Инферно

      После ссоры прошла неделя. Сказать честно, Тсукаса был невероятно растерян, не знал, что и думать, ведь Руи… Сказать, что он вёл себя странно — не сказать ровным счётом ничего. Самое главное — никто не обращал на это, чёрт его подери, совершенно никакого внимания! К кому он не подходил с вопросом: «Тебе не кажется, что Руи ведёт себя не так, как раньше?», все как один отвечали: «Да нет, он как всегда в своём репертуаре», а Акито и вовсе сказал, что он слишком обеспокоен тем, что надумал себе сам. Но Тсукаса вовсе не надумал, просто никто не видит, никто не замечает! Неужели лишь для него одного очевидно, что за выученной годами улыбкой и прищуром скрываются не те эмоции, которые он так усиленно давит из себя? Он пытался поговорить и с самим Руи, извинялся перед ним, но тот сказал, что не держит и не держал на него никакой обиды, ведь злость Тсукасы в тот день была ему вполне понятна, и это совершенно нормально, что он на него накричал. Было бы проще в миллиарды раз, если бы Руи прямо сказал, что больше не хочет иметь с ним ничего общего, что он уволен, чтобы он проваливал из его жизни раз и навсегда, ведь причинил невероятную боль. Было бы проще, скажи он именно это, потому что Тсукаса отлично помнит взгляд Руи в тот день. Глаза, полные сожаления, в которых читались лишь слова: «Прости, что втянул тебя во всё это. Прости, что не оправдал твоих надежд на меня. Ты всегда оправдывал мои ожидания, но я не сделал этого в ответ. Возможно, тебе действительно стоит найти кого-то лучше, чем я». Эти слова так и не были произнесены вслух, но Тсукаса знает, что именно это застряло в его горле противным комом и нашло выход лишь в глазах. Тсукаса не чувствовал тепла. И виной тому стало то ли стремительное приближение Нового года и вполне логичное понижение температуры, то ли многоградусный мороз, которым веяло от самого Камиширо. Камиширо больше не излучал никакого тепла, никакой радости, к нему было страшно приближаться, да и сделать это представлялось невозможным. Каждый раз, когда Тенма, казалось, подбирался ближе, был на финишной прямой к своей цели, его сдувало северным ветром на тысячи километров назад, и с каждой попыткой это расстояние лишь увеличивалось. Честно, хотелось в одно ухо Камиширо залить литры противного Дихлофоса, чтобы через другое в миг выползли все его тараканы, и Тенма наконец смог с ними познакомиться и подружиться, раз уж по-хорошему говорить ему ничего не хотят. Жаль, что на самом деле это не работает настолько просто, что на самом деле нельзя залезть в чужую голову и узнать обо всём, что тревожит. Именно поэтому он в полной мере растерян и не понимает, что же ему делать. Как быть в ситуации, когда ты отчаянно тянешь к человеку руку помощи, а он в недоумении смотрит на неё и отказывается, находясь в паре секунд от падения в бездну? Тсукаса не знал ни одного ответа, ведь привык, что все за эту руку хватаются, делятся проблемами. Руи же был как пазл из всего двух кусочков, только вот кусочков были сотни, и как бы Тсукаса ни старался, он не мог среди этой кучи найти два правильных, подходящих друг другу. Состояние возлюбленного не только ставило в тупик, но и нагоняло тревоги, которая никак не унималась. Она ежедневно проедала дыры в мозгах, сжимала все органы в организме до микроскопических масштабов, ломала с треском кости, заключала сердце в тиски, пока оно не начинало от безысходности биться с утроенной скоростью, лишь бы не остановиться и не дать его хозяину умереть. И хозяин его был благодарен за столь огромные усилия, а потому обещал не сдаваться сам себе. Обещал себе преодолевать все ветра, весь холод, лишь бы добиться правды из чужих уст.       До спектакля остаётся всего две недели, ещё одна репетиция подходит к концу, и все уже собираются домой. Тсукаса хватает Руи, который уже надел пальто, за рукав, и просит задержаться ещё совсем ненадолго, потому что он хотел бы поговорить. Сердце колотится от такого действия, намереваясь выпрыгнуть, но Тсукаса должен быть смелым, если хочет во всём разобраться.       — Руи, что с тобой?       — В каком смысле?       — В прямом. Я совсем не понимаю тебя в последнее время.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь, со мной всё в полном порядке, я веду себя точно так же, как и раньше.       Тенма гневливо вздыхает. Опять он за своё. В порядке, в порядке, да что ж такое… Встав напротив Руи, он хватает его за плечи:       — Руи, хватит. Я прошу, поделись со мной тем, что тревожит тебя.       — Тсукаса, меня ничего не тревожит, тебе не стоит так беспокоиться, — Руи благодарственно улыбается в ответ на чужую обеспокоенность. Фальш. Тсукаса видит фальш в этой улыбке.       — Камиширо, ты меня за идиота держишь? Я, по твоему, совсем слепой и безмозглый?! Я вижу, что с тобой что-то не так, я вижу, что ты отстранён и совсем не рад ничему! И я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь мне, в чём дело, потому что я, мать твою, не экстрасенс! — криками делу не поможешь, потому Тсукаса всё же переходит на спокойный тон. — Руи, умоляю, не держи всё в себе, в этом нет нужды.       — А я разве… Просил о помощи?       Тсукаса опешил от таких слов. Нет, Руи не просто отказывается от протянутой ему руки, он наотмашь ударяет её, в попытках убрать как можно дальше от себя. Кажется, он впервые за эту неделю решился посмотреть в чужие глаза, надеясь найти там ответ или фразу «я не могу попросить помощи напрямую или принять её, мне страшно», но вместо этого он находит другое. Абсолютную опустошенность. Никакого блеска, никакой печали, недовольства, умиротворения. Ничего. Его глаза не выражали совершенно ничего. Руки предательски затряслись, ослабляя хватку на чужих плечах. От такого зрелища бросало в пот и бежали мурашки по всему телу. Хотелось убежать далеко-далеко, запереться где-нибудь с амбарным замком, чтобы больше никогда этого не видеть. Хотелось убежать, потому что выносить эту атмосферу, видеть этот кошмар наяву было свыше его сил. Тсукаса смотрел ему в глаза с пять секунд, пытаясь перебороть самого себя, остаться, найти подходящие слова, но Руи загнал его в угол своими. У него не было ни одного аргумента. Действительно, Руи не просил ни о какой помощи, и оспорить этот факт было невозможно. Тсукаса сбежал из зала, не пророня больше ни слова. Он струсил. Нужные слова пришли в голову в тот же момент, как этот диалог нелепым образом завершился. И он обязательно скажет эти слова если не сегодня, так завтра. Тсукаса потерпит синяки на своей руке, если в конечном итоге это принесёт свои плоды. А с его настойчивостью, он уверен, это сработает.       Тсукаса много размышлял о том, стоит ли признаваться Руи в своих чувствах. Да, с одной стороны — одолевал страх быть не понятым, отвергнутым; с другой стороны — какая к чёрту разница, если он умрёт через месяц-другой? Да и вообще, он что, в старшей школе, чтобы так трястись перед отказом? И он действительно хотел признаться, собирался с мыслями, множество раз придумывал перед сном в голове речь, каждый вечер то и дело внося в неё поправки, или вовсе забывая половину текста. Да вот только признание получилось не таким, как планировалось. И признание не в том, в чём было нужно. Хотел признаться в любви, а по итогу выпалил страстную, эмоциональную речь о том, какой же Руи Камиширо отвратительный лжец, как же он ему опротивел и о том, куда ему надо катиться. Вроде и помирились, вроде и хорошо всё, но… Отношения стали натянутыми, словно струна. Тсукаса в колледже пробовал играть на гитаре и знает, насколько каждый раз страшно крутить колки, как с каждым оборотом ты прикрываешь глаза и отворачиваешь лицо, а в голове вырисовывается чудесная картина, как лопнувший металл больно бьёт по нежной коже, а то и в сами глаза попадает. Тут