Гулящие души

Хотели летать, наплевав на других, Но лишь самолеты летают. Пение ангелов – шумы больных, Или тех, кто нас покидает.

⌀⌀⌀

— Подожди, то есть как, нашел? – уточняет Антон, не страдая провалами в памяти и точно зная, что именно Ира сейчас пыталась их прикончить, а неверие Арсения в нее было тому дополнительным доказательством. — Немного помогли, если честно, – Сережа машет тем самым листочком, который он продемонстрировал как единственную вещь, которую он забрал из путешествий с Позом, но разобрать на нем хоть что-нибудь невозможно. Шаст подходит к нему, жестом прося взглянуть на вещь, ради которой Дима остался в кладбище ликваториумов, но, повертев в руках, понимает, что на нем не написано ровным счетом ничего. Эта мысль озвучивается секундой позже, а сзади, подходя ближе, листок рассматривает Арсений, выглядывает из-за плеча и хмурится, явно не находя новой информации из своей точки обзора. — Почерк виден только шаманам, – со смешком уверяет Матвиенко и для весомости аргумента важно кивает головой, закрывая глаза. — Мы оба шаманы, дурень, – Антон снова поворачивает листок, осторожно скручивает и смотрит через солнечные лучи, но белый ничем не меняется. Конечно, под «обоими» он имеет в виду себя и Сережу, но по факту не ошибается и по поводу Арсения. — Бля, только сейчас понял... Антон шумно поправляет спину, цепляя перьями пыльную крышу, и пытается сложить покомпактнее, так, чтобы это не так сильно бросалось в глаза и не мешало передвигаться. Вдруг крылья сжимаются и с хлопком исчезают. Испуганный, он переглядывается с Арсением, но тот окидывает его пустую спину таким же недоумевающим взглядом и пожимает плечами, мол, если этого не знаешь ты, то я тем более. — На листке только белый, – зачем-то повторяет Сережа. Антон озадаченно поднимает на него взгляд, и через несколько секунд до него все-таки доходит. — Этот гондон Руслан? – не кричит он, но быстро раздражается, не находя причин не выливать эмоции на наконец прояснившуюся причину всего происходящего ужаса. Арсений вспоминает свой недавний диалог с ним и кривится – возможно, поэтому защищающая энергия Антона его оттолкнула, – Я так и знал, что... — Нет-нет, Руслан как раз помог нам, – собеседники удивленно переглядываются, потушенные так же резко, как и осведомленные, – Он следил за виновником и даже объяснил, в чем дело. — И? – одновременно спрашивают оба, заинтересованно подходя ближе. От того, как они второй раз за минуту переглядываются из-за этого, Сережа пытается сдержать рвотный позыв. Продублировать его показательным жестом очень хочется, но вряд ли они из-за этого не посрутся, – Он исправил это? – уточняет Арсений. — Нет, только следит. У него не хватит сил, он просто собиратель, а нападать бессмысленно, он же тоже хочет жить. Антон порывается взлететь, чтобы найти наконец нужного человека, но понимает, что вернуть крылья не так-то просто. Больше метафорически сложенные, они куда легче себя чувствуют, а физическая оболочка дается с трудом не только с непривычки, но и из-за их нетипичной природы. Встряхнув плечами, он все-таки возвращает их на место, осторожно подцепив под ребра Попова, взлетает вверх и кивает Матвиенко, мол, веди, время больше терять нельзя. Неимоверно длинный список моментов, когда Антон иррационально медлил, Сережа откладывает в дальний ящик – выскажет ему после, а пока перемешается пространственными скачками по крышам на несколько домов вперед, давая Шасту время за ним уследить. В нем теплится надежда, что это – последний рывок, после которого он сможет вернуться к размеренной жизни, встречам с Арсением и собирателями, дождаться, пока отболит за Поза и забыть все эти полгода, как один длинный и страшный сон. Но для этого нужно Время. Может, молиться?..

