда-то под давлением скрыл диагноз рабочего, отравившегося на стройке этой компании. Из-за этого рабочий умер, а сын этого рабочего, который хотел это предать огласке, погиб. И теперь Рики… сын врача… он хочет правды. И мы… мы ищем её вместе. Лицо Мисо стало совершенно бесстрастным. Страх уступил место чему-то более холодному, более практичному — инстинкту выживания, который годами правил её жизнью. —Ты… ты ввязался в расследование против «Кристал Групп»? — прошептала она. — С сыном врача, который лечит твою сестру? Сону, ты понимаешь, на что ты себя подписал? Если Пак Ёнхак узнает… он уничтожит тебя. И он найдёт способ дотянуться до Сонэ. Через клинику. Через врачей. Он купит или сломает кого угодно. Он сделает так, что её просто… перестанут лечить. Её слова были не истерикой, а холодным, расчётливым прогнозом. И от этого становилось ещё страшнее. — Я не могу позволить тебе продолжать это, — сказала она, вставая. В её позе снова появилась твёрдость, но теперь это была твёрдость отчаяния. — Я потеряла дочь. Я не потеряю и сына. — Если я остановлюсь, мама, мы потеряем и то, и другое, — тихо, но с непоколебимой уверенностью сказал Сону. Он тоже встал, глядя ей прямо в глаза. — Мы потеряем Сонэ навсегда, потому что её жизнь зависит от человека, который уже раз продался «Кристал». И мы потеряем… мы потеряем самих себя. Сонхун, наследник, уже на нашей стороне. Он дал нам документы. Улики. Мы можем сломать эту систему. Или хотя бы ранить её так, что она оставит нас в покое. Врача. Сестру. Всех. — Сонхун? Сын Господина Пака? — мать смотрела на него, как на сумасшедшего. — Ты ему веришь? — Я верю его боли. И его желанию вырваться. Как и мы все. Он подошёл к столу, взял распечатку с упоминанием Ли Джиуна, протянул ей. — Это не просто «корпоративная этика», мама. Это убийство. Медленное и быстрое. И оно касается нас. Через врача. А врач… он не злодей. Он испугался. Как и ты испугалась за меня. И теперь его сын пытается всё исправить. Разве мы не должны сделать то же самое? Кан Мисо взяла лист дрожащими пальцами. Она читала, и её лицо становилось всё мраморнее. Годы в деловом мире научили её читать между строк. И то, что она прочла между этих сухих строчек, было чудовищным. — Боже мой… — прошептала она. — И ты хочешь идти против этого… с группой студентов и танцоров? — Мы идём с правдой, — поправил её Сону. — И с теми, у кого не осталось ничего, кроме правды. И мне нужна твоя помощь. Не чтобы остановить меня. Чтобы помочь. Ты знаешь, как устроен их мир. Их юристов, их связи. Ты можешь подсказать, где мы уязвимы. Как защититься. Он сказал это не как сын, просящий совета. Он сказал это как союзник, предлагающий партнёрство. И впервые за долгие годы он увидел в глазах матери не разочарование или страх, а уважение. Смешанное с ужасом, но — уважение. Она медленно опустила листок. — Они начнут с финансового давления, — сказала она голосом, который снова стал деловым, аналитическим, но теперь это был анализ не ради прибыли, а ради выживания. — Проверят мои счета, мои контракты. Попытаются отрезать источники дохода, чтобы подорвать оплату лечения. Нужно… нужно создать неприкосновенный фонд. Через офшоры. Это сложно, дорого, но возможно. Я… я знаю людей. — Она провела рукой по лицу, сметая остатки слёз и слабости. — Им понадобятся недели, чтобы всё отследить. У нас есть время. Сону почувствовал, как камень сваливается с души. Она не просто сдалась. Она вступила в игру. — А Сонэ? — спросил он. — Я позвоню в клинику завтра. Поговорю с администрацией под предлогом проверки условий. Посмотрю, нет ли нового «наблюдательного совета» или «спонсоров» с определёнными фамилиями. Доктора Нишимуру… его мы тронуть не можем. Он сейчас — наше главное преимущество и главная угроза одновременно. Она подошла к нему и, после секундного колебания, положила руку ему на плечо. Прикосновение было неловким, но искренним. — Ты стал взрослым, Сону. Без моего ведома. И, кажется, выбрал путь куда опаснее, чем я когда-либо могла предположить. — Она вздохнула. — Сонэ… она бы гордилась тобой. И боялась за тебя. Как и я. Они стояли так посреди комнаты, объединённые общей тайной, общей болью и новой, хрупкой солидарностью. Ложь, разделявшая их, была разрушена. Теперь их связывала страшная правда и общее дело. — Что теперь? — спросила мать, отпуская его плечо. — Теперь я иду искать того, кто, возможно, сейчас нуждается в помощи больше всех, — сказал Сону, глядя на телефон, где по-прежнему не было ответа от Рики. — А ты… будь готова. Когда мы нанесём удар, отдача будет на всех. Мисо кивнула. В её глазах читалась решимость, которую Сону видел только в самые тяжёлые моменты её бизнеса. —Я буду готова. Иди. И… будь осторожен. Когда дверь за ней закрылась, Сону остался один. Но одиночество это было уже не прежним. Оно было наполнено странным чувством завершённости. Стеклянная стена между ним и миром, которая начала трещать в день встречи с Джеюном, теперь разбилась вдребезги. Он видел боль своих друзей, боль своего врага, боль своей матери. И свою собственную. Но в этих осколках больше не было места иллюзиям. Была только суровая, режущая руки реальность. Он взял куртку. Он знал, куда идти. Если Рики не отвечает на звонки, не появляется в гостинице и не на складе, есть только одно место в этом городе, где ярость такого масштаба может найти хоть какой-то выход. Место, где ломаются не только кости, но и души. Он должен был найти его до того, как тьма или система сделают это первыми. Сону вышел в ночь, и ветер, встретивший его на улице, был холодным, но чистым. Он нёс с собой не только тяжесть правды, но и её освобождающую силу. Зеркало его прежней жизни было разбито. Теперь предстояло собрать из осколков что-то новое. Что-то настоящее. И первый шаг — найти другого сломленного человека, чтобы показать ему, что в отражении этих острых осколков он не один.