была такая же ситуация, только вместо струны — их взаимоотношения, а вместо колков — каждый день, проведённый вместе. И сначала хотелось разобраться с тем, что же между ними происходит, почему атмосфера между ними двумя настолько напряжённая, а потом уже думать над признанием. В голове вихрем крутились чужие слова: «А я разве просил о помощи?». Всучить ему помощь напрямую не выйдет никак, он то ли не хочет, то ли не может её принять. Значит, пойдём другим путём: не будем предлагать помощь и попросим просто открыться, высказаться. Да, точно, Тсукаса не будет пытаться помочь, а просто позволит ему высказаться, побудет с ним рядом. Так и Руи станет легче, и у Тсукасы камень с души упадёт, ведь он будет понимать, что же происходит с его первой любовью.       Всю неделю Тенма успешно сделал вид, что никаких разговоров у них с Камиширо не было, перестал приставать к каждому встречному с вопросами и просто вёл себя, как и обычно: шумно, броско и эгоцентрично. Смеялся, шутил, носился по всему залу, но, тем не менее, большую часть времени таскался за Камиширо хвостиком. Руи такому положению дел, как казалось, был рад, выглядел менее озадаченно и напряжно, рядом с ним стало на толику теплее. А значит, он всё делает правильно и близок к своей цели. Несколько хлопков в ладони, пора подниматься на сцену и репетировать. Тенма вновь с головой погружается в роль отрешённого от общества человека, отрицающего все дружеские связи и помощь. И всё же, главная роль действительно идеально подошла бы Камиширо.       Дома Тсукасу ждал очередной приступ. В последний месяц они стали самой настоящей рутиной, но сегодня всё было хуже, гораздо хуже. Это был первый раз, когда он и правда думал, что свет в конце тоннеля близок к нему, как никогда. Игнорировать слова врача о том, что использовать таблетки можно лишь первый месяц, очевидно, было не лучшей идеей. Но кто виноват, что молодая девушка-фармацевт в первой аптеке не забрала у него рецепт по своей мимолётной глупости? Тсукаса не мог не воспользоваться таким одним на миллион шансом, и осознанно купил пачку таблеток на второй месяц, зная, что будет пить их до самого конца, даже если это грозит преждевременной смертью. Он не мог так просто взять и покинуть театр, а после оставшийся месяц лежать овощем дома. Это было бы самым худшим концом его жизни! Он, в первую очередь, Тсукаса Тенма, восходящая звезда театра, а уже в десятую влюблённый парень. И потому он стойко терпел факт того, что после каждого рабочего дня, приходя домой, он откашливал цельные цветы, которые то и дело вставали поперёк горла и никак не хотели покидать тёплую, уютную среду для своего произрастания. Если бы не напористость и тяга к жизни, он, как пить дать, умер бы прямо здесь и сейчас, свесившись с кровати. И этот случай дал понять одно: дело совсем плохо, и время, отведённое ему, неумолимо подходит к концу. До спектакля остаётся всего одна неделя, и остаётся только молится, что он доживёт до своего, может быть, последнего выступления. Перед этим надо непременно успеть поговорить с Руи, он должен попытаться всё исправить и спасти свою жизнь.       Камиширо в корне не понимал чужой тревоги за свою тушку. Он ведь ясно дал понять, что не держит никакой обиды, что давно простил Тсукасу за ту ссору, что всё у него хорошо. Ведёт он себя как обычно, появляется на работе без опозданий и стабильно, подшучивает над каждым и привычно улыбается. Манера речи осталась абсолютно та же, так почему Тсукаса испытывает жгучую обеспокоенность его состоянием? Причём, он единственный, кто считает, что с Руи «что-то не так». Он уже не знал, как объяснить своему обеспокоенному другу, что с ним всё в полном порядке: голова не болит, слабость не мучает, меланхоличные краски в настроении не преобладают. Ему на протяжении недель двух перманентно пытались всучить помощь, а он искренне не понимал, почему