⌀⌀⌀

Ранним утром следующего дня, по возвращении из леса и после диалогов о письмах, когда Арсений открывает для себя, не без чужой помощи, всю прелесть отсутствия сна без вреда для организма и максимально неприятного и труднопреодолимого желания уснуть, в голове вспыхивает новый вопрос: жизнь сто лет назад, какая она? Примерно так он вопрос Антону и задает, когда тот заканчивает сканировать пустым взглядом всю литературу о собирателях, которая у них вообще есть, и разочарованно захлопывает последний справочник, практически тут же получая смачный подзатыльник от Бебура, знающего, какую те ценность имеют и почти вылетающего из комнаты вместе с отобранной книгой. Тот вообще не вписывается своими речами в общую атмосферу, будто его выплюнули в этот дом, выцепив из далекого времени, в метафорическую психологическую клетку, за неимением другого выхода. Конечно, и этот вопрос был задан Антону, но ответ был скупым и не особо много объясняющим – как он вернулся спустя двести лет, почему, и кто способен на такое? Но выяснить больше, если Антон говорит лишь, что ничего не знает, трудно. Поэтому, поторговавшись с самим собой, второй раз задается предыдущий вопрос. — Это так же, как если бы тебя спросили о твоем детстве, оно у тебя особых вопросов не вызывает, – объясняет Антон после, на чужой интерес к его прошлому, почесывая нос, и будто напоследок мажет взглядом по книжным полкам, то ли боясь беспокойством вызвать у бумаг гнев, то ли не до конца понимая, зачем оно все здесь, – Больше вопросов у меня вызывал каждый следующий год уже в качестве собирателя. Я не успевал за развитием всего, постоянно узнавал, что был свидетелем чего-то прорывного или компрометирующего, постепенно привыкал к новому образу и строению речи, свыкся с культурой упрощения... всего, наверное? – спрашивает он, конечно, у воздуха перед собой, но кидает на Арсения длинные взгляды, будто проверяющие, стоит ли продолжать, но Арсений не перебивает, в волнении мнет штанины на бедрах и сдержанно кивает, будто стесняясь своего излишнего для кого-то восторга, – Дроблением удовольствий, развращающей свободой и абсолютно другим менталитетом-то, в общем. Иногда я возвращаюсь к старому, но привычному образу речи, но все реже с годами потому что привычным стал этот. Размышляя о чем-то своем, он вдруг цепляет какую-то мысль, яркую и давнюю, найденную на самой дальней пыльной полке нейронной картотеки, восторженно оборачивается на Арсения и вскакивает с места. — Ты же хотел увидеть что-то оттуда? – спрашивает он, почти наверняка зная ответ. Почти напуганный эмоциональностью, Арсений кивает и на всякий случай тоже встает из-за стола, поправляя одежду, – Я знаю, куда нам нужно!.. Дернув Бебура в который раз, он сообщает ему, что они совсем скоро вернутся и, после немого вопроса о перемещении – протянутой рукой – переносит их с Арсением в большую залу, которая оказывается Зимним дворцом, окруженным сейчас не одной сотней любопытных туристических глаз. На испуганный взгляд он уверяет, что его купол не пропустит к ним ни одну пару глаз. — Ты ведь не был дворянином, – полувопросительная интонация вырывается сама собой – Шастун ничего по этому поводу не говорил, да и последний кивает на это, продолжая свои околошаманские фокусы, хмурясь и сосредоточенно крутя руками, висящими вдоль тела, – Что же мы тогда здесь можем найти? Или все же что-то было в книге? Антон мотает отрицательно головой, будто прося подождать немного, и закрывает на несколько секунд глаза, по ощущениям, слишком быстро бегающие под веками. Арсению, не до конца привыкшему к этому, становится немного не по себе, но когда тот их открывает, тревожное недоумение разрастается до не самой приятной паники. Прежде просто зеленые, сейчас они начинают светиться все в том же оттенке, но с разной силой, то практически выбеляя яблоки, то еле горя – походя на цветные линзы. Вокруг них, по полу, стелится плотный, болотно-зеленый дым, исходящий явно от их ног, оплетающий ноги и всех присутствующих, жмется к стенам, пытаясь ползти по ним вверх и будто частично впитывается в окутывающие их вещи и здание. Минуты через две тревожного молчания, пока Арсений не решается что-то сделать, Антон промаргивается и оборачивается на