В плену чужих мечтаний

День выдался обманчиво спокойным. После нескольких сумасшедших недель наступило затишье, похожее на зловещее замирание перед новой бурей. Сону вышел из университета после пары по экономике, которая прошла для него как под водой — слова профессора доносились глухо, смысл ускользал. В голове гудели обрывки мыслей: завтрашняя встреча с профессором Со, неотвеченные сообщения от Ханбина о репетиции, тихий, почти физический зуд ожидания семи вечера, когда он снова увидит Сонхуна в книжном. Он шёл, уткнувшись взглядом в тротуарную плитку, подсчитывая трещины, как считают секунды до чего-то важного. — Простите, не подскажете, как пройти к корпусу социальных наук? Голос прозвучал прямо перед ним, мягкий, вежливый, с лёгкой, почти неуловимой хрипотцой. Сону, не поднимая головы, буркнул: «Прямо, потом налево у фонтана», — и сделал шаг в сторону, чтобы обойти. Но человек не двинулся с места. Он стоял, блокируя путь. Сону нахмурился и наконец поднял взгляд. Перед ним стоял мужчина лет двадцати пяти. Высокий, стройный, с безупречной, почти болезненной элегантностью. На нём был бежевый тренч из мягкой шерсти, тёмные джинсы и коричневые броги — стиль «умный кэжуал», который стоил больше, чем семестр обучения Сону. Но не одежда приковала внимание. Лицо. Оно было красивым в том же смысле, в каком красива старинная фарфоровая ваза — изящным, хрупким и несущим на себе тонкую сетку почти невидимых трещин. Шрам, тонкий, как нить, тянулся от внешнего уголка левого глаза к виску. Правая рука, сжимавшая ручку кожаного портфеля, была в чёрной полуперчатке из тончайшей кожи, скрывающей, как догадался Сону, скорее всего, следы ожогов или иные повреждения. Но больше всего Сону поразили глаза. Большие, тёмные, с невероятно глубоким, меланхоличным взглядом, в котором, однако, светился острый, живой интеллект. И в них — знакомое. Что-то неуловимо родственное, отсылавшее к другому лицу, которое он любил. — Вы… Ким Сону, да? — спросил незнакомец, и в его улыбке не было ничего угрожающего, только лёгкая, грустная вежливость. Сону насторожился. — Да. А вы? — Пак Джей. Я… был другом вашей сестры Сонэ. Воздух вокруг Сону словно сгустился, стал вязким и тяжёлым. Звуки кампуса — смех, разговоры, шуршание колёс самокатов — отступили, заглушённые оглушительным стуком крови в висках. Он смотрел на этого человека, на его шрам, на перчатку, и кусочки пазла с ужасающей быстротой складывались в картину. Авария. Лондон. Он был с ней в машине. — Вы… выжили, — хрипло констатировал Сону, не в силах вымолвить ничего другого. — Да, — Джей кивнул, и его взгляд на мгновение помутнел от боли, настоящей или искусной, Сону не мог понять. — Мне повезло. Чуть больше. Сонэ… — Он не договорил, давая трагической паузе сказать всё за него. — Можно поговорить? Только не здесь. Мне бы не хотелось привлекать внимание.» Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. Сону, парализованный смесью шока, любопытства и первобытного недоверия, молча кивнул. Джей мягко взял его под локоть — прикосновение было лёгким, почти отеческим, но неотвратимым — и повёл в сторону небольшого, уединённого сквера между корпусами, где под голыми ветвями платанов стояли пустые скамейки. Они сели. Джей положил портфель между ними, как барьер, и снял перчатку. Под ней была идеально гладкая, бледная кожа, но два пальца — указательный и средний — двигались чуть скованно, с едва заметным, механическим подрагиванием. Он заметил взгляд Сону. — Нервные окончания, — просто сказал он. — Не восстанавливаются до конца. Как и многое другое. Он вздохнул, глядя куда-то в пространство перед собой. — Знаете, Сону, я часто думал о том, чтобы найти вас. Но не решался. Ваша мать… она, кажется, винит меня. И, наверное, права. — Что произошло тогда? — сорвалось у Сону. Вопрос, который так долго горел в нем, наконец