Гулящие души

Картина сторонняя этих бедняг Заставляет местами смягчаться. Они, как изогнутый старый медняк – У кого-то на случай несчастья.

⌀⌀⌀

Август, 2021г

Произошедшее с неизвестным мужиком заставляет Белого задуматься о том, почему его труп остался на месте. Да, энергии в нем очень мало, но если бы дело было только в том, что между двумя соседними вселенными образовался сквозной проход из-за какого-то катаклизма – по крайней мере, к этому он пришел в диалоге с Антоном, когда прочухал, что тот, как обычно, почему-то в курсе всего – то его втянуло бы целиком, вместе с самим Русланом, воздухом, дорогой и светом в придачу. Значит, причинно-следственные связи по ту сторону образовывались иначе. Значило ли это, что там кто-то есть? Было ли происходящее там самой причиной? Есть ли там кто-то разумный, гадающий в том же направлении? И даже на эти вопросы, не самые основные, не было ответа. Последний подразумевал результат, которого не наблюдалось – если бы с той стороны происходила такая же деформация или имело место быть намагничивание энергии внутри тел, то в какой-то момент кто-то неминуемо наткнулся бы на облако энергии, выходящее из пустого, на первый взгляд, пространства. Означало ли это, что там никого нет? Вряд ли. Но в таком случае рассчитывать на помощь не приходилось. — Рус, – сзади появляется вездесущая, словно Стас, Ира, и осторожно касается чужого плеча – одна из начальных манипуляций, которые уже даже скрываются? Хотя, наверное, в их ситуации это бессмысленно. Руслан не знает никогда на сто процентов, что она от него хочет, но сейчас догадывается, – Я видела, что вы что-то напряженное обсуждали с Антоном. Почему ты не говоришь мне, в чем дело? Даже на мягкий тон и жалостливое участие Рус не ведется, хотя временами приходится сдерживать себя от глупых, бессмысленных, необратимых порывов. Подняв на нее взгляд, он сначала решает промолчать, как делает это часто, но колкость вырывается из него быстрее, чем он успевает переварить ее внутри и привычно вычистить. Она снова в какой-то странной современной одежде, хоть и идущей ей, но явно скопированной с какого-то из недавних образов Антона, мол, смотрите, вот оно, ненавязчивое свидетельство того, что что-то еще между нами есть. Эта игра в дураков раздражает – он молчит не потому что его мучает моральная дилемма, а потому лишь, что Ира однозначно указала на то, кого она любит, и к кому теперь снова тянется, осознав, что сделала. Упорства им обоим не занимать. — Спроси у Шастуна, если тебе неймется, – менее грубо, чем могло бы быть, но явно грубее, чем стоит. В конце концов, сама виновата, что опять выслеживала Шаста и подслушивала его диалоги, – Вот тебе и повод наконец заговорить с ним. — Я по-человечески хотела помочь, а не выслушивать краткое изложение твоей неизменной нотации, – рука исчезает из-за плеча. Материлизовав сигарету подобно тому, как это делает обычно Антон, она закуривает и все-таки садится напротив Руслана. Его мания сидеть в кухнях домов постсоветского пространства выдает с потрохами его темперамент, не особо меняющийся с десятилетиями. Тот не произносит ни слова, только откидывается на спинку какого-то обшарпанного, шатающегося стула, осторожно качает одиноко висящую лампочку над головой, создавая световые блики, и хмыкает сам с себя. Будь он человеком, он бы был в глубокой депрессии, возможно даже в отчаянии. Но самоконтроль и очищение делают его не просто спокойным, а крайне безразличным практически ко всем внешним раздражителям, как агрессивное животное под сильными седативными. Вспыльчивый его характер никак не вяжется с этой "собирательской" привычкой искать причины дальше жить и находить радость, бывшим желанием доказать всем свою правоту, вне зависимости от того, как человек к этому относится – он же просто честный. И из всего многообразия своих реакций именно Ира числится незыблемой константой. Имя Константа ей бы подошло. — И зачем ты мне