В плену чужих мечтаний

Сону пришёл как раз вовремя. Джей уже ждал его в холле отеля, забившись в угол, словно кот, выжидающий глупую добычу, что вот-вот сама прибежит в лапы. Сону подошёл к сидевшему в небольшом кресле Паку. Вид у него был всё тот же: дорогой костюм в сливочно-кофейных тонах, дорогие туфли, очки, подчёркивающие выразительность черт лица и переводящие на себя внимание от длинного тонкого шрама. Единственное, чего не хватало на Джее в этот раз — перчатки, что скрывала вчера, как Сону и предполагал, большой шрам на его руке, алый неровный и больше похожий на ожог. Это явное последствие после той злополучной аварии. — Ты весьма пунктуален Сону, — как бы между делом подметил Джей. — Не той, присядь. В конце концов разговор будет, как мне кажется, весьма долгим. Нехотя Сону присел в соседнее кресло, просверливая Джея выжидающим и любопытным взглядом. — Я так долго ждал этой встречи, — признался Джей. — Мне действительно многое нужно тебе рассказать. — Я хочу узнать, как вообще это произошло. — выпалил Сону в нетерпении. Ему действительно хотелось знать подробности, по тому, что всего того, что он знал сейчас казалось катастрофически мало для того, чтобы наконец собрать пазл этой запутанной истории. — Это случилось чуть больше года назад, в январе. — тяжело выдохнув, начал Джей. — Сонэ тогда не отлипала от ноутбука, вечно что-то писала и была словно на иголках. Говорила про какой-то заговор, чью-то ложь и то, что «Кристал» и его крысы отравляют землю. Сону всё сразу стало ясно. Она тоже зацепилась за это дело и именно поэтому Джей при первой встрече сказал, что Сону копает точно там же, где его сестра. — А те странные люди… с которыми встречалась нуна. Кто они? — спросил Сону. — Я не знаю, — ответил Джей. — Но я точно уверен, что кто-то из них замешан в той аварии. Большие деньги всегда омыты кровью. — Что? — последняя фраза до ужаса напугала Сону. — Какие деньги? Джей покачал головой. — Я говорил тебе, что твоя нуна получала деньги от неизвестных людей, помнишь? Она прятала их, но я прекрасно знал где. Только вот каждый раз, когда я спрашивал Сонэ, откуда берутся те самые деньги, она отвечала, что это деньги на исследования. Но я уверен в другом… — Джей сделал паузу, заставив Сону поёжится то ли от страха, то ли от нежелания принимать представшую перед ним правду. — Вероятно твоя сестра была чьим-то информатором и вела своё расследование не одна. Вероятно, она своими действиями перешла кому-то дорогу.

***

Тишина после встречи с Джеем была не пустотой, а физической гнетущей массой, давившей на грудь и виски. Сону провёл ночь в состоянии странного паралича — не мог спать, не мог думать, не мог даже толком дышать. Мысли о сестре, о её возможной тёмной стороне, о себе самом как о пешке в чьей-то непонятной игре, образовывали чёрную дыру, засасывающую всю энергию. К утру это вылилось в одно чёткое, животное желание: двигаться. Вышибить этот яд из мышц, из костей, превратить психический ужас в физическое истощение. Он пошёл в студию к Рики. Он написал Рики коротко: «Нужно двигаться. Ты там?» Ответ пришёл почти сразу: «Да. Заходи. Дверь открыта.»