вырвался наружу, обращённый к единственному живому свидетелю. Джей сжал непослушные пальцы в кулак, потом расслабил. — Был дождь. Сильный. Мы возвращались из библиотеки. Сонэ… она была взволнована. Нет, не так. Взвинчена. Она что-то нашла в своих исследованиях. Что-то, что, как она говорила, «перевернёт всё». Она не хотела говорить подробностей, боялась, что её подслушают. Говорила что-то о «двойной бухгалтерии», о «токсичных партнёрствах», о людях, которые «прячут смерть под видом прогресса». — Он посмотрел на Сону, и в его глазах читалось неподдельное страдание. — Она была одержима. Я уговаривал её быть осторожнее, отложить это, сосредоточиться на диссертации. Мы… мы поссорились тогда прямо по дороге. Она кричала, что я, как и все, пытаюсь её заткнуть, сделать удобной. Что она должна успеть всё обнародовать. Я… отвлёкся. На секунду. На повороте… фура вылетела на встречную. Я успел вывернуть руль, подставить свою сторону… Он закрыл глаза, и его лицо исказила гримаса настоящей, живой агонии. — Очнулся я уже в больнице. Её… не вытащили сразу. Его голос сорвался. Он достал из внутреннего кармана тренча платок и прижал его к глазам. Спустя мгновение опустил. Глаза были сухими, но красными. — Она в коме. А я… я живу с этим каждый день. С чувством, что если бы не наш спор, если бы я был внимательнее… Это была мастерски сыгранная сцена. Вина, боль, раскаяние. Сону, несмотря на всё внутреннее сопротивление, почувствовал, как в нём шевельнулось что-то похожее на жалость. Но затем включился холодный, аналитический ум, тот самый, который учился у Йены и профессора Со. — Что именно она исследовала? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Джей вздохнул, собравшись с мыслями. — Её диссертация была на стыке урбанистики и экологической социологии. Она изучала долгосрочное влияние крупных инфраструктурных проектов на здоровье локальных сообществ. Конкретно — на примере нескольких кейсов в Азии и Европе. Но в последние месяцы… она сосредоточилась на одном корейском кейсе. Называла его «Кристальный сон». Говорила, что наткнулась на аномалию в данных по заболеваемости в одном районе, который застраивала определённая корпорация. Она связалась с какими-то бывшими работниками, получала от них документы… Я предупреждал её. Эти корпорации… у них длинные руки. Особенно у той, что связана со строительством. У неё… были знакомые в Сеуле, которые тоже копали в эту сторону. Каждое слово было иглой, вонзающейся прямо в самое сердце страхов Сону. «Кристальный сон». Бывшие работники. Умерший журналист. Он думал, что их расследование уникально. А оказывается, Сонэ шла по тому же пути. Год назад. И заплатила за это высшую цену. — У неё были доказательства? Документы? — спросил он, пытаясь не выдать дрожь в голосе. — Она что-то хранила на зашифрованной флешке. Никогда не показывала мне. Говорила, что так безопаснее для нас обоих. После аварии… полиция искала её вещи. Ноутбук разбился вдребезги. Флешку так и не нашли. Возможно, сгорела. Возможно… её кто-то забрал. Он посмотрел на Сону долгим, проницательным взглядом. — А вы…кажется, пошли по её стопам. Я видел материалы вашего университетского проекта. Очень… смело. И очень опасно. Вы ведь понимаете, на что вы замахиваетесь? На ту же самую корпорацию? Сону кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — И вас уже попытались остановить. Заморозили проект. Давят на вас. — Джей говорил мягко, но с непререкаемой уверенностью человека, знающего правила игры. — Это их почерк. Сначала — предупреждение. Потом — компрометация. Потом… несчастный случай. Сонэ получила предупреждение. И… вот мы здесь. Он положил руку — ту самую, с повреждёнными пальцами — на портфель. — Я приехал в Сеул, чтобы навестить свою тётю и попытаться разобраться в некоторых личных делах, связанных с аварией. Но когда я услышал о вашем проекте… я