хочешь помочь? – вопрос вылетает неожиданно даже для самого Руслана, и звучит недостаточно безучастно, чтобы казаться обычной попыткой продлить диалог. Ира кидает на него удивленный взгляд и материализует новую сигарету, явно понимая, откуда идут корни у этого вопроса, но внешне никак не реагирует. — Я считаю тебя другом, – и ощущается эта фраза как поцелуй и пощечина одновременно, хоть и банальна бесконечно – она признает, что он ей дорог, но четко устанавливает у этой дороговизны ценник, явно недостаточный ни для него. Если что-то ей и удавалось, так это держать Руслана на привязи, играя с его нервами так, что особо и не заметишь, – Хоть ты и высокомерный гондон временами. А что на это ответить? Спасибо? Почему? Разве ты не такая же? А я тебя зачем-то люблю? Ни один не подходит, но каждый все равно безответно прозвучал в ее голове. Возможно, корни его высокомерия берут начало как раз в этой мазохисткой игре – нужно же как-то доказать себе, что она тебя не любит из-за внешних обстоятельств, а не из-за того, что ты недостаточен любым "мужским" качеством. — Ты же здесь чуть меньше века, как тебя не заебло все? – этот вопрос задается разными формулировками, в разном состоянии и в разном контексте, но ответ всегда одинаков, как будто Кузнецова настолько глубоко в своей голове, что входящие вопросы лишаются всякого контекста и двойного дна, достигая критического отдела ее разума. — Заебло. Третья сигарета подряд вызывает немой вопрос, несмотря на то, что физических последствий это особо не приносит. — Давай, задай мне еще несколько вопросов, на которые я уже отвечала, – все-таки продолжает она и так картинно выдыхает дым, цепляя фильтр длинным ногтем, что Рус теряет часть набранной спеси, – Как будто в десятый раз я тебе отвечу так, как думаешь, что я должна бы ответить. — А у нас есть новые темы для разговора? — А у нас есть резон для этого вот, – она обводит пространство вокруг рукой с сигаретой, – Разговора? Я спросила и ответила по существу, а ты разводишь философский кружок. Я могу облегчить твои страдания во всех контекстах, но это помешает твоему самоуничижительному образу жизни, не так ли? — Ты делаешь ровно то же самое, – все также безлико говорит он, но внутри разгорается костер из постепенно выстроенных им иллюзий и игнорирований. А то, как он уверен в том, что Ира все понимает, добивает. — Нет, мой милый, – растворив бычки, она обхватывает руками логти и облокачивается ими на стол. От наклона волосы выпадают из-за ушей, делая ее лицо мягче, но Белый знает – ни одна фурия не сравнится с ней в количестве опасности, которую она может утаить за нечитаемым выражением лица, – Я упиваюсь своей игрой и знаю, где нужно остановиться. А тебя она убивает. Безумная искра в ее глазах, пугающая Руслана, исчезает так же стремительно, как появилась, и сама она стихает, садясь в прежнюю расслабленную позу. От ее резкой прямоты сводит нутро, и не в силах сдерживаться, он с грохотом встает из-за стола, вцепляется в свои короткие волосы, но вдруг отзеркалившая его действие Ира ловит его нервное выражение лица и, еле двигая пальцами, трет ладони, висящие вдоль туловища. Так временами ощущается адреналин, из-за которого Белый оказывается парализован собственной злостью. В его голове они уже целуются посреди погрома, но в реальности Ира лишь снисходительно хмыкает, как и всегда идеально считывая все, что он думает, и обходит его, собираясь исчезнуть так же, как и пришла – без объяснений. Схватив Кузнецову за руку, Руслан заглядывает ей в глаза – ничего временами всплывающего в ее взгляде нет – ни игривой агрессии, ни кислого разочарования, ни мирского спокойствия. Да и из необычного только более открытая грубость. Ира поднимает бровь, но, не получив ответа, просто выпутывается из его хватки и уходит прочь, не имея надобности хлопать дверью. Делает ли он что-то с этим отделом тараканов из головы? Возможно, они слишком глубоко в него вжились.

