Другой день недели

      Ах, Вермонт… Как ты хорош своей самобытностью, вечной прохладой и рекордным количеством кленового сиропа, который ты производишь ничуть не хуже, чем вся вместе взятая Канада. Как приятно знать, что, находясь в одном из твоих уютных городков, никто и никогда не спросит о лицензии на девятнадцатый глок, что преспокойно теплится в потайном кармане твоей самой обычной куртки GAP, купленной в аутлете пару лет назад. Ах, Вермонт…       И зачем тебе только нужен этот поганый Джерико?..       Не то, чтобы у кого-то были какие-то особые претензии, нет. Но сложно наслаждаться десятой банкой арахисового мороженого за день, которой ты давишься исключительно ради того, чтобы могильный камень этого вкуса, наконец, убрали с разрекламированного кладбища около твоего дома, когда ты прекрасно знаешь, что где-то в лесу в этот момент может бегать шизик-студент какой-то мутной Академии для умалишённых детей. Вся услада орехового оттенка тут же растворяется с отмороженного языка, а тебе ведь только показалось, что открылось второе дыхание для следующей упаковки.       Но спасибо, хотя бы, за рекордные «восемьдесят шесть» на шкале термометра в конце этого лета. Хотя все и знают, что над Джерико весь июль и август шли нескончаемые холодные проливные дожди. Некоторые говорят, что кислотные. Некоторые, — что вовсе и не дожди.       В любом случае, тепло разом ушло со всего северо-восточного штата (и Джерико точно не стал исключением), едва красная рамочка календаря успела коснуться первого числа девятого месяца этого года.       Ах, Вермонт…       Тебе давно пора исключить один странный городишко из своего состава.

***

      Вытаскивать ногу из-под пухового одеяла — это терморегуляция. Разом скидывать его со своей единственной дочери, когда окна открыты почти настежь — это кощунство.       — Ну ма-а-м, — неразборчиво прозвучало откуда-то из-под подушки. Внешне могло показаться, будто на белых простынях лежал и не живой человек вовсе. Голова пропала где-то между наволочкой и простынёй, руки не шевелились и спокойно лежали в таких же молочных, как и постельное белье, перчатках по обе стороны от подушки, а ноги будто жили отдельной жизнью, пытаясь вскарабкаться поближе к остальному худому туловищу пластунскими движениями, тем самым постоянно заставляя широкие серые штанины закатываться выше колен и также по струнке опускаться обратно к лодыжкам.       — Твои пять минут растянулись на полтора часа примерно… — женщина взглянула на пустое запястье, — два часа назад.       Из-под подушки снова послышались какие-то недовольные звуки. На этот раз — что-то вроде отрицательного мычания. Женщина не без усмешки взглянула на происходящее на кровати и, сделав глубокий вдох, обеими руками со всей дури потянула подушку на себя.       — Волосы! ВОЛОСЫ! — сонное нечто резко оторвало голову от кровати, хватаясь руками через перчатки за локти женщины и пытаясь убрать из их власти большие пряди светлых волос. — Я всё! Я встаю! — обе руки поднялись вверх в сдающемся жесте, и только после этого женщина отпустила подушку, которая тут же рухнула на пол рядом. — Можно было и не издеваться надо мной так.       — А как по-другому? Ты не хотела вставать даже после того, как я вылила стакан холодной воды за шкирку.       — О… — протянула девочка, лицо которой всё ещё было прикрыто спутанными русыми волосами. — Так это был не сон… — она провела рукой по абсолютно сухой шее.       — Я не представляю, как ты будешь вставать в Академии без меня, — женщина цокнула языком и, отойдя в дальний угол комнаты, облокотилась о тёмный дверной косяк.       — Думаю, там ничего не успело так сильно измениться, и хотя бы парочка садистов да найдётся, — девочка откинула волосы назад и только сейчас нормально раскрыла всё ещё слегка сонные карие глаза.       — Тебе уже шестнадцать лет, нужно становиться взрослее. И, кстати, это «Невермор» — там всегда что-то меняется, — заметила женщина и стала медленно открывать дверь. — Одевайся, Габриэль будет ждать тебя в машине через двадцать минут.       — Есть, мэм, — гордо произнесла девочка и отсалютовала уже захлопнувшейся двери. — Отвратительно…       Хлопнув себя по коленям для придания ещё большей бодрости, девочка неспешно разогнула сначала правую, затем левую ногу и, как только перестала чувствовать неприятную судорогу в районе коленей, хотела быстро встать и дойти до шкафа.       Желаемого мы достигаем далеко не всегда.       Расстояние между босой пяткой и паркетом так стремительно уменьшалось, что девочка даже не успела почувствовать мягкую ткань подушки под собой и, даже чуть-чуть не опомнившись, поскользнулась на ней, на полной скорости влетая спиной в царгу кровати.       — Вашу ж мать!       — Эстер! — крики матери со двора было прекрасно слышно из-за открытых окон.       Если и возвращаться в Невермор, то только с синяками и ссадинами по всему телу. Осталось лишь придумать, как списать их на нечто более увлекательное, чем удар об кровать. Ведь так опозориться спустя целых полгода отсутствия — это ещё надо уметь.