Арсения, извиняюще улыбаясь. Глаза практически не светятся, но выглядят все еще не до конца обычными и слишком сосредоточенными. — Не бойся, – почти шепотом говорит Шастун, делая шаг вперед и осторожно обхватывая под локоть. Место соприкосновения нефигурально начинает светиться, и вылетающие песчинки рассредоточиваются по воздуху, не оседая, в отличие от дыма, который уже практически не виден, но закручиваясь в какие-то фигуры. Проходящие, но невидящие никого люди, начинают исчезать, и на замену им появляются другие – в пышных платьях и строгих костюмах, – Это один из балов, на который я обманом попал в шестнадцать, воспользовавшись схожестью с чьим-то сыном – уже не припомню имени – и ростом выше среднего, что почему-то частично нивелировало мое детское лицо и давало возможность вообще решиться на такую наглость. Я уверял дам, что мне восемнадцать, и они мне верили. — Это воспоминание? – все-таки уточняет Арсений, хотя, чем бы еще это может быть. Антон кивает, не считая нужным смотреть по сторонам, и его рука, лежащая на чужом логте, плывет к запястью, обхватывая ладонь. Склонившись в подобии поклона, он вдруг оказывается в костюме и поднимает на Попова взгляд, вызывающий в нем если не дрожь, то точно трепетное волнение, не поддающееся никакому логическому объяснению. «Я знаю, какие это в тебе чувства вызовет, и делаю сейчас только ради этого. Твоя анемоя – прикрытие для души, скучающей по этой жизни, и я это знаю. Я не жду благодарности, потому что уже ее чувствую, и мне этого достаточно» – кричит его взгляд, и, не двигаясь, Арсений задыхается. Его рука вдруг оказывается оцепленной костюмом – больше прикосновения к чужой коже он не чувствует, так как та оказывается в перчатке, как и чужая. Они оба в смокингах на балу в Зимнем Дворце. Сто лет назад. — Примите мои глубочайшие извинения за столь необдуманную и необоснованную наглость, – говорит Антон, выпрямляясь, и делает шаг вперед. Его речь больше похожа на ироничную пародию на старого себя, и Арсений это улавливает, – Но я не мог пройти мимо вас и не предложить свою руку помощи в освежении техники приближающего танца. Я уже слышу первые аккорды струнных, не откажете?.. – перехватив ладонь крепче, Антон тянет Арсения на себя, когда тот чуть улыбается, кивая, и делает первые шаги, будто прощупывая почву: можно ли вести, и какую вообще реакцию он получит, если рука, ложащаяся на талию, притянет ближе и направит дальше, к центру зала. Кажется, эта рука слегка дрожит, в непривычном волнении, и находящийся в состоянии, близком к аффекту, Арсений будто выныривает в реальность благодаря этой руке. — Вы имели счастье быть со мной знакомы? – не спрашивает, а утверждает Попов, решая не нарушать чужую игру. Взгляд, будто нехотя уползавший в залу, в самом деле наполненную такими же танцующими людьми, сейчас останавливается на Антоне, впитывающем его реакцию, но явно фоново регулирующим все происходящее вокруг с помощью энергии. Такая концентрация восхищает не меньше, чем фантазия, каким-то образом выцепившая именно ту идею, которая так точно попала в цель. — Не сочтите меня за маньяка или преследователя, но мне доводилось не единожды лицезреть ваши выступления на публике и среди так называемых «своих», где вы не однократно заявляли, как сильно вам хочется окунуться в то время, которое вы столь часто играете, и мне ничего не оставалось, как уговорить одного шамана отправить меня в этот вечер, чтобы освежить память. — Это чудесно, – выдыхает Арсений. Чувство восторга переполняет, но за ним прячется что-то еще, – Эти лица... Они реальные? — Да, это присутствующие именно того бала, – Антон сжимает руку на талии крепче и голова немного отклоняется в бок, будто осматривая поле действий. Вальс ускоряется вслед музыке, люди, исключая тех, кто хочет посплетничать, вокруг них тоже глубже погружаются в мелодию, взгляды становятся глубже, но не направлены ни на что в зале, даже если ловят с компаньоном зрительный контакт, и наблюдающие осторожно отшагивают вглубь, не желая прерываться на возможные конфузы, – Но большинство лиц будут казаться смазанными, потому что их в моем воспоминании нет, а придумывать новые мозг не умеет. Арсений оглядывается и замечает несколько таких, и сколько