⌀⌀⌀

Когда Антон спускается в дом, его встречает не знакомый веселый шум, а чей-то плач, тихие, пытающиеся успокоить голоса, такие же еле слышные споры и громкие хлопки вещей, летящих, очевидно под действием не только гравитации, но все моментально стихает, словно потревоженная лесная фауна, когда оба шагают внутрь. Арсений вопросительно на него смотрит, но, не получив ответа, просто шагает вперед, напряженно оглядываясь по сторонам, и Антон шагает следом, стараясь не задеть крыльями мебель и предметы освещения. Вокруг все ощущается другим из-за непряженной энергии всех, кто находится или находился мгновение назад внутри. — Антон... – из-за двери появляется Ира, бледная, чем-то напуганная и с явно виноватым видом: дерганные движения рук, бегающие, постоянно уходящие вниз глаза, скомканная, неуверенная поза и нервные покусывания губ. Она что-то силится сказать, но только вдыхает воздух, пытаясь сформулироваться помягче, – Пока вас не было, произошло много всего... – на последнем слове она вдруг дергается от подступающей волны какой-то из эмоций, сломавшийся под конец голос отдает нервозом, так сильно ей не присущим, и сама она еще больше сжимается, пытаясь, видимо, не заплакать. Антон, не понимающий, что происходит, подходит ближе, протягивая вперед руки, чтобы обнять, но натыкается на купол, закрывающий его, но сделанный кем-то другим. — Ты уверен, что в этот раз она не попытается тебя убить? – говорит Арсений, понявший, что его купол обнаружен. Оскорбленный Ирин взгляд он игнорирует. — Зачем ей это делать? – Шастун выпрямляется, но к нему не подходит. Моментно бросает на застывшую в непонимании Иру, которая также вопросительно смотрит на него, но не решается ничего сказать, – Особенно, если подумать, что она не могла знать о нашем возвращении именно сейчас. — Тебе виднее, – Арсений старается над куполом и для себя, и будто начинает чувствовать оба в пространстве, не понимая, как собиратели вообще держат их дольше нескольких минут. Если до этого ощущение враждебности по отношению к Ире было новым и неописуемым ощущением, которое до этого не приходилось переживать, то сейчас причину он ощущает вполне четко – энергия вокруг нее неправильная, будто она тяжело больна и может тем самым навредить другим, и движения ее слишком четко считывающиеся – сдерживающийся человек все же старается некоторую немую часть контролировать или убирать. Но могут ли болеть собиратели какими-то своими болезнями, заражая других, неясно. Вопрос только в том, почему Шастун, определенно его чувствующий, игнорирует ответ на собственный, плавающий на поверхности вопрос, – Но ты как будто должен уже знать ответ. Не понявший сути вопроса, Антон все-таки подходит к Арсению и проверяет наличие куполов и между ними. Арсений, дабы тот не пришел к неверному выводу, совмещает их и еле касается его руки своей, будто ненавязчиво сообщая об этом. Может быть, прикосновение имеет куда большую проводящую силу, чем просто общая энергия в воздухе, но в ту же секунду Антон меняется в лице и отрицательно машет головой, поняв, что тот хотел до него донести. — У нас не было за всю мою жизнь ни одного заболевшего собирателя, и мне кажется, что эта энергия не от нее. Совсем не похожа как будто, – Шастун в неосознанном жесте убирает чужую прядь волос, дергается, вспоминая, будто нельзя, а после понимает, что можно, и легко улыбается, обнимая рукой шею и чувствуя пульс, все еще ощущающийся общим, – Но купол, который я даже не почувствовал, это ебать. — Купол ебать не надо, он у меня еще нестабильный, – пытается разрядить обстановку Попов, и Антон тут же собирает лучики у уголков глаз и поджимает губы, сдерживая смех. — Убери, купол, пожалуйста, он пока нестабилен, – мягко просит он, и