***

      Часы лишь недавно пробили восемь, а стальную ограду Академии успела омыть уже третья волна серого дождя. Всё такой же готический, слегка угловатый, холодный и мрачный — «Невермор» ничуть не изменился: матушка Эстер всё-таки ошибалась на этот счёт.       Тёмный автомобиль плавно снизил скорость, подъезжая по неглубоким лужам к резным воротам учебного заведения, которые в тот же миг также неспешно стали открываться. Металлические вороны, что украшали самый верх ворот, будто встречали сидящих в автомобиле гостей.       Жители какого-нибудь посредственного Эссекса успели бы удивиться, сфотографировать, отправить друзьям и разослать фото машины в твиттере и инстаграмме, но наблюдать подобный Кадиллак неподалёку от Джерико уже давно стало нормой. Родители учащихся в «Неверморе», по большей своей части, могли позволить себе и другие практически антикварные модели, поэтому какой-то там Кадиллак Эльдорадо шестого поколения, что прекратили выпускать около пятидесяти лет назад, — это даже не пижонство. Да, он выглядел точно так же, как и в свои золотые годы, и количество его лошадиных сил не уступало какой-нибудь новомодной машине этого года, ведь даже самая старая рухлядь с испорченным карбюратором может стать элегантным раритетом посредством большой кучи денег.       Так, не привлекая к себе излишнего внимания со стороны малочисленных уже прибывших студентов и их семей, Кадиллак проехал к заранее подготовленному парковочному месту. Автомобиль был не самый крупный, но вместительный, и даже в семидесятые многие позиционировали его как машину для далеко не малых компаний, поэтому наблюдать, как из резко распахнутой задней двери вылезает один-единственный юноша, отчасти было немного дико. Худощавая длинная фигура так же грубо захлопнула дверь, бросив на прощание водителю совсем не бодрое «До свидания».       Рассматривать здешние красоты ему не требовалось да и не особо хотелось. Он уже знал: здесь не будет ни приветственной таблички «Добро пожаловать обратно», ни вступительной линейки с тёплыми словами о том, как администрация Академии скучала по всем её дорогим студентам. «Невермор» всегда был холодным внешне, хотя его постоянные жители знали — это не совсем так. Как книгу нельзя судить по обложке, так и Невермор по его убранству. Как там говорят? Не место красит человека, а человек место. И неважно, что далеко не все обучающиеся полностью являлись людьми.       — Вот это да, какие люди! — раздалось совсем близко за спиной юноши. Голос звучал громко, так, что на него откликнулись и другие зеваки. Впрочем, не повернуться, когда Бьянка Барклей так торжественно что-то говорила, в стенах Академии считалось чем-то вроде моветона.       — Не думал, что ты приедешь раньше меня, — произнёс юноша, и его поникшее настроение быстро приходило в норму. Он улыбнулся, а девушка, не теряя времени, попала ему в крепкие объятия. Ксавьер, наверное, скучал по этому: из-за отцовских идей объездить весь Юго-Восток Европы он не общался с Бьянкой с начала июня и ему будто физически очень не хватало этого её чисто-голубого взгляда таких манящих и в то же время чересчур пугающих глаз. Сирены завораживают даже тогда, когда сами не желают этого — Ксавьер быстро вспомнил об этом, поэтому мягко отстранился от девушки.       Бьянка почувствовала этот едва заметный холод, пробежавшийся между ними, но внешне никак не отреагировала. Еще раз посмотрела Ксавьеру в глаза, улыбнулась уголками накрашенных тёмным губ и сделала полшага назад.       — А я не думала, что соскучусь по этому месту, но, вот как всё вышло, — она развела руки в сторону и отступила ещё немного. Так, чтобы никто другой не заметил, но так, чтобы Ксавьер понял: его апатичность не осталась без её внимания.       — Кто-нибудь из наших уже тут? — спустя пару долгих мгновений, спросил Ксавьер, оглядываясь. Несколько оборотней, компашка вампиров, но близких лиц не виднелось.       — Смотря кого ты имеешь в виду, — Бьянка чуть пожала плечами. — Дивина уже разбирает коробки в нашей комнате, Кент… — она задумалась и прикусила пухлую нижнюю губу. — Кент бегает где-то, понятия не имею. На самом деле, кроме тебя, все приехали очень рано.       — Понятно… — протянул Ксавьер, скрестив руки на груди. Диалог шёл как-то натянуто.       — Слышал, как они изменили форму? — не выдерживая затянувшейся паузы, бросила Бьянка. Оба студента стояли в повседневной одежде: Ксавьер — в тёмной толстовке и брюках с большими карманами, Бьянка — в джинсовом комбинезоне и тёплой флисовой кофте сверху. Всё-таки холодок бегал не только между ними двумя, но и по всему штату.       — Не-а, — Ксавьер слегка мотнул головой, изображая, будто эта тема — именно то, что ему сейчас требовалось. — И что там поменяли?       — Сначала директриса Уимс хотела другой оттенок, но ткань, так как уже была изготовлена, они лишь поменяли воротники у пиджаков и добавили ещё пару новых моделей жилеток.       Бьянка Барклей — прямолинейная, дерзкая и целеустремленная молодая девушка с большими перспективами касательно своего будущего и настоящего. Но даже она не знала, как сейчас лучше спросить у Ксавьера, что именно между ними произошло ещё в конце прошлого года и что продолжается по сей день. Обсуждать новую длину юбок она ни с кем не планировала, а уж тем более с Ксавьером Торпом.       — Ого, — он кивнул, поджимая губы и снова оглядываясь по сторонам, — понятно.       И почему Кент и Дивина решили заняться обустройством комнат так невовремя?       Было тихо. Болтали подростки, кто-то прощался с родителями, подъезжала новая череда дорогих машин, а на деревьях за территорией Академии каркали вороны и прочая живность тоже не переставая шумела. Но было тихо. Молчание разъедало и становилось просто невыносимо тупо стоять на одном месте, пытаясь так же неумело изображать, будто всё нормально.       — Холодает, да? — спросил Ксавьер, тут же сунув сжатые кулаки в карман-кенгуру толстовки и начиная топтаться на одном месте теперь не только морально. Он едва вышел из машины, и сентябрьские морозы ещё не успели коснуться его кожи. И Бьянка понимала это, и он понимал, что она далеко не дура.       — Да, уже сентябрь ведь, — она сложила руки за спиной в замок и покрутилась влево-вправо, рассматривая студентов. — Ого… — лишь успела вымолвить Бьянка перед тем, как к ней с Ксавьером подошла ещё одна персона, маленький колокольчик на куртке которой так спасительно звякнул на её последнем шаге.       — И тебе «ого», — не без иронии произнесла девушка, тоже пряча руки за спиной. Она говорила гораздо тише Бьянки, но её всё равно было хорошо слышно в общей студенческой полифонии. — Что? — она с блестящими смешинками в глазах оглядела озадаченных Бьянку и Ксавьера.       Белые брюки, кремовый свитер, из-под длинных широких рукавов которого выглядывают атласные перчатки, и всё такие же светлые, чуть вьющиеся волосы выдавали в девчонке очень знакомого человека, который, как и весь «Невермор», никак не успел измениться. Только вот времени с последней встречи прошло значительно больше положенного.       — Не думали, что ты вернёшься так… — Ксавьер пытался подобрать правильное слово, — внезапно.       — По вашим лицам я даже не могу сказать, рады ли вы моему приезду, — девушка сделала пару шагов к Ксавьеру так, чтобы между ними всеми сохранялось одинаковое расстояние. Бросаться в объятия не спешил никто, хотя по всё скорее приобретающим оттенок восторга взглядам и казалось, что все трое счастливы, наконец, встретиться. — В любом случае, я вашему присутствию здесь очень даже рада.