Реабилитация

      Ох, ох, ох...

      Множество искалеченных грустных лиц оставляет после себя война. И все они потеряли из-за неё что-то, что-то своё.

Я не могу внять всем их печалям, но, возможно, косвенно всё же понимаю каждого. Пустота, безжизненная пустыня, бескрайняя мгла порицания, бушующий шторм у самых висков – быть может, с чем-то я даже угадал. И глаза у них – глаза их как у печального брошенного щенка, скулёж которого заставляет сердце кровью обливаться.

Какое же щемящее в грудине чувство от одной лишь мысли... Необъятное тёплое горе, разъедающее чревное сплетение изнутри. Боже, не могу больше думать об этом.

Бездонные, сверкающие от слёз тёмно-синие зеркала глади иссякшего силами лесного озера. Они смотрят будто насквозь от бессилия.

Я не придумываю. Я видел давно, видел недавно и скорее всего ещё увижу это уставшее лицо утром, ужасом будящее меня в зеркале.

Ха-ха... Было бы смешно, если бы я не знал себя. Ну да ладно.

Всепоглощающая тоска и уныние. Признание вины, разъедающее тебя изнутри. Хочется исполосовать когтями грудину, рвать себе волосы на голове, впиться клыками себе в горло.

Увы и ах, возможно я слабое животное, а возможно сильное – правду скажу, не знаю. Если я продолжу об этом думать в сотый раз, я, вероятно, сойду с ума. Глубокие думы в мои планы не входили.

Да уж, слышали уже. Старик, кого ты обманываешь. Будто ты умеешь контролировать свою горячую голову. Мне кажется, в ней уже давным давно поселились тараканы, а ты всё жнёшь их плоды. Ну, что же поделать.

И, порой, глядя на бескрайние просторы зимнего леса, утопающего в тишине и снегу, как в немой колыбели, так хочется пропасть в нём и заблудиться. Когда твои мысли вытесняют из сознания весь воздух, когда ты задыхаешься от удушья, когда замечаешь вокруг лишь смазанные силуэты, будто пребывая в белой горячке, когда разум желает облачить руки в волчьи лапы с когтями, тянущиеся к горлу – хочется броситься без оглядки в нескончаемый лес, рывками переплыть горный холодный поток с порогами, взобраться на вершину каменного пика, превозмогая боль пульсирующих сосудов у висков и хрипя от усталости диким волком. И в конце концов умереть без мыслей и сожалений, распоров брюхо лесничим капканом.

А ведь люди твердят себе, что они нечто большее, чем просто животные. Ну, сказать честно – да, у них есть мозги, но также у них есть и их тревога, страхи, беспокойства и многое, многое другое. Я мечтал бы, искренне мечтал бы отречься от разума. Как же мне хотелось изорвать себе тело, как же велико было моё желание оставить себя на растерзание той безумной стае бродячих собак за окном, которые уже никого не боятся, не видят пред собой ни единого препятствия.

Кто-то, возможно, скажет, что, Какаши, они безмозглые, плешивые и блохастые, они сеют только панику у прохожих и даже могут отнять жизнь. Дело в том, что я этого не отрицаю. Но я бы стал отрицать тогда всю свою человечность, если бы мне дали право выбора. Я бы без раздумий стал частью этой дворой компании, стал бы дворовой облезлой собакой, стал бы делать всё, чтобы отречься от своих насущных мыслей. Они разъедали меня, как коррозия разъедает металл. Мне было невыносимо тошно от своего внутреннего мира, я даже не до конца верил в то, в какие рамки меня ставила судьба, кем она меня считала.

Я будто бы оказался в объятиях Люцифера.

В Аду.

Пустота.

Вспоминаю всё, и, если не смотрю в это время в одну точку, как психически нездоровый на приёме, то чувствую содрагание тела.

Я дёрнулся от нервного импульса, порезавшего тело на долю секунды. Я вспомнил их. Вернее сказать, я подумал о них. Они остались в моей памяти навсегда, они стали моей частью, частью моей ноющей души.