щенячий взгляд делает свое дело – Арсений сдается, тушуясь, и опускает взгляд куда-то сквозь чужую грудину. То, как купол исчезает, он чувствует, но жеста, показывающего это, так и не следует, что на секунду вводит в ступор: жесты, как упрощение сублимации, необходимы и обязательны в первые полгода, в то время, как Арсению понадобилось несколько дней. А вот теперь энергетика меняется более точно – злится уже Ира, не до конца понимающая, до какой степени они успели сблизиться, и оскорбленная тем, что ее состояние не сподвигло Антона к ней прибежать, как это происходило до, хотя сейчас это было бы искренним дружеским сочувствием, на которое Шастун, к сожалению, уже не способен по отношению к ней. Но тот, не замечающий перемены, прижимается к Арсению в коротком поцелуе, и поворачивается к уже более разбитой версии Иры, поменявшей ход каких-то своих мыслей. — Как ты? – говорит он, уже явно игнорируя перемену в ней, потому что знает, что только картинка перед самым носом сможет на нее повлиять и в последствии удержать от пустых попыток, которые, как показала практика, почему-то до сих пор не прекратились, – С Матвиенко уже пересеклась? — Нет... – она рассеянно бегает взглядом по его глазам и что-то пытается выяснить, предполагая, видимо, что тот проверяет ее или банально не доверяет, и вот эта эмоция кажется куда более на нее похожей, – Я его здесь вообще не видела после вашей отправки куда-то. Я осталась с Бебуром... — А что случилось тогда? – Антон кидает на Арсения вопросительный взгляд, ища подтверждения своей адекватности, раз Матвиенко растворился в воздухе, зная, как он им сейчас нужен, и как опасно вне его защиты, и видит примерно те же размышления, но с другим набором вероятностей за банальным незнанием некоторых возможностей. Нервозность Иры от его неожиданных поглаживаний по плечам убывает, давая ей возможность говорить без запинок и дерганных вздохов, но добивает с другого фронта, разбитого. — Бебур дважды повторил предсказание и умер, мы ничего не успели сделать... Ночью что-то произошло с Макаром, мы до сих пор его не можем найти, Гороха убил ликваториум... – загибая дрожащие пальцы, Ира от чего-то себя сдерживает, но так и не произносит вслух, – Да и сами ликваториумы... — Кого ты не упомянула? – встревает Арсений, делая шаг от стены, подпираемой им секунду назад. — Я всех и не знаю... – искренне загнанная в тупик формулировкой, она пытается найти в Антоне поддержку, и тот недоверчиво косится на Арсения, о чем-то думая. Даже если Арсений не так много успел узнать и запомнить об этом мире, то основную мысль, закладываемую создателем, он понял вполне точно: энергия, как более простой, находящийся и в этом измерении источник информации откуда-то свыше, имеет свои каналы знания и никогда не ошибается. И если отталкивающее ощущение идет не от Иры, то от того, кто стоит над ней. — Я говорю про тебя, – изменившееся лицо Иры подтверждает его мысли, – Ты знаешь, что с тобой что-то не так и боишься этого. — Я расстроена и боюсь за свою жизнь, – дерганно говорит она, распаляясь, но все еще от чего-то себя сдерживает, бросая на Антона с каждым разом все более щенячие взгляды, точно заимствованные от него самого когда-то, – А ты ищешь что-то еще более сверхъестественное, чем все вокруг, потому что ничего здесь не знаешь и не понимаешь, чтобы принять самые банальные причины, – Антон, старающийся ее успокоить все это время, недоверчиво наклоняется, будто бы так спрашивая, «А все ли с тобой нормально?», но, за неимением логического объяснения, списывает все на то время, что он ее не видел и пропустил столь явные изменения в характере. Выпрямившись, он осторожно сдвигает ее в бок и проходит в соседнюю комнату, оглядывается в пустой комнате