***

Зал был простеньким. Деревянные полы, большое зеркало, отражавшее маленький старый диванчик в углу. Это пространство было таким простым но от этого таким спокойным. Сону на мгновение задумался, что это одно из немногих мест, где он может дать себе волю и немного успокоиться. К тому же Рики был рядом. Он был один. Без Конон и сокомандников. На нём были простые чёрные спортивные штаны и серая футболка, на ногах — потрёпанные кроссовки. Его осанка, всегда такая гордая, сегодня казалась слегка сломленной. Он просто стоял, глядя в пространство, и в его взгляде читалась та же усталость от борьбы, что и у Сону, только отлитая в иной, более замкнутый и гордый металл. — Ты вернулся один, — сказал Сону, его голос гулко отозвался под сводами. — Где Конон? — В Токио. Она улетела туда так же быстро, как и возвращалась в прошлый раз. — ответил Рики, не оборачиваясь. — Отец сказал, что ей там безопаснее. Пока всё не уляжется. Что с тобой? Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Дважды. В его голосе не было привычной колкости. Была простая констатация факта, за которой скрывалось настороженное внимание. — Встретил призрака, — хрипло ответил Сону, сбрасывая куртку на пол. — И теперь не понимаю, кто из нас призрак. — Звучит глубокомысленно и глупо, — Рики наконец повернулся к нему. Его взгляд был острым, сканирующим. — Но твоё тело говорит понятнее. Оно говорит: «Я в ловушке». Или «Я хочу разбить что-нибудь». Что выбираешь?» Сону посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки. — Второе. — Хм, плохой выбор. Разбивая что-то снаружи, ты лишь подтверждаешь свою запертость внутри. — Рики подошёл к колонкам, включил их. Зазвучала не привычный хардкор или хип-хоп, а странная, амбиентная электроника с глухим, пульсирующим басом и ломаным, тревожным ритмом. — Я был в Токио две недели. Отец пытался вразумить. Сестра плакала и просила остановиться. А я… я танцевал. Торчал в её студии чуть ли не круглые сутки. Пока не понял одну вещь. Он сделал несколько шагов к центру зала, его движения были плавными, но несли в себе скрытую пружину. — Боль и злость— это энергия. Глупая, слепая, разрушительная. Но её можно… переплавить. Перенаправить. Сделать не взрывом, а… управляемым горением. Не хочешь разбивать? Давай сожжём. Всю эту дрянь внутри. Через движение. Но по моим правилам. Готов? Сону кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Рики смотрел на него, и в его обычно холодных глазах вспыхнул странный огонёк — вызов, смешанный с любопытством, а может, с чем-то ещё. — Хорошо. Первое правило: забудь о форме. Забудь о красоте. Забудь, что кто-то может увидеть. Есть только импульс. И тело, которое ему следует. Понял? Второе: я веду, ты повторяешь. И не думай. Просто делай. Если остановишься думать — буду бить. Метафорически. Пока что. И он начал. Не танец в привычном смысле. Это был поток сознания, вылитый в движение. Резкий, угловатый кивок головы, будто отбрасывающий чьи-то слова. Короткий, отрывистый удар кулаком в пустоту — не для драки, а для выталкивания чего-то из себя. Падение на колени с таким чувством, будто земля уходит из-под ног, и немедленный, яростный подъём, будто извергаясь из центра боли. Рики двигался с потрясающей, почти пугающей искренностью. В каждом его движении читалась история последних месяцев: давление, предательство, страх за сестру, ярость на отца, на систему, на собственную беспомощность. — Повторяй! — бросил он сквозь зубы, не останавливаясь. Сону попытался. Сначала выходило деревянно, неуклюже. Он копировал форму, но не душу. Рики, не сбавляя темпа, подошёл и резко толкнул его в плечо. — Не думай! Чувствуй! Что тебя гнетёт? Твой призрак? Вот он, здесь! Выпусти его! Дай