и, главное, зачем. Пытался понять и отделаться словами о том, что его ничего не беспокоит, но собеседник был настойчив, так что пришлось настойчиво сообщить о том, что помощи он никакой не просил и к чертям собачьим она ему не нужна. И, как ни странно, после этого Тсукаса перестал липнуть к нему, как банный лист, и продолжил вечно кричать и распинаться о том, как же он хорош. Это не могло не радовать, хоть и нельзя сказать, что Руи испытал подобие радости. Пожалуй, воспринял это, как сухой факт. И таким же фактом стало то, что ему больше не надо тратить силы на бессмысленные объяснения своего состояния. «Ру-уи». Да, больше не придётся вталдычивать ему, что всё хорошо, и они смогут продолжить общаться, как и раньше. «Руи-и!». Наконец-то всё вернулось на круги своя. «Камиширо Руи! О, очухался! Можно с тобой поговорить?». Да что ж это такое. Тсукаса Тенма вновь пришёл с фразой «я хочу поговорить».       — А, да, прости, — Руи слегка виновато улыбается, — о чём ты хочешь поговорить?       — Я… — Тсукаса нервно сглатывает, перебирая свои же пальцы. — Слушай, я понял, что тебе не нужна моя помощь, хорошо? Я понял. Но я вижу, что ты не в порядке, скорее в полном беспорядке! Пожалуйста, выскажись мне. Обещаю, что я не буду пытаться тебе помочь, пока ты не попросишь этого сам. Просто… — взгляд стыдливо устремляется в пол. — Пойми меня. Я действительно переживаю. Как минимум у меня отляжет от сердца, если я пойму, что же с тобой. И как максимум, — он мысленно бьёт себя по лбу: какой к чёрту максимум? — полегчает тебе, потому что твои тревоги перестанут мёртвым грузом лежать на твоих плечах.       Тсукаса поднимает глаза на того, кто внимательно выслушивал его откровения, и сталкивается с лицом, полным непонимания, как будто он задал вопрос наподобие: «Ты когда-нибудь скрещивал жирафа с таксой?».       — Тенма… — Руи тяжело вздыхает, а у названного по спине пробегает холодок от того, что его назвали по фамилии. — Я уже сотню раз объяснил, что со мной всё хорошо, так почему ты так беспокоишься за меня?       Почему он так беспокоится за тебя? Ох, он сейчас тебе расскажет в таких красках, в каких тебе и не снилось. Либо сейчас, либо никогда. Тсукаса берёт чужое лицо в свои ладони и смотрит в самую душу:       — Почему я беспокоюсь за тебя? Это очень глупый вопрос, поверь мне. Я беспокоюсь, потому что я безмерно-       Речь прерывает оглушительный звонок телефона, на который Руи без раздумий отвечает. Тсукаса клянётся, что будь у него достаточно денег на покупку нового телефона для Руи, то он бы обязательно швырнул эту мерзкую технику в стену прямо сейчас. Да швырнул так, чтобы ни в одной мастерской уже починить бы не смогли, для уверенности ещё бы попрыгал на нём. «Да, Акито, я слушаю тебя». Да какой, мать его, Акито!? Серьёзно? Эмоции переполняют всё его существо, отчего он сначала утробно рычит, а после кричит, кажется, на весь театр. Камиширо лишь оборачивается на него, прикрывает одно ухо и, как ни в чём не бывало, продолжает важный рабочий диалог. Акито значит, да? Тенма прямо сейчас пойдёт к нему в его звуковую каморку и вытрясет всю душу. Дверь зала за ним захлопывается так, что стены дрожат, а с потолка вот-вот посыпется побелка. Руи жмурится и вжимает голову в плечи от сильного шума, и не находит у себя в голове ни одной причины, по которой Тсукаса может так себя вести. Тем временем дверь в звукорежиссёрскую каморку вырывается чуть ли не с петлями в ту же секунду, как очень-важный-разговор завершается.       — Шинономе, я сейчас тебе откручу голову, клянусь. Или придушу, ещё не решил.       — Что? А, так это ты орал в трубке, не удивлён, — Акито в кресле разворачивается лицом к своему другу. — Какие ко мне претензии-то?       — Ты, сволочь последняя, даже представить не можешь, что ты натворил своим идиотским звонком.       — Ну так расскажи, может представлю. Только дверь закрой, а то у тебя явно что-то личное. Закрывай желательно не так, как открывал, мне дверь ещё нужна.       — Какая к херам дверь?! Я только что признавался Руи в чувствах! Я на твою дверь с высокой колокольни срать хотел! — пора беспокоится не только за дверь, но и за весь театр.       — Вот как значит… Погоди, что? Ты, Руи, в чувствах?       — Ты с каких пор глухотой страдать стал? Акито, ты меня не беси больше! Ай, боже, забудь! — злость порой приводит к неожиданным признаниям перед друзьями.       — Да ладно, не особо мне и хотелось запоминать. Я так понимаю, говорить об этом никому не стоит?       — Если ты скажешь об этом хоть кому-то, то мои слова о твоём убийстве станут более серьёзными.       — О-окей, но дверью больше не хлопай, а то я убью тебя раньше.       — Заткнись, просто заткнись.       Всю оставшуюся неделю Тсукаса вылавливал Руи, где и когда только мог, но последние дни до спектакля на выходных были слишком напряжёнными. То примерка костюмов, то реквизит привезли, зовут то туда, то сюда. Каждый раз приходилось слышать это нарочито виноватое: «Прости, я думаю, ты и сам понимаешь ситуацию. Давай поговорим чуть позже?». Единственное время, когда разговор мог состояться — после работы. Только вот Тсукаса вовсе не мог задержаться, потому что задыхаться в предсмертной агонии перед собственным режиссёром или же в автобусе по дороге домой было непростительно. Тсукаса пытался до последнего, не сдавался до самого конца, как и обещал себе, но порой даже самые яркие звёзды перегорают. Это было безнадёжно. Если бы он до последнего не пытался выцепить Руи для разговора лицом к лицу, то всё могло быть лучше, всё могло сложится иначе. Тсукаса упрямо считал, что это разговор не для телефонного звонка или переписки, но когда говорить о чём-то было уже поздно, он понял, что это было самым лучшим вариантом. Порой правильные решения задачи приходят невовремя. Тсукаса мог бы получить в данной задаче положительное число, но, уже сдав работу, оставил там минус, лишь позже осознав, что он там не нужен. Костюмы уже надеты на каждого, сцена озаряется светом прожекторов. Что ж, вперёд и с песней, в свой последний сон!       Перед лицом Сатоши взмахивает клинок. Ещё пара секунд, и он погибнет в этой битве. Парень зажмуривает глаза, готовясь позорно принять свою учесть в этой битве, но не чувствует никакой боли. Ни через пять, ни через десять секунд. На своих коленях он чувствует чужую тяжесть, и робко, с опаской открывает глаза. На его коленях, истекая кровью, лежит Мамору. Нет, Мамору не может умереть из-за него!       — Руи, я люблю тебя.       Стоп. Мамору, то есть Тсукаса, путает реплики. Сейчас он должен был произнести трогательную речь о том, что смог познать дружбу, а это… Это даже не реплика, это… Признание?       — Покойся с миром.       Руи свои реплики не нарушает. Они обсудят его признание чуть позже, нынешний момент не годен для личных откровений.       Спектакль закончен, зал находится в замешательстве. Какая-то часть зала совсем неуверенно аплодирует, другая часть сидит тише воды, боясь, кажется, даже вздохнуть. На поклон выходят все, кроме Руи и Тсукасы. Хоть людей со сцены и нельзя уносить, но коллега явно начал переигрывать, вынуждая нарушить запрет.       — Тсукаса, я понимаю, что ты вжился в роль, это похвально, но спектакль закончен.       Слышна лишь тишина. Тсукаса, лежащий на диване, притворяется слишком хорошо.       — Тсукаса, приём!       Мёртвая тишина. Парень даже не шелохнулся в ответ на чужое прикрикивание.       — Тсукаса?       