понял, что должен вас найти. Чтобы предупредить. Она бы этого хотела. — Предупредить о чём? — Сону чувствовал, как его горло пересыхает. — О том, что вы играете с огнём, который уже однажды сжёг её. И что… — он сделал паузу, подбирая слова, — что возможно, не все тайны Сонэ стоит раскапывать. Даже вам. Особенно вам. — Что вы имеете в виду? Джей посмотрел на него со странным выражением— смесью жалости и чего-то похожего на страх. — Ваша сестра… она была идеалисткой. Но в последние месяцы она менялась. Стала скрытной, параноидальной. Она получала деньги из неизвестных источников. Небольшие суммы, но регулярно. На отдельный счёт. Она говорила, что это гранты, но… я проверял. Этих грантов не существовало. Она встречалась с людьми… сомнительными, на мой взгляд. Однажды я видел, как она спорила с каким-то типом возле её общежития. Он был… странным с виду. Она потом сказала, что это «источник». Но у меня остались сомнения. — он вздохнул. — Я люблю её, Сону. Любил. Но я начал бояться, что её одержимость правдой завела её в такие дебри, из которых уже не было выхода. И что авария… что она могла быть не совсем случайной. И что те, с кем она связалась, могли иметь к этому отношение. Это был удар ниже пояса. Он не просто намекал на опасность от «Кристал». Он сеял тень сомнения в самой Сонэ. В её чистоте, в её мотивах. Может, она была не невинной жертвой, а игроком в опасной игре, которая её поглотила? Может, её «правда» была скомпрометирована с самого начала? — Вы говорите, что она могла быть замешана в чём-то плохом? — прошептал Сону, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я не говорю, что она была плохой. Я говорю, что она была в отчаянии. И отчаяние заставляет людей искать союзников в самых тёмных местах. И платить за помощь самую высокую цену. Возможно, даже не осознавая этого до конца. — Джей встал, его движение было плавным, изящным, несмотря на повреждённую руку. — Я сказал слишком много. Простите. Просто… будьте осторожнее, Сону. И… подумайте. Может, некоторые двери лучше не открывать. Чтобы не выпустить того, что сидит за ними. Ради памяти о ней. Ради вашей собственной безопасности. Он надел перчатку, поправил тренч. — Я буду в городе ещё пару недель. Остановился в отеле «Лотте». Если… если вам понадобится поговорить. О Сонэ. Или о чём-то ещё. Я всегда рад помочь. Как её друг. Он кивнул и удалился, его стройная фигура быстро растворилась среди студентов, выходящих из соседнего корпуса. Сону остался сидеть на скамейке. Солнце, выглянувшее на мгновение из-за туч, вдруг показалось ему враждебным, слишком ярким, выставляющим напоказ его смятение. Он чувствовал себя так, будто его избили, но не кулаками, а словами. Каждое слово Джея било точно в цель, раскачивая фундамент его реальности. Сонэ что-то скрывала. Получала странные деньги. Встречалась с подозрительными людьми. Её авария могла быть не случайностью. А что, если… что, если их с Юри расследование — не продолжение её правды, а повторение её ошибки? Что, если они, сами того не зная, идут по тому же опасному, скомпрометированному пути? Он посмотрел на свои руки. Руки, которые держали украденные документы, которые создавали сайт-расследование. Они казались ему грязными. Осквернёнными. Он схватился за телефон. Первым порывом было написать Сонхуну. Скинуть ему весь этот хаос, всю эту боль. Но он остановился. Сонхун… он сам был раной. Едва затянувшейся, хрупкой. Тащить его в этот новый кошмар? Эгоистично и глупо. Он едва держался сам. Написать Юри? Йене? Рассказать о встрече с таинственным Пак Джеем? Но что он скажет? Что сестра, память о которой была его святыней, возможно, была не святой? Что их борьба может быть основана на лжи или полуправде, принесённой в жертву неизвестной, тёмной игре? Они не поймут. Или поймут слишком хорошо, и это сломает их решимость. Он был один. Как