и озадаченно возвращается. Попов же, наблюдающий в основном со стороны, решает, что все же имеет право вмешиваться и снова устанавливает над собой и Шастом купола. Нервно дергает руками – мозг разрывается между концентрацией на куполах, наблюдением за поведением Иры и собственными мыслями, явно настроенными на еще не понятую им материю свыше и от того заставляющими беспричинно нервничать. — Где все? – говорит Антон тихо, замечает краем глаза какое-то странное движение со стороны Иры, мелькающий у нее в руке клинок, которым Паша не так давно – в его голове – пользовался с его немым недовольством о том, как низко использовать артефакт, сращивает, почему Арсений что-то чувствовал, нащупывает в пространстве купола и над Арсением и ставит поверх еще и свои. Все это происходит за миллисекунды, за которыми следует грусть и смирение, что Ира все-таки не успокоится, и оглушительный грохот, рушащегося под ними здания. Чей-то короткий крик, остаточный шум падающих обломков и поиск в пространстве тела астральным заполняют воздух. Пыль плотным туманом медленно оседает обратно, шум от сыпящихся мелких обломков стихает, оставляя после себя гнетущую нервную тишину, не отвечающую ни на один вертящийся в голове вопрос. Шастун находит Арсения в своем куполе, вытаскивает его и себя на поверхность и оглядывается в поисках Ириного, но пока его не видит. — Ты как? – спрашивает Антон, почти подбегая к Арсению, не успевшему среагировать и теперь лежащему прямо на обломках со злым, мученическим выражением лица и разбросанными руками, – Ничего не должно болеть, но, может, что-то все-таки... — Мы выживем? – флегматично спрашивает тот в противовес своим жестам и поднимает на удивленного Антона спокойный взгляд, – Это дело рук этой Иры? — Это сделал я, – Арсений, недоверчиво глядя, резко поднимается с земли и что-то пытается срастить или понять, но крайнюю мысль теряет, а потому просто переспрашивает в надежде ослышаться, – Не смотри так, если бы я не обрушил здание, Ира убила бы нас обоих. — Ты же понимаешь, как это звучит? Антон заламывает брови, протягивая руки вперед, в воздух, и силится объяснить ему, что вот это – то, от чего не уйти ни одному собирателю однажды, и моральные границы однозначно сдвинутся, если он захочет жить, но Арсений не примет этой мысли и вряд ли поймет, пока сам не дойдет до той точки кипения, когда это случится и выбор будет очевиден. Арсений не отходит, когда Шаст подходит ближе и хватается за чужие запястья, надеясь, что энергия сможет передать, что правды он не скрывал и не придумывал, порывается ничего не говорить больше, но не сдерживается. — Понимаю, конечно, но иначе не выйдет – не среагируешь и погибнешь... – он коротко гладит большими пальцами запястья и осторожно плывет выше, останавливается боязливо на плечах, но кладет в конце концов на лицо, обхватывая и вынуждая поднять на себя сомневающийся взгляд, – Арс, я бы никогда не простил себе, если бы она тебя убила, – За неимением видимой реакции и других аргументов он тоскливо поджимает губы, отпускает чужое лицо и желает шаг назад, пытаясь не давить. В глубине души он надеется, что Арсений, несмотря ни на что, его поймет. — В других обстоятельствах я бы бежал со всех ног за копами, – говорит Арсений, все еще сомневаясь, что поступает правильно, но поддается тому, что происходит вопреки, не решаясь анализировать ближе к грудной клетке. Цепляет пальцами по бокам края чужой толстовки, заставляя обратно шагнуть ближе и осторожно сжимает в объятиях, – Но это "другое" пока слишком далеко, чтобы на него ровняться. — Правда?.. – тихо говорит Антон, облегченно выдыхая и улыбаясь. Прижимаясь в ответ, еле ощутимо ловит губами вену на шее и утыкается лицом в предплечье, закрывая их обоих