Слова Руи не достигают столь талантливого актёра, ведь смерть была вовсе не игрой по сценарию. Умер не Мамору, умер сам Тсукаса. Тело становится холоднее с каждой минутой, а в голове, как заевшая пластинка, крутятся последние слова: «Руи, я люблю тебя». Пазл в голове складывается за считанные секунды. Тсукаса страдал ханахаки, ведь был влюблён в Руи, и всё это время он пытался признаться ему, вот почему он переживал за него. Только вот в чём проблема: Камиширо не чувствует абсолютно ничего. Не может выдавить из себя даже жалкой слезинки. Ни горечи, ни вины, ни тоски, ни разрывающей всё тело и разум боли: ничего. Он логически понимает, какие эмоции должен испытывать, пытается искусственно воссоздать их, сыграть для невидимой публики, но всё тщетно. Это всё не то, эмоции на смерть самого близкого человека прямо у тебя на руках нельзя сфабриковать. Внутри зияет чёрная дыра, поглотившая всё. «Как бы я хотел избавиться от своих эмоций, без них было бы гораздо легче!», — так вот, какого это — ничего не чувствовать? Самое отвратительное, что он не может даже пожалеть. В голове вьётся ураган мыслей, который не приносит никаких чувств. Он вспоминает тот самый день, месяц назад. Ту самую ссору. Руи тогда ушёл из театра, несмотря на все просьбы Тсукасы остаться и выслушать его. Он вышел из театра и разревелся, отвратно и вовсе не элегантно утирая сопли со слезами рукавом рубашки. Убежал как можно дальше от театра на какой-то пустырь, стоял посреди него и захлёбывался, как в последний раз. Всхлипывал, завывал и кричал, обнимая самого себя. В те секунды хотелось прекратить это раз и навсегда. Хотелось разрезать грудную клетку, размолоть череп в крошки, лишь бы выпустить всё, что находится внутри. Столь сильных эмоций он не испытывал ни разу за свою жизнь, и совершенно не знал, что же с ними сделать. Он пытался убежать, но лишь на пустыре понял, что убежать от самого себя невозможно. Истошный крик не смог ничем помочь. Хотелось, чтобы кто-то занял его место, справился с этим вместо него, потому что он сам не справляется от слова совсем. Впервые в жизни он ощутил на собственной шкуре физическое желание исчезнуть, раствориться в воздухе. В этот момент в голове возникла мысль, за которую Камиширо ухватился, словно за спасательный круг. Операция по удалению всех цветов. Это спасёт и его жизнь, и избавит от этих мучений. Он принял решение на сильных эмоциях, хоть и смог заверить доктора в этот вечер в обратном. Казалось, что это избавит его от всех страданий в жизни, и да, так и произошло: он больше вовсе не страдал. Только вместе со страданием ушла радость, смущение, злость, страх, отвращение... Не осталось ничего. Играть эмоции перед другими людьми и надевать различные маски он умел ещё со школы, можно сказать, это было его коньком. Только по мнению Тсукасы получалось у него из рук вон плохо, потому он и лип, словно банный лист. До сегодняшнего дня Камиширо действительно думал, что всё идёт превосходно, он справляется со всем, но отсутствие эмоций на столь значимое событие показало ему обратную сторону медали. И холодное, логическое заключение было таковым: Руи не может так жить. Как он может объединять людей своими спектаклями с помощью эмоций, если сам не чувствует ровным счётом ничего? Как он может продолжать жить, если у него прямо на руках умер его в прошлом возлюбленный, который перед смертью признался ему в своих невероятно сильных чувствах, а сам Руи не может даже пустить слезу? Это не жизнь, это существование. И в таком существовании нет ни малейшего смысла.       Камиширо уволился в тот же день, сказав, что у него на то есть личные причины. На похороны Тсукасы он не позволил себе идти. Нельзя приходить на похороны человека, где каждый оплакивает его уход, без единой подлинной эмоции. Никто не был достаточно обеспокоен уходом Руи из своей жизни, чтобы навещать его, звонить и спрашивать о делах. На следующий день после похорон Тсукасы Тенмы, Руи Камиширо повесился в своей квартире. Если верить в существование ада, то Руи отправился отбывать бесконечность на седьмой круг за свой самый главный грех. В конце концов, появление Тсукасы проложило ему прямую дорожку в котёл. В конце концов, Тсукаса стал его личным инферно.