никогда. Со своими сомнениями, со своей раной, с призраком сестры, который внезапно обрёл новые, пугающие черты. Он встал и пошёл, куда глаза глядят. Университет, друзья, книга в семь вечера — всё это вдруг показалось ему детской игрой на фоне взрослого, жестокого мира, который только что приоткрыл перед ним Пак Джей. Мира, где правда и ложь переплетены так тесно, что не отличить одно от другого. Где даже мёртвые могут лгать. Где доверять нельзя никому. Особенно — изящным незнакомцам с печальными глазами и шрамами, которые знают слишком много и появляются ровно тогда, когда ты наиболее уязвим. Но эта мысль, трезвая и холодная, тонула в паводке паранойи и горя, которые захлестнули Сону с головой. Он словно мышь. И кошка только что выпустила когти, мягко коснувшись его шерсти, даже не оставив царапины. Но запах страха, смятения и изоляции уже витал в воздухе. Новая игра началась. И Сону снова едва ли понимал её правила. *** Сону не помнил, как добрался до набережной. Ноги несли его сами, уводя от людных мест, от глаз, которые теперь казались ему подозрительными. Река текла, тёмная и равнодушная, унося в своём течении обрывки его прежней уверенности. Он стоял, опираясь на холодные перила, и в голове, как заевшая пластинка, крутился голос Пак Джея: «Она получала деньги из неизвестных источников… Она встречалась с сомнительными людьми… Авария могла быть не совсем случайной…» Но это был не просто голос. Это была интонация. Глубокое, выстраданное участие, под которым сквозила сталь. И эти глаза — зеркальные копии глаз Сонэ в моменты её самой яростной, непреклонной сосредоточенности. Они были похожи. Не просто влюблёнными. Они были одного поля ягоды. И это осознание било больнее всего. *** Голос Сонэ в телефонной трубке, за полгода до аварии. — Сону-я, ты не представляешь, какой он умный! Он видит насквозь всю эту лицемерную систему. Он говорит, что менять мир нужно не снаружи, ломая голову об стену, а изнутри, находя её слабые места. Он совсем другой. В её голосе звучало обожание, почти благоговение. Сону тогда отмахнулся, решив, что это очередное увлечение сестры-идеалистки «сложным» парнем. Однако позже словно что-то изменилось — Знаешь, он, кажется, прав в чём-то. Система… она как чёрная дыра. Она поглощает любое чистое намерение, извращает его. Чтобы бороться с чудовищем, нельзя бояться запачкать руки. Иногда… иногда нужно заключить сделку с одним дьяволом, чтобы победить другого. Он… он помогает мне найти нужных людей. Тех, кто может дать доступ. Это страшно, Сону. Но и затягивает не меньше. Он слышал в её голосе не только страх, но и азарт. Опьянение опасной игрой, в которую её втягивал тот, кто «видел насквозь». *** Сону сжал перила так, что костяшки побелели. Он всегда представлял Джея абстрактно — как какого-то неосторожного парня, возможно, эгоиста, из-за которого сестра попала в аварию. Но реальность была сложнее и страшнее. Джей был не спутником. Он был проводником. Проводником в тот самый мир «тихих кабинетов и сделок с дьяволом», который он сам так лихо описывал. Он видел в Сонэ не просто девушку, а яркий, неуправляемый огонь, который можно было попытаться направить в нужное русло или погасить, если он становился слишком опасным. — Он любил её, — прошептал Сону в пустоту. — Но его любовь была ядовитой. Любовь коллекционера к редкому, дикому экспонату. Любовь, которая хочет обладать, контролировать, переделать под себя. Именно поэтому Джей появился сейчас. Не затем, чтобы помочь. Затем, чтобы продолжить. Продолжить ту игру, которую он вёл с Сонэ. Посмотреть, не унаследовал ли младший брат той же «прекраснодушной» одержимости. И, возможно, повторить попытку контроля. Или, если контроль не удастся… предупредить. Устранить угрозу. Как? Сону вытащил телефон. Его пальцы дрожали. Он вбил в поиск: «Лондонская авария». Статьи были скупые: «Студенты из Кореи пострадали в ДТП», «Девушка в коме, молодой человек отделался травмами». Никаких подробностей. Слишком сухо. Слишком чисто. Он зашёл в Instagram, в аккаунт Сонэ, заброшенный уже год. Он знал пароль. Листал старые фото. И вот он — Джей. Не на первых порах. Он появлялся постепенно. Сначала — на заднем плане на вечеринке, смотрит не в кадр, а на неё, с оценивающим, заинтересованным взглядом охотника. Потом — совместные фото: прогулки, кафе. На всех он — идеален. Ухожен, стилен, его улыбка безупречна, но глаза… глаза всегда словно слегка прищурены, будто он не просто улыбается, а демонстрирует улыбку. На последних фото, за месяц до аварии, его почти нет. А на её лице — напряжение, тень. Исчез тот безудержный, искренний восторг. Сону нашёл его аккаунт. Закрытый. Фотография профиля — силуэт на фоне лондонского моста. Никакой личной информации. Подписчиков — немного, в основном иностранцы. Аккаунт существовал года три. Словно создан для конкретной цели и конкретного круга. Он отправил запрос на подписку. Почти мгновенно пришло уведомление: запрос принят. Джей словно его и ждал. Лента была пустой. Три поста. Все — цитаты. На английском. Первая: «Иногда самый действенный бунт — это понимание правил игры лучше, чем её создатели.». Вторая: «Истина — это дорогой товар. Прежде чем её искать, убедись, что ты готов заплатить цену.». И третья, самая свежая, две недели назад: «Прошлое — это призрак. Будущее — мечта. Всё, что у нас есть, — это настоящее. И иногда, чтобы защитить настоящее, нужно призвать призрака на помощь.». Каждая цитата била точно в цель. Это был не аккаунт. Это был манифест. Или приманка. В личные сообщения пришёл текст от Джея, почти сразу:

«Я вижу, ты заинтересовался. Не стоит копать слишком глубоко в открытых источниках, Сону. Некоторые вещи лучше обсуждать лицом к лицу. Наедине. Как взрослые. Завтра, 18:00, лобби отеля «Лотте». Я буду ждать. Если решишься прийти — приходи один. Ради безопасности нас обоих.»

Прямой вызов. Игра в открытую. «Приходи один» — это была не просьба, а проверка. Проверка на управляемость. На готовность играть по его правилам. Сону отшвырнул телефон в карман, как раскалённый уголёк. Его тошнило от бессильной ярости и страха. Этот человек дергал за ниточки, даже не скрываясь. Он знал, что Сону полезет искать информацию. Знал, что найдёт его аккаунт. Знал, что цитаты его зацепят. Он предсказывал каждый шаг, как опытный шахматист предсказывает ходы новичка. И самое ужасное — он был прав в одном. Сону не мог ни с кем этим поделиться. Как рассказать матери, что её идеализированная дочь, возможно, связалась с тёмным делом? Как бросить тень на память сестры в глазах Юри, Йены, Хисына, для которых Сонэ была символом, мученицей их правды? Как обратиться к Сонхуну, который сам едва держался на плаву, с такой ядовитой тайной? Он был в совершенной изоляции. И Джей мастерски её создал. Он не угрожал напрямую. Он просто показал Сону пропасть под ногами — пропасть сомнений в самом святом, что у него было. И теперь Сону стоял на краю, зная, что любой неверный шаг, любое слово не тому человеку может обрушить всё: память о сестре, доверие друзей, хрупкий союз с Сонхуном. Он посмотрел на время. Без двадцати семь. Сонхун ждёт его в книжном. Ждёт того Сону, который приносит термос с кофе и говорит о музыке, а не этого — раздавленного, параноидального, заражённого ядовитыми сомнениями. Он не мог туда идти. Не мог сидеть рядом с Сонхуном, в этой священной, хрупкой тишине, и чувствовать, как внутри него гниёт чёрная, невысказанная тайна. Это было бы осквернением. Предательством того нового, чистого пространства, что они создавали. Сону написал Сонхуну. Руки дрожали. «Прости. Не смогу сегодня. Неожиданные дела. Завтра наверстаем.» Он ждал ответа, чувствуя себя последним подлецом. Ответ пришёл через минуту.