крыльями. — Пока да, дурень. — Арс, – отпустив того и убрав крылья назад, Шастун снова концентрируется на поимке тела Иры или кинжала, который также укажет на то, где она и что с ней. Правда, в предполагаемом месте оказываются голодные и разозленные сумпатисы, кишащие, словно тараканы, около кинжала, но не решающиеся до него дотронуться. — М, – тихо откликается, наблюдая чужие завитушки, покачивающиеся от ветра и коротких движений головой. Ни о чем грустном или серьезном думать вообще не хочется, когда душа только цепляется за меланхоличное небытие, прикрывающее ворох влюбленных мыслей. — Мне кажется, я... — Шастун, – раздается сверху грозное, явно голосом Матвиенко. На обломки он приземляется так, будто это не бетонные куски, а мягкое облачко, постеленное специально для него, – Ты нормальный вообще? Арсений удивленно смотрит на обоих, смутно догадываясь о причине наезда, но не решаясь пока вмешиваться – безопаснее наблюдать за этим, хотя бы физически сдерживая одного. — Смотря, что считать... — Хватит! – рявкает он резко, взвахивая рукой, будто они надоедливые мухи, болтающиеся перед носом и не дающие думать, – Как ты объяснишь свое решение разгромить штаб, являющийся реальным домом реального человека? Ты знаешь, сколько было людей внутри? Был ли кто-то рядом? Антон от такой неприкрытой агрессии застывает, вглядываясь в чужое лицо, не меняющее своего выражения. Наверное, мысленно он его уже бьет арматурой об бетон, но по факту просто сдерживается от необдуманных решений. Все еще держащий его Арсений реагирует быстрее, чем мог бы Антон, пытается предотвратить скандал, который ни одному не сделает лучше – философия у них разная абсолютно, и к общему мнению они вряд ли когда-то придут. Наверное, такого – почти картинного, столкновения двух упертых баранов в лице материалиста и идеалиста в его жизни уже не будет. — А где был ты, Сереж– нет, Шаст, подожди, – Антон порывается перебить, но Арсений, следуя картинности момента, осторожно закрывает тому рот рукой, – Где ты был, когда к нам заявился тот главный шаман? – ничего точнее о нем вспомнить не получается, – Где ты был, когда Дима, если не ошибаюсь, собирался пожертвовать собой ради ничего? Когда Ира хотела нас всех порешать, наплевав на свою неземную любовь к Шастуну? — Что ты вообще знаешь о том, что происходит, – мрачно говорит Матвиенко, явно подавляя уже более горькую агрессию. Уж Арсению ли говорить о том, что он сделал или не сделал. — Я чуть моложе вашего столетнего маразма, и пока не наблюдаю ни единой причины, чтобы ты мог в чем-то меня упрекнуть, – отпустив Шастуна, он все-таки немного отходит. Кто знает, чем чреваты его нервные движения с энергией, – Любите играть в общую тайну? Тогда я отказываюсь в это ввязываться! Возвращайте меня обратно, либо прекращайте вести себя как пятнадцатилетние язвы, – выпаливает он, ощущая, как чужое «нам лучше знать» встает поперек горла. Без разницы уже, кто виноват, если это его уже довело, – В этой картине мира умирают так же, как и среди обычных людей – толпами, исчезая и делая других несчастными. Никто не виноват, но никуда от этого не деться. — Если бы не твоя энергия, ты бы на Антона и его действия смотрел без своей отупляющей пелены, – Сомнение, сидящее в Арсении тихо отзывается на брошенный укол, собираясь разрастись до тотального неверия себе, – И видел бы, какую хуйню он творит. При чем дольше, чем ты вообще живешь. — Тебя и тысяча лет не научила думать, я смотрю, – интонация ползет вниз, ставя невидимую точку в их бесполезной перепалке. Стрелы в Шастуна не перестают лететь, но ни один не пытается узнать, в чем же причина всего, что он делает. Шокированно стоящий поодаль Антон подходит в Арсению сбоку, невидящим взглядом цепляясь