Я никогда не забуду о вас, пускай это воспоминание и причиняло мне нестерпимый укор почти всю свою жизнь. Ведь забыть о вас – значит не уважать. Как я не могу уважать ту единственную вещь, которую могу назвать своей? У меня, кроме вас, больше нет того, что я по праву с трепетом могу назвать своим.

Нет. Я никогда о вас не забуду, иначе я стану проклинать себя ещё сильнее.

      С закрытыми глазами он откинул голову назад, укладывая её на верхушку спинки стула. В темноте наступившего вечера горела только настольная лампа, освещавшая многочисленные стопки листов и без дела лежавшую рядом ручку.

К его огромному несчастью, его ждала работа титанических масштабов. А ведь он думал, что самое сложное – это приглядывать за тремя бестиями, которые, слава всем лесным богам, выросли, и теперь мучаются со своими чадами.

Ну, согласитесь ведь, это даже заставляет меня чуть победоносно позлорадствовать. И тут же, только отправившись в объятия спокойствия и отдыха, меня наказывает судьба, подкидывая НОВУЮ работёнку. Спасибо. Я уже думал, она дала мне отпуск. Как же.

Что-то потянуло за штанину. Я посмотрел вниз – чёрные глаза смотрели с явным нетерпением и требовательно тянули подальше от злосчастного стола.

Погладив темя между мягкими ушами, я аккуратно постарался разжать ему челюсти, высвобождая бедную штанину. Ему это не понравилось – он недовольно фыркнул на меня, попятившись назад.

      –Ну, что же я могу поделать? Напишешь за меня, пожалуйста?

Наконец отпустив меня, он нетерпеливо гавкнул, молотя хвостом по бокам. Насупившийся бессильно отвернулся от меня, демонстративно пройдя до кровати и ни чуть не раздумывая плюхнувшись на неё.

      –Негодяй...

Он знал, что я встану, знал, что я подойду и постараюсь взять его подмышки, и он был совершенно готов. Также, как и я.

Зубы клацнули в воздухе, не поймав пальцы. Воспользовавшись этим, я ловко подхватил его, с секунду привыкая к весу бурого негодника. Он заохал на своём собачьем, зрачки облачили белую склеру, придав ему смешной испуганный вид.

Прижав пса к себе, мы повалились на кровать, он удивлённо рыкнул на меня. Густой подшёрсток нехотя всё же пропускал пальцы, и этот сорванец довольно заулыбался по-своему, открыв пасть и высунув розовый язык.

      –Фу–у, рыба... Ну и запах...

И, словно услышав это, как назло он полез целоваться. Вот поэтому я и ношу маску. А вы что думали?

Правда, она совсем не спасала меня.

Я жмурился, пытаясь отвертеться от него, но своими же действиям сыграл против себя – лежа на спине с живота такого здоровяка руками не поднять. Я отфыркивался и вжался головой в одеяло, несильно сжимая хитрой бестии пасть.

      –Негодница! ... Всё, всё, один–один, сдаюсь! ...

Я кое-как перевернулся на бок и поспешно сел на край кровати, пёс тут же опёрся о плечи лапами и стал нюхать волосы и правое ухо, которые уже скоро стали влажными.

По сравнению с свершившимся, это можно было терпеть. А вот слюнявую ткань на лице – просто невозможно.

      –Ужас, ужас... ”Ты же знаешь, что это не отмывается! ...“ Нет, ты просто дурачок. За это я тебя и люблю.        Старая классика.

Я оттянул маску к шее, вытирая тёмно–синим рукавом рот и щёки. Он наконец успокоился, уложившись рядом и зевая во все сорок два зуба.

Таки ведь он победил. Ну ладно, пускай спит себе со своими грязными лапами. Завтра я всё равно возьму реванш.

Устало подходя к столу и одновременно стягивая с себя кофту, выключаю лампу, оставляя всё как есть. Может быть, доделаю завтра.

Кого я обманываю, я не доделаю.

Пройдя до ванной комнаты кладу бедную одежду в стопку к остальным. Смотрю вниз. Белый стяг бинтов услужливо закрывает рваный шрам, тянущийся своими острыми краями по всему солнечному сплетению. Вспомнилась колечащая боль его получения. Инстинкт самосохранения заставил на время бережливо прижать к этому месту ладонь. Прошло уже около недели после войны, тело уже почти реабилитировалось и почти отдохнуло.