«Всё в порядке. Береги себя. Завтра увидимся.»

Коротко. Без упрёков. С бесконечным, доверчивым пониманием, которое резало, как нож. Сону выключил телефон. Мир вокруг него, холодный и сумеречный, окончательно потерял опоры. Он был один на один с призраком прошлого, который оказался не бесплотной тенью, а живым, дышащим, блестяще опасным манипулятором. И его следующая встреча с этим призраком была назначена на завтра, в лобби дорогого отеля. В самое логово. Он медленно поплёл в сторону дома, но понимал, что дом — не убежище. Убежища больше не было. Пак Джей, одним визитом, разрушил все его крепости — и внешние, и внутренние. Осталась только игра. Игра в кошки-мышки, где Сону даже не был уверен, кто здесь мышь, а кто — кот. Возможно, они оба были и тем, и другим. Возможно, Джей наслаждался именно этой неопределённостью. И пока он шёл, в его голове, поверх страха и смятения, пробивалась одна, леденяще ясная мысль: чтобы победить в этой игре, ему придётся понять Джея. Понять, что двигало им рядом с Сонэ. Что заставило его появиться сейчас. И какую роль в их трагической истории играла не только корпорация «Кристал», но и сам Пак Джей — красивый, умный, циничный проводник в мир теней, который, возможно, так и не смог решить: любить Сонэ или уничтожить. А может, в его извращённой вселенной это было одно и то же. Сону не пошёл домой. Мысль о том, чтобы оказаться в четырёх стенах с этой новой, отравленной реальностью, была невыносима. Его ноги сами понесли его в единственное место, которое сейчас хоть как-то напоминало о норме — в студию, где по вечерам иногда тусовались Рики с командой. Зал был почти пуст. Где-то в углу кто-то стучал мячом о стену, давился в подушку боксёрской груши. И там, под мерцающими люминесцентными лампами, отплясывал перед напольным зеркалом Рики. Он был один, в наушниках, полностью погружённый в отработку сложной, рваной связки. Его тело было напряжённой струной, каждое движение — выверенным, резким, полным сдерживаемой агрессии. Он не видел Сону, вошедшего и прислонившегося к стене. Сону смотрел, как мышцы на спине Рики играют под мокрой от пота майкой, как его лицо в отражении искажено гримасой сосредоточения, почти боли. Это был чистый, неопосредованный выплеск. Никаких скрытых смыслов, двойных игр, ядовитых намёков. Просто тело, музыка, усилие. В этом была честность, которой Сону отчаянно жаждал. Рики, закончив связку, тяжело дыша, наконец заметил его в зеркале. Он снял наушники. — Ты выглядишь так, будто тебя переехало чем-то. — хрипло бросил он, вытирая лицо полотенцем. — Хуже, — выдохнул Сону. Рики подошёл ближе, прищурился. — Что случилось? Твой Сонхун опять исчез? — Нет, но появился кое-кто, кого я бы не очень хотел встречать. Он не планировал говорить. Но вид Рики, его прямая, бесцеремонная манера выбила из него эту фразу. И ещё — Рики был единственным, кто знал о Сонэ только как о пациентке его отца. Для него она не была символом, знаменем. Она была просто несчастной девушкой в коме. Может, с ним можно поговорить? Не обо всей правде, но… о её крае? — Похуже? — Рики фыркнул. — Сомневаюсь. После отцовских корпоративных акул и продажных деканов уже ничто не удивит. Кто? — Тот, кто был с моей сестрой, когда случилось… то, что случилось. Пак Джей — её парень. Мутный, странный и жутко красивый. Он в Сеуле. Нашёл меня зачем-то. Рики замер. Его взгляд, всегда такой