за куски здания, и осторожно поднимает всех троих на несколько этажей выше. За несколько секунд коттедж принимает свою обычную форму, а они втроем оказываются стоящими на той же крыше. Куполов, стоящих над домом, стало в разы меньше, что не может не цеплять взгляд, регулирующий восстановление. — Здание обрушили, чтобы самим не отдать концы, – говорит Арсений, когда они приземляются обратно. Случайно он цепляется за Антонов взгляд, подобный которому до этого трудно было бы представить, но сейчас он вживляется в память одной из тех мыслей, которые не дают уснуть, даже если очень хочется. Нет в этом туманной слепоты или необдуманного обожания – чувственное, почти грустное осознание того, что твои мысли слышат, мешается с нежностью, признательностью и безмерной какой-то любовью, от всего мира отделяющей Арсения, но являющимся тем не менее неотъемлемой, обязательной его частью, почти физической необходимостью чувствовать, что он счастлив. Этот взгляд ровно так же, как Шастуна пару минут назад, заставляет Арсения застыть в нерешительности. Это цепляет, вызывая ответные эмоции, но уверенности, что такая глубина в нем самом есть, нет. — Прекратите, Бога ради, – корчится Сережа, отрицающий такую тесную связь в принципе. Может, что-то в этом милое есть, но только из-за дружбы с обоими и хотя бы примерного понимания натур, – Все, я вас понял, вы молодцы, все друг ради друга, две безобидные двухметровые Дюймовочки. Пока вы там занимались своими важными делами, – он указывает на соседнее здание, – Я нашел того, кто все это устроил.

⌀⌀⌀

Совесть, издавая околомурчащие звуки, трется о Пашину ногу и ходит взад-вперед, привлекая к себе его внимание. Обычно она менее эмоциональна, но скорое появление здесь двоих чужаков делает из нее маленького чертенка, готового полакомиться незнающими любопытными душами. Если бы она могла сформировать свои мысли в слова, то точно бы сказала, что, будь у Паши душа, она бы сгрызла ее за пару минут – такой лакомой ей представлялась. — Топай давай, ненасытное животное, – беззлобно говорит Паша, даже не поворачиваясь в ее сторону, только подталкивает рукой к выходу в сад. На огромном стеклянном столе переливались картинки происходящего в основной его ветке, со стороны нечитабельные, но вполне понятные самому. Знакомые голоса, транслируемые столом, звучат неестественно высоко из-за скорости, на которой они разговаривают, и Паша местами тормозит их, явно о чем-то задумываясь. В отличие от Антона, Паша их разговор помнит, однако сейчас условия, которые он ему выставил, банально не случаются из-за их осведомленности. Проводя рукой то вперед, то назад, он пересматривает основные варианты, и лишь в двух из сотни ситуация складывается нужным образом. — В принципе, если убрать не целую ветку, а замылить отдельные мысли, то вполне можно ничего не менять, – вслух произносит он, все-таки бросая взгляд на существо у своей ноги, которое почувствовав чужое внимание, яростнее урчит, но напоминает больше тромбон, чем классическое животное, оттого выглядит еще комичнее со своими мягкими конечностями, огромными, гипертрофированно вытянутыми в вертикаль глазами и короткими, но идущими вдоль всей головы ушами. Крупные, мягкие масштабы ее мордочки, делают ее образ обманчиво безобидным, да и ей для пропитания вполне удобно этим пользоваться, – Совести у тебя нет, совесть, – говорит он мягко и все-таки чешет ее мягкий бок, чуть ли не облепляющий его руку. Вернувшись к предыдущему делу, он находит нужный момент и залезает в обе головы поочередно, мимолетно просматривая общую хронологию и нащупывая нужные эмоции, которые должны остаться. Неловкие шутки, еще более неловкие касания, переглядки, попытки обучить основам энергии, рассказы о