Playing-monrau

Волнение сводит живот. Самый ответственный день был не прошлым летом на экзамене, не на выпускном вечере, когда коленки дрожали от ощущения, как таинственное, новое, взрослое будущее заползает под рукава, плотно облегающей тело, рубашки. Он был сейчас. В этот день. Артём знал. Чувствовал это каждой клеточкой тела. Первый сольник. С его песнями. Его слушателями. Каждый день, минута, секунда — отсчёт, стучавший в голове, подобный давней китайской пытке, сводил с ума, но не сбивал с ног, наоборот в землю врастал. Он не боялся ошибиться. Он боялся сломаться. Не поставить цели выше, цели, что желать будет также ярко. Цели, что не разобьёт его сердце на осколки своей невыполнимостью. Он боялся столкнуться с этим вновь. Поэтому на сцене он больше всего боялся столкнуться с ними. С глазами Юры, что возбуждённо, ободряюще светились, отражая все краски ярких софитов. Он боялся, ведь так точно собьётся. С ритма песни, с ритма гитары, и главное — жизни. Артём смотрел в зал как можно дольше. Отдавал себя целостно публике; почти игнорировал чужое присутствие, а когда не получалось, игнорировал и это, ведь Юра тотчас же подхватывал, сорванный с чужих дрожащих губ, текст. Это помогало. Это помогало с самого начала, когда Артёму ещё не удавалось исполнять песню целиком, не отвлекаясь на дыхание. Теперь с этим легче, но в целом — гораздо труднее. Артём пел на автомате, вжимаясь пальцами в гитару, словно единственную, надёжную опору. А взглядом в публику, дабы рассеяться в сотнях глаз. Теперь он считает секунды до конца трека. Впереди ещё один, но на нём будет легче. С Сашей будет легче. Потому что хоть с кем нибудь легче, чем с ним. Последние слова песни режут без ножа, по всем главным артериям. Артём, во внутренней агонии, ненавидит себя, за привычку циклить эту строчку. Раньше было иначе, раньше было лишь щекотно немного. Теперь — боль разъедает. Он не может даже повернуться в его сторону, не может сказать в лицо эту простую, ничего, в момент написания, не значащую фразу. Юра кричит её сам. Артёму полноты голоса не хватает. Он как никогда чувствует её значение. Как никогда чувствует своё бессилие перед ним. Юра руки раскрывает. Они всегда обнимаются после, это привычно. Непривычна тяжесть в плечах, которая не позволяет даже приподнять свои в ответ. Артём просто упал в объятия. Он их ненавидел. Настолько же и спасался в них. С ним. Сейчас. Пускай и иллюзорно. Пускай, со стороны, от него и веет собачьим холодом. Реакция то защитная. Дабы до конца не истлеть. Но Юра её разрушает. Как всегда разрушает. Самого Артёма и всё, что он, как карточки выстраивал. Артём не знает, как будет вести концерт дальше. Все надежды на Питер — будет без него. Он падает и, почти невзначай, почти иррационально мажет губами по грубой щеке. Чувствует, как кожа на них поджигается болью. Его накрывают опешившие ладони и такой же испуганный поцелуй ложится куда-то ниже уха. Артём знает что это значит — Юра скорее всего ничего не понял. Потому что спустя секунду его почти из объятий выталкивают. И он рад. Потому что знает, что раньше они держались только на его собственных руках. Убеждается. У микрофона слабым голосом благодарит его. Формальность перед публикой — на него он уже не посмотрит. Уже нечему душить будет. Уже сломался.