дерзкий и насмешливый, стал острым, сосредоточенным. Он почуял опасность инстинктом уличного бойца. — И? Что ему нужно? Каяться припёрся? Просить прощения? — Предупредить, — горько усмехнулся Сону. — предупредить, чтобы я не копал там, где копала Сонэ. Говорит, она связалась не с теми людьми. Что её авария… может быть, и не авария. Что она сама была не так чиста, как я думаю. Рики молча слушал, его лицо было каменным. Потом он резко развернулся и ударил кулаком по мягкой обивке стены рядом. — Чушь. — Что? — Полная чушь, — обернулся Рики, и его глаза горели. — Это классика. Тебе ломают икону. Самый простой способ выбить почву из-под ног — заставить тебя усомниться в том, ради чего ты вообще всё это затеял. У меня так было. Когда мы начинали NIZI, один продюсер говорил мне: «Твоя сестра, Конон, она же просто использует тебя для своего продвижения, да? Она более управляемая, она пойдёт на компромисс, а ты останешься ни с чем. Не доверяй ей. Почти разругались в пух и прах. Пока не поняли, что это игра на разделение. Он шагнул к Сону. — Твоя сестра в коме. Она не может ничего подтвердить или опровергнуть. Идеальная мишень для того, чтобы вылить на неё грязь. А ты, дурак, ведёшься. Ты же её знал. Веришь ему или ей? Вопрос повис в воздухе, простой и жестокий. Сону закрыл глаза, и перед ним всплыли не последние, тревожные звонки, а тысячи других моментов: Сонэ, защищающая его в детстве от хулиганов. Сонэ, тайком купившая ему первую гитару. Сонэ, чьи глаза всегда горели праведным гневом при виде несправедливости, каким бы наивным этот гнев ни был. — Ей, — прошептал он. Но в голосе не было уверенности. Был страх. Страх, что даже святые могут оступиться. — Слушай, — Рики говорил резко, отрывисто. — Мой отец… он много чего повидал. И он говорил: когда человек приходит с «предупреждением» и сразу начинает поливать грязью того, кого нет, — у него своя игра. Он не хочет тебя спасти. Он хочет тебя контролировать. Или запутать. Этот… Джей. Он что, предложил тебе «помощь»? Сказал, что знает «правду» и готов её открыть, если ты будешь хорошим мальчиком? Сону кивнул, поражённый точностью. — Пригласил поговорить наедине. В отель. Рики свистнул. Ловушка. Психологическая или реальная. Не ходи. — Я должен. Я должен понять, что он знает. Что он скрывает. — Тогда не один, — категорично заявил Рики. — Я пойду с тобой. Снаружи. Буду в рядом. На случай, если он попытается надавить или… что-то ещё. — Он велел прийти одному. — А ты скажешь, что я твой нервный друг из Японии, который ни слова по-корейски не понимает и везде ходит за тобой по пятам, — Рики усмехнулся. — Или просто пошли его куда подальше. Но лезть в пасть к волку в одиночку — идиотизм наивысшей степени. Это было первое за сегодня предложение поддержки, не запятнанное двойными смыслами. Грубая, прямая солдатская солидарность. От этого у Сону сжалось горло. — Спасибо, — хрипло сказал он. — Но… это моя война. Моя семья. — Твоя война стала нашей, как только мы вляпались в это дело с «Кристал», — парировал Рики. — Если этот Джей как-то связан с ними — а он наверняка связан, раз так пугает — то это уже общее дело. Конон убьёт меня, если я тебя одного отпущу. Да и… — он запнулся, смущённо отвернувшись, — я уже привык, что ты часть этой безумной команды. Пусть и самый раздражающий. Сону впервые за вечер почувствовал, как тяжёлый камень в груди немного сдвигается. Он