не всматривайся, они просто ускользают из сознания, хотя на самом деле в этой иллюзии никогда и не существовали. Повернувшись обратно к Антону, Попов снова ловит себя на секундной попытке замереть, но она тонет в поворотах, контролируемых не им. Если бы к эмоциям человека можно было прикрепить определитель, Арсений был бы готов ставить на кон все, что то, что он ловит сейчас – очень плохо скрываемое из-за неожиданности, желание поцеловать. Он не смотрит на его губы, никак себя не выдает, но Попов все-таки это ловит, сажая глубоко-глубоко на подкорку сознания, в практически осязаемую часть души – там, где никто не выцепит, но преступно близко к легким. — Тебя раскрыли в итоге? – спрашивает Арсений, чтобы отвлечься – то, какую это реакцию в нем вызывает, нужно спрятать до следующего подтверждения, когда отрицать станет сложнее. — Должно быть, да, но шуму из этого не устроили, потому что ничего интересного я не сделал, не дал ни одного ложного намека и танцевал с девушками, с которыми мы были не знакомы и хотя бы относительно не стремящимися получить через сплетни внимание. Да и повод у них для сплетен был, но я его вряд ли вспомню. В мелодии появляется все больше духовых и акцентных нот скрипок – их торжественность будто тормошит тех, кто слишком уходит в меланхолию, напоминая, что все танцующие сейчас – одно целое, и Антон будто следует этой мелодии, делает шаги чуть шире, увлекая за собой, играется с техникой и улыбается так честно и нежно, что Арсению ничего не остается, кроме как впитывать момент, который, возможно, никогда не повторится, и отдаваться радости и блаженному недуманию – танцевал он не раз, благодаря профессии и не только, а остальные вопросы можно оставить на потом. — Еще? – спрашивает Шастун, когда мелодия кончается, отпуская его, но не видя смысла отходить. Глаза его все ярче светятся, и это Арсения теперь не пугает, а настораживает – если это индикатор, то он сообщает о себе явную нестабильность, – Здесь я помню их несколько, но точно сказать не могу, сколько. — Тебе тяжело, – озвучивает догадку Арсений, – Это и мое воспоминание теперь, получается, но давай пока вернемся, – он улыбается ободряюще и осторожно кладет руку на чужой локоть, как Шастун минутами раньше, надеясь, что такие фокусы не требуют от него титанических условий. Люди вокруг них продолжают двигаться, но с каждым шагом все больше напоминают золотые песчинки, а болотный дым поднимается обратно к Антону, впитывается в его ноги и песчинки также исчезают где-то вблизи них, не растворяясь, а перемещаясь куда-то. Арсений снова улыбается и молча кивает, бросая косые взгляды на уходящую картинку в попытке зацепиться за последние крохи ускользающего волшебства. Эти люди никогда не узнают, что были значимы для кого-то, и потому вряд ли вспомнили когда-то об этом дне не как об очередной осенней серости. А был бы счастлив Арсений, живя там, но не зная другой жизни и не имея выбора? Казалось бы такая жизнь сказкой, а не клеткой? Наверное, только такой расклад единственно верный, делающий его заложником времени и владельцем одновременно, но именно мир собирателей, основным пунктом которого все же является Шастун, дал ему этот глоток чужого воздуха. Возможно, этот вывод отражается на его лице, из-за чего Антон снова улыбается практически одними глазами (интересно, понял бы он шутку про Тайру?) и осторожно цепляет его за запястье, сжимая в объятиях так, чтобы их руки оказались у солнечного сплетения, как только все возвращается на места и глаза перестают светиться. Арсений в ответ зажмуривается, утыкается лбом в чужое плечо, не вытягивая запястье, зажатое между двух солнечных сплетений, и кладет второе на плечо, пока его бережно обхватывают за талию. Возражений не возникает и они оба замирают в этом положении, игнорируя снова вертящиеся вокруг них песчинки. Паша сворачивает и это воспоминание, чешет Совесть где-то в области загривка, мелко бегает глазами по картинке, отчего они начинают также светиться, и замыливает воспоминание у обоих, оставляя только призрачное ощущение и закравшуюся в легкие мысль. — Почти все, моя хорошая, – говорит он, распуская облака в стороны в ожидании гостя. Кому-то – не ему, точно – предстоит нелегкий диалог.