прошлом, сопровождающиеся восхищенными вздохами и тысячами уточнений... — Где-то за полгода до прихода Димы я начал все больше видеться и переписываться со своим другом, мы как-то сходились в своих жизненных дилеммах... Так мне было странно сидеть рядом и наблюдать, как он пишет мне письмо, не зная, что я для него теперь мертв, – Антон болтает ногами и посматривает на Арсения, держащегося намного лучше, чем он тогда, и улыбается. Под их ногами расползается лес, цепляющий верхушками остатки заходящего солнца, где-то сверху или наравне с ними пролетают птицы, будто косо просматривающие на слишком больших несуразных животных без перьев, которых в воздухе быть не должно, и порывы ветра, ощущающиеся здесь совсем иначе, заставляют время от времени ежится, пока Шастун не замечает этого и еле заметным движением руки не согревает чужую одежду, – Я сохранил некоторые из них на память. Если они попадут к людям, мое имя всплывет из старых учебников и наведет шумихи в чужой биографии. — Чувствую запах бравады и пиздежа, – говорит Арсений, но все равно берет из чужих рук старые конверты, заинтересованно посматривая на почерк и чернильные пятна, оставленные чьей-то испачканной рукой, – Они настоящие? – с сомнением уточняет он, слышит спокойное угуканье и осторожно разворачивает бумагу. Несмотря на то, что Антон не кажется чем-то древним, свидетельство, отпечаток чужой мысли, хранящийся уже больше сотни лет, сейчас вот так запросто лежит в его руках... Конечно нутро охватывает легкий трепет, – Подожди... – глаз цепляется за подпись внизу, выведенную красивым, но временами не совсем ровным почерком, будто пишущий о чем-то переживал в процессе: «Любящий тебя, Есенин С. Апрель, 1912 г» — Да, это он. Да, настоящий. Да, мы дружили, – не дав потоку вопросов затопить его, Антон отвечает на основные, но все-таки немного разворачивается в сторону Арсения, подгибая под себя одну ногу. Примерно понимая, что ожидать можно абсолютно любого вопроса, Антон морально готовится, пока Арсений погружается в чтение, и выжидающе наблюдает. — Охренеть... – разворачивая следующее, он открывает рот и часто моргает, бегая глазами по бережно выведенным строчкам, – Ты был бы чуть ли не такой же популярный, как он... Почему ты не оставил эти письма кому-нибудь, кто опубликовал бы их? Я читал его биографию, тебя бы тоже знали, только представь... — Я не поэтому с ним общался, – мотает головой Антон, но в глубине души жалеет, что когда-то не сделал этого, – В моменте казалось, что это будет неправильно. — А почему не сделаешь это сейчас? — Таких людей, кому бы я это доверил, нет... – Шастун на секунду задумывается, но быстро приходит к какой-то мысли, радостно дергаясь, – Точно! Это можешь сделать ты! — Я же... здесь... – Арсений недоумевающие оборачивается на пространство под ними, мысленно в который раз восхищаясь видом, – Мне никак... — Когда вернешься, – уточняет, и сам приходит к неутешающей мысли, что его нельзя также протащить на ту сторону бытия, – Ты творческий человек, скажешь, что это хранилось у твоих родственников, а ты обнаружил. Их состояние... соответствующее. Арсений на это ничего не отвечает, молча возвращает письма и качает головой. Как будто, он сам спровоцировал этот комментарий, но теперь явно об этом жалеет – ненавязчивый момент комфорта исчезает, уступая место двусторонней рефлексии с одним лишь нюансом – выбор есть только у одного. Воля сворачивает картинку и удовлетворенно хмыкает, замыливая и это воспоминание – вся эта забава, по сути – декорации вокруг их линии, которую он крайне бережно редактирует, чтобы их не спугнуть. Мог бы он предотвратить творящийся хаос? Смешной риторический вопрос. Но нужно ли было его предотвращать? Вот это уже совсем другой вопрос.