не был совсем один. Даже в этом. — Хорошо, — согласился он. — Но только как подстраховка. Никакого вмешательства, если не будет прямой угрозы. — Договорились, — кивнул Рики. — А теперь иди отсюда. Ты мешаешь атмосфере. И… поспи хоть немного. Завтра тебе понадобятся нервы. Сону вышел из спортзала. Воздух на улице показался ему чуть менее враждебным. Он всё ещё боялся. Всё ещё сомневался. Но теперь у него был тыл. Один, ненадёжный, дерзкий японец, но тыл. И твёрдое решение не давать Джею играть с собой в кошки-мышки на его условиях. Он вернулся в свою комнату. Включил компьютер. Открыл папку с архивами по «Кристал». Усталым взглядом посмотрел на лица рабочих, на графики, на схемы. Раньше это было оружием. Теперь казалось детской игрой на фоне той сложной, личной мины, что заложил под него Джей. Сону достал старую флешку, на которой хранились личные фото с Сонэ. Начал листать. Вот они в детстве, у моря. Вот она в школьной форме, корчит ему рожицу. Вот на её двадцатилетии — она смеётся, обняв родителей, глаза сияют. Никакой тайны. Никакой тьмы. А потом последние фото из Лондона. Улыбки стали уже, глаза — более внимательными, будто что-то высматривающими за кадром. И на одном из них, сделанном, судя по метаданным, за три месяца до аварии, на заднем плане, в кафе, за столиком у окна, сидит неясный силуэт. Человек в очках, смотрит не в камеру, а на Сонэ, повёрнутую к нему спиной. Увеличить. Качество плохое. Но поза… узнаваемая. Та же самая, что была у Джея сегодня: расслабленная, но контролирующая каждую мышцу. Значит, он следил за ней и тогда. Или она встречалась с ним. Или может с кем-то ещё? Сону откинулся на спинку стула. Паранойя, как чёрная плесень, расползалась по сознанию. Каждый образ, каждое воспоминание теперь можно было трактовать двояко. Любовь сестры к справедливости — благородным идеализмом или опасной одержимостью? Её отношения с Джеем — романом или сделкой? Её аварию — трагическим случаем или устранением? Джей добился своего. Он не просто посеял сомнения. Он отравил самый чистый источник силы Сону. Теперь, думая о сестре, Сону чувствовал не только боль и тоску, но и щемящий, гнетущий страх: а кого, собственно, он пытался отомстить? И за что? Он посмотрел на часы. Далеко за полночь. Завтра в шесть — встреча с Джеем. А в семь — он должен был быть в книжном, где его ждал Сонхун, который учился завязывать шнурки и слушал грустную фортепианную музыку. Два полюса его реальности. Мир ядовитой сложности и мир хрупкой, чистой простоты. И он разрывался между ними, чувствуя, что не принадлежит ни одному до конца. Что он предаёт и Сонэ, доверяя её клеветнику, и Сонхуна, неся к нему эту отраву. Он выключил свет и лёг в постель, уставившись в потолок. Сон не шёл. В ушах стоял голос Джея, наслаиваясь на смех сестры и тихое дыхание Сонхуна в наушнике. Он был в ловушке. И чтобы выбраться, ему предстояло завтра сделать выбор: продолжить играть в игре Джея, пытаясь разгадать его мотивы, или резко сменить правила, рискуя всем. Но для этого нужно было найти в себе точку опоры. Ту самую, которую Джей так старательно пытался у него выбить. И пока город спал, Ким Сону, впервые за долгое время, начал молиться. Не Богу. Памяти сестры. Чтобы она, откуда бы там ни была, дала ему знак. Подсказала, кому верить. И как не сломаться, когда правда, ради которой он начал эту войну, сама стала главным минным полем.