⌀⌀⌀

Последний диалог с Ирой сдвигает что-то в голове Руса, тотальное, отвечающее за ее образ. Может, она его никогда и не любила вовсе? Не хотела и этой дружбы? Рука, минуту назад сжимавшая ее запястье, практически горит, но не метафорически – он чувствует, как кто-то из них пытался подцепить чужую энергию второго, и жжение послужило предупреждающим огнем, в котором сомневаться не приходится. Что-то внутри него негодует, но ощущается явно не так привычно, как это происходило до – чувства начинают казаться гипертрофированными исключительно в негативную сторону и не поддаются никакому тщательному очищению. Воспоминания о том, что было вчера, вдруг начинают одно за другим попадать в память, точно выплюнутые кем-то за ненадобностью и прежде спокойное дыхание сменяется истерической тахикардией, когда пазлы встают на свои места. Давно знакомая аномалия, находящаяся в том дворе, где когда-то на Русе откинулся мужик, дергается мутными бликами и периодически увеличивается. Незримо, конечно, но с того момента она разрослась в полный его рост, не излучая света, но все равно чем-то цепляя даже боковое зрение. Воспоминания, немного неприятные, но давно замыленные, обрисовываются закономерной мыслью – почему тело незнакомца не ушло в дыру, а осталось лежать? Материя совсем без энергии не может существовать, значит, выборка по ту сторону все же имела место быть – в том, что это проход, а не видоизмененная растянутая материя он, как и Антон, был уверен. Подняв с земли близлежащий камень, Рус осматривает его, бегло запоминая его форму на случай чего, скорее подбросив, чем метнув, отправляет в дыру, наблюдая, как та послушно цапает вещь, а через несколько секунд на него выпрыгивает по меньшей мере четыре сумпатиса, в полуослепленном своем состоянии, в котором собиратели натыкаются на них в малолюдное время. Справиться с ними оказывается не так просто, как кажется в любое другое время, но особого нервного напряжения они ему не создают – двое успевают прицепиться к ногам, но не кусают и не плюются – лепят нитей целый ворох, как будто не совсем понимая, кто он и где они сами, и пару раз врезаются в него своим асимметричным туловищем, подобно пьяным в стельку людям. «Вот оно!» – чуть не кричит Белый, вовремя себя остановив – купола у него, как обычно, нет, да и пользоваться им на постоянной основе очень тяжело и энергозатратно – таким промышляет только Шаст или кто-то из его компании временами – поэтому он находит еще один камень, отходя подальше, и запускает им второй раз, все еще не решаясь увеличить силу или использовать что-то поувесистей. Ничего не происходит ни через секунду, ни через несколько минут напряженного молчания. Конечно, вариант того, чтоб прыгнуть самому, был рассмотрен еще давно, но не имел под собой ни единого весомого доказательства, что это его не убьет. Сейчас же аргументы сильно смещаются и уже собирающаяся дилемма гасится энергией и логическим выводом, что терять ему особо нечего, а теоретическая польза даст намного больше. — Ну что ж, – почти жалобно, но больше смиренно вздыхает Рус, поводя плечами и делая пару шагов назад, но не для разбега, а от невербального отрицания подобной опасности, – Была-не-была. Сделав пару осторожных шагов, последний из которых дерганнее и резче, чтобы неизвестность не вытянула из него энергию раньше, чем он пройдет сквозь нее, Белый оказывается у входа в огромную пещеру, доходящую в высоту, наверное, метров в двести, и боязливо оглядывается. Под ногами у него более-менее привычная темная кирпично-красная земля, лежащая местами небольшими крошками, и то, на чем он стоит, составляет фундамент всей пещеры, уходящей вглубь минимум на столько же метров, сколько и в высоту, а ее относительный центр похож на небольшой холм, прежде казавшийся просто неровностью, сейчас оказывается пригорком, на котором сваленые в огромную кучу, лежат сумпатисы сотнями, сонно дергают лапами, посасывают собственные конечности, не имея возможности закрыть до конца пасть, из-за чего по тельцу стекает подобие слюны, имеющее тот же цвет – кожи, временами ворочаются и абсолютно не реагируют на своих соседей, придавливающих или толкающих, и постепенно расползаются шире по земле из-за постоянного движения. Зрелище, непривычно масштабное и опасное, вводит Руслана в ступор, но, как только он делает короткий вдох, проверяющий наличие воздуха или любого специфического запаха, легкие сжимает спазмом, грудь практически горит, а несколько