ему форму! И Сону сорвался. Он перестал думать о Джее, о Сонэ, о предательстве, о страхе. Он просто позволил телу взять верх. Его движение стало не повторением, а ответом. Его удар в пустоту был не отражением движения Рики, а его собственным ударом по лицу того, кто посмел осквернить память сестры. Его падение — это был крах его иллюзий. А подъём — неистовое, рваное, некрасивое — был клятвой выстоять, несмотря ни на что. Они не танцевали вместе. Они существовали в одном энергетическом поле, два источника одной и той же боли, выражающие её по-разному. Рики — с холодной, сконцентрированной яростью самурая. Сону — с горячим, хаотичным отчаянием раненого зверя. Музыка нарастала, ритм учащался, становясь похожим на сердцебиение в панике. Они двигались, уже не глядя друг на друга, полностью отдавшись своему внутреннему урагану. В какой-то момент, выполняя резкий поворот, Сону потерял равновесие и грубо рухнул на маты, зацепив Рики. Тот не упал, лишь споткнулся, и на мгновение их тела столкнулись, оказались вплотную. Сону, запыхавшийся, видел перед собой лицо Рики с выступившими на лбу каплями пота, его расширенные зрачки, сжатые губы. Их дыхание сплелось воедино — учащённое, хриплое. Рики не отпрянул. Он замер, глядя на Сону снизу вверх, и в его взгляде промелькнуло что-то неуловимое — не раздражение, а… интерес? Растерянность? Напряжение между ними висело в воздухе густым, почти осязаемым облаком. — Хватит, — тихо выдохнул Рики, первым отводя взгляд и поднимаясь. — Ты… небезнадёжен. Сону лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как его тело гудит от напряжения, а разум, наконец, очистился от мысленного хаоса. Физическая усталость вытеснила ментальную. Он был пуст, и в этой пустоте было облегчение. — Спасибо, — пробормотал он. — Не за что, — Рики сел рядом, вытирая лицо полотенцем. — Мне тоже это было нужно. Одному… тяжело жечь всё это. Он помолчал, а потом спросил, глядя прямо перед собой: — Этот призрак…он связан с Сонхун-хёном? Вопрос прозвучал неожиданно резко. Сону повернул голову, улавливая странный, почти ревнивый оттенок в голосе Рики. Или ему показалось? — Нет. С моей сестрой. — А, — Рики кивнул, но напряжение в его плечах не спало. — А ты с ним часто видишься? С Сонхуном? Сону насторожился. — Иногда. Он… сейчас в сложной ситуации. — Знаю. Сбежал от папочки. Живёт в ночлежке. Благородно, — в голосе Рики прозвучала лёгкая, язвительная нотка, которая задела Сону. — Но ты будь осторожен. Сломленные люди… они непредсказуемы. Могут потянуть за собой. — Он не сломленный, — неожиданно резко парировал Сону. — Он… перерождается. Рики посмотрел на него сбоку, и его взгляд стал пристальным, аналитическим. — Интересно. Ты его защищаешь? После всего, что случилось. После того как он исчез, когда вам было хуже всего. Ты либо святой, либо идиот. Или… тебе не всё равно. Совсем не всё равно. Сону не нашёлся, что ответить. Потому что это было правдой. И Рики это видел. Видел слишком ясно. — Забудь, — Рики махнул рукой и встал. — Не моё дело. Просто… знай, что если тебе снова понадобится жечь призраков, я здесь. Без лишних вопросов. И без… сантиментов. Он произнёс последнее слово с лёгким пренебрежением, но Сону уловил под ним что-то иное. Как будто Рики сам боялся этих «сантиментов». Боялся той странной, зарождающейся связи, что возникла между ними в танце — связи, основанной не на словах или общих целях, а на взаимном узнавании самой тёмной, самой животной части друг друга. — Я знаю, — сказал Сону, тоже поднимаясь. — И… мне плевать, что ты обо мне думаешь. Но спасибо. Уголок губ Рики дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Ты становишься менее раздражающим. Чуть-чуть. Так что не обольщайся.