На всякий случай подхожу к раковине и умываюсь водой, смывая остатки поцелуя. Подцепить что-нибудь или кого-нибудь от этой хвостатой бестии мало хотелось, так что выбора не остаётся.

Захожу на кухню. Подходя к столу, нащупываю ручку кружки. Остывающий с самого утра чай охладил гортань и пищевод.

      Г–хав!

Я чуть не подпрыгнул на месте, а жидкость в кружке двинулась испугавшейся волной, задевая края.

      –Цыц! ... Вы сегодня сговорились? ...

Чёрношёрстный гигант облакотился о стену, лёжа у двери кухни. Он вновь уложил массивную голову с висячими складками щёк на лапы, а глаза сверкали в темноте, отражая лунный свет за окном.

Уходя с кухни, погладил по крупной чёрной голове и его. Он сонно выдохнул, его тяжёлые бока мерно вздымались и опадали.

Наконец, вернулся в комнату. Посмотрев на время на часах, чуть не осквернил словами чей-то рот. Три часа ночи, а я ещё сную совой и не ложился. Невольно захотелось демонстративно и трагично указать пальцем на стопку листов со словами : ”Вот злонравия достойные плоды! “ , но я удержался. Да, это они во всём виноваты, а вовсе не моя неорганизованность. Всё так.

Сел на край кровати, снял штаны и положил их куда-то рядом с тумбой. Подвинул чужой таз с середины постели ближе к краю, а то не гоже. Забрался под одеяло и свободно отпустил голову на подушку.

Немного полежал с закрытыми глазами, после чего будто молнией поразило. Любимая моя, ненаглядная моя!

Бессильно завожу голову кверху, ведя её по поверхности подушки. Книга осталась лежать на столе, совсем одна и без присмотра.

Сердце разрывается на части, ночь не хочет нашей близости, и нам нужно расстаться на время... Мне лень вставать.

Отвернулся к стене, чтобы не видеть её грустных очертаний. Протёр фалангами пальцев веки, вновь расслабился в мягких объятиях постели. К голове подступились мысли, совсем не соблюдая очереди. Сначала вспомнил о том, как выглядит недовольное лицо раздражённой женщины, когда я приношу ей вновь не до конца заполненные отчёты. Госпожа Цунаде, не губите, я ведь бедный и беззащитный человек, как меня можно бить?

Опять посмеялся, но уже слегка тревожно. Когда–нибудь она всё же сорвётся на меня такими темпами.

Потом вспомнил о предшествующих бумагам нагнетающих мыслях. Лучше бы не вспоминал. Они вмиг охватили в сковывающие клещи, вмиг рассеяли все мои беззаботные усмешки, похоронив их. Темнота ночи тут же стала отягощать их восприятие. Эти ядовитые мысли душили меня и топтали особенно тогда, в мою наитемнейшую полосу жизни. Не хочу ограничивать её возрастными рамками, ибо искренне не хочу так же ярко переживать всю эту беспросветную мглу. Но она никогда не оставит меня. Она проросла во мне с корнем, и её невозможно выдернуть из моей души. Остаётся только стараться ограничиться от неё, быстрее засыпать по ночам и проводить больше времени не наедине с собой, что я делаю почти всегда. Но одна отрада у меня всё же есть – мои четвероногие спасители. Пусть хранят их вечно лесные боги. Никто их у меня не отнимет, ведь за свою стаю волки всегда отвечают.

Отдельно вспомнился образ одного человека. Захотелось спрятать глаза, пускай они и были закрыты.

Я помню только, как тебя тут же подхватили и унесли, как за тебя отчаянно заступался один ребёнок, и какие взгляды смятения парили над тобой меж врачами, пока ты был без сознания.

Мне... Будет отвратительно слышать слова, которые будут знаменовать мне о твоей погибели ещё раз. Я не хочу вновь окунаться в те ощущения, когда потерял тебя в первый раз, в тот, который я принял за чистую монету.

Нет. Это будет ужасно, это будет тошнотворно.

Но... Если... Если тебя спасут, если ты вновь сумеешь обратить на меня взгляд ...

...