***

В то же самое время, на другом конце города, на закрытом катке «Crystal Ice Arena», который когда-то был его второй — а может, и первой — родиной, Пак Сонхун выходил на лёд. Он договорился с дежурным смотрителем, старым знакомым, который пускал его ночью за символическую плату и молчание. Лёд сверкал под одинокими прожекторами, сияя мертвенной, стерильной белизной. Было холодно. Но Сонхун не чувствовал этого холода. Внутри него бушевала своя буря. Он не надел свою старую, отточенную программу. Он просто оттолкнулся и понёсся вперёд, дав телу волю. Его катание было не идеальным. Оно было сырым, яростным, полным диссонансов. Резкие, почти рубящие шаги вместо плавных скольжений. Вращения не отточенные вихри, а хаотичные, срывающиеся спирали, будто он пытался вывернуться из собственной кожи. Прыжки… он даже не пытался делать четверные. Он делал тройные, но приземлялся жёстко, с грохотом, иногда почти падая, выравниваясь в последний момент за счёт чистой, животной силы воли. Его тренер, если бы видел, пришёл бы в ужас. Это было кощунство. Профанация многолетней работы. Но для Сонхуна это было единственным способом дышать. Он не танцевал отточенную историю. Он выплёскивал на лёд свою. Злость на отца — это был резкий, акцентированный толчок, ломающий дугу. Боль от предательства самого себя, от украденных документов, от оставленных друзей — это были эти срывающиеся вращения, когда мир терял ось. Страх перед будущим, перед этой каморкой, перед ночной сменой в магазине — это были неуверенные, спотыкающиеся шаги. А тоска… тоска по тому, что было, по тому простому времени, когда боль можно было выразить в красивом, холодном совершенстве, а не в этом уродливом крике тела — это были редкие, проскальзывающие моменты былой грации, которые тут же сменялись новым приступом ярости. Он катался до тех пор, пока лёгкие не стали жечься огнём, а мышцы не закричали от боли. Потом остановился в центре катка, опираясь руками о колени, и его тело сотрясали глубокие, сухие спазмы. Не плач. Нечто более физическое, напоминавшее скорее извержение. Он был полной противоположностью тому, что делал Сону в студии. Тот сжигал боль в огне хаотичного танца, в контакте с другим человеком. Сонхун же замораживал её. В одиночестве превращал в лёд, в эти одинокие, безупречные в своём несовершенстве, кривые линии на зеркальной поверхности. Оба выражали одно и то же: ярость, страх, потерю, растерянность. Но если боль Сону была огнём, ищущим выхода вовне, то боль Сонхуна была внутренним ледником, медленно, мучительно тающим под давлением невыносимой правды, и талые воды этого ледника были солёными от слёз, которых он так и не мог пролить. Он выпрямился, глядя на своё размытое отражение в льду. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. Он оттолкнулся и медленно, уже без энергии, поехал к выходу, оставляя за собой на идеальном льду следы сложной, непонятной, очень личной катастрофы. Следы, которые утром растопит ледяной комбайн, словно ничего и не было.

***

Позже той же ночью Сону, лежа в своей комнате и чувствуя приятную мышечную усталость, получил сообщение. От Рики. Не в общем чате. Личное. «Надеюсь, твоя война однажды подойдёт к концу, Сону. Просто знай, что я с тобой всё это разделяю и понимаю… пусть лишь отчасти». И ниже, после паузы, второе сообщение, ещё более неожиданное: «Танец…это честно. Ты сегодня был почти честен. Мне это в тебе нравится. Можешь приходить снова. Если захочешь конечно.» Сону смотрел на экран, и в его усталой голове снова всплыл образ — не Сонхуна в книжном, с его тихой, хрупкой печалью. А Рики в лучах пыльного света в зале, с его яростной, неистовой искренностью и тем странным, цепким взглядом, полным неразобранных чувств. Два полюса. Два вида боли. Два притяжения, таких разных, что голова шла кругом. Он не ответил ни на одно из сообщений. Просто выключил свет и уставился в потолок, чувствуя, как по его измождённым мышцам бегут лёгкие, непрошенные мурашки. Война шла на многих фронтах. И некоторые битвы, как выяснилось, происходили не с корпорациями или призраками из прошлого, а где-то глубоко внутри, в тёмных, неисследованных уголках его собственного сердца.