сумпатисов, почувствовавших непривычный запах, сонно подползают ближе, явно не осознавая, кто перед ними, и открывают плоские рты, выпуская в воздух какие-то плотные пахучие пары, заставляющие слезиться глаза и адски жечь рот. Приступ кашля блокируется всеми силами, несмотря на то, что использовать здесь энергию нельзя и это непривычно сложно, промаргивается, решая пока не трогать руками глаза, и осторожно шагает назад – сделать особо много шагов он не успел, потому что двух хватает, чтобы практически выпасть обратно во двор и отползти подальше, в закоулок, где люди пока не должны быть, пытаясь с помощью энергии восстановиться. Вся слизистая по прежнему горит, раздражая кожные покровы возле нее, голова кружится, а тело непривычно слабеет, напоминая давнее состояние при низком артериальном давлении. Попытки вытереть глаза руками, тканью, водой и даже лекарственными средствами дают только частичное облегчение, но боль не уходит до конца. Легкие же, не используемые сейчас, тщательно промываются водой, но так же, как и все остальное, продолжают неприятно ныть – страшно было бы подумать, что бы он ощущал, не имея возможности задержать дыхание. Использовать энергию, чтобы просто купировать боль, банально опасно, но легче с каждой минутой не становится, и минуты через три после возвращения Руслан чувствует, как пространство вокруг начинает крениться вбок, и перегруженная болью психика отключается. Его кто-то будто гладит по плечу, облегчая жжение в одном из легких, и от этого ощущения Белый приходит в себя. Трое огромных ликваториумов, точно понимающих, что они кого-то касаются, лезут верхними конечностями к его телу, просто проходя насквозь, но каждый раз дергаются, будто это дается им с трудом и что-то они из Руслана забирают. От того, что ему легчает, Белый вскакивает на ноги и отходит назад, надеясь, что в таком случае ликваториумы не сагрессируют, а решат, что тому, кого они чистят, стало лучше, и отстанут. Подобия рук перестают к нему тянуться, и сами ликваториумы, потеряв к нему интерес, медленно расходятся в свои стороны, но только утихшая боль постепенно вспыхивает в легких и на слизистой, из-за чего ее приходится купировать энергией, что все еще не дает никаких результатов. Из портала появляется крикая крупная туша, явно принадлежащая матке, и Руслан, готовый покромсать ее даже физически, сжимается в судороге и падает на землю, не имея возможности двигаться. Сознание мутнеет, двоится, он слышит непохожую на человеческую, рокочащую речь, скрипы и стоны внутри себя, и матка, будто принюхиваясь, подбирается ближе – пыльца, которую вдохнул Белый, осталась в нем и теперь дает возможность его чувствовать и касаться. «Сейчас она меня сожрет», – думает он, не на угадывает. Тонкие мерзкие лапы касаются его лопаток, так как лежит он на животе, и больно давят, постепенно проходя сквозь кожу и заставляя беззвучно кричать – связками он уже не может управлять. Кости будто проминаются, раздвигаясь в стороны, внутренности скручивает, и матка вгрызается в позвоночник, полностью растворяясь в чужом теле. Руслан моргает, но делает не потому что он этого хочет, а потому что тело его больше не слушается, немного неловко управляемое кем-то внутри него. Сознание плещется где-то в глубине.

⌀⌀⌀

Возможно, стоило догадаться раньше. Тихое, почти незаметное присутствие, недовольство Шастом в отдельности и системой в общем, несмотря на принадлежность к оной, редко не выделяющееся, но тщательно скрываемое мнение, отстраненность и лицемерие, приподносимое желанием заобщаться с друзьями Антона. Последний приземляется на землю уже после Сережи и Арсения, еще на лету ломая купол Руса и цепляя дергающуюся тушу с помощью цепей на ногах, уходящих глубоко под землю. Еще один тихий спальный райончик, безлюдное, в силу времени и дня недели, пространство недалеко от воды, лишь иногда проезжающие мимо автомобили и автобусы. — Вы пришли, – с облегчением выдыхает Белый, наконец отворачиваясь от кожаного мешка в конвульсиях, и поднимается с корточек, – Я уж думал, что... — Что с ним? – грубо перебивает его Антон, делает пару шагов вперед, но все еще держится от собеседника поодаль. В голове все еще свежи обвинения в его сторону, кинутые через еще ничего не узнавшего Арсения. Да и дружбы они никогда не водили, хоть цель одна, и того достаточно. Порядком уставший Матвиенко молчит, ушагивая куда-то по периметру и наблюдая за Стасом, а Арсений прилепляется к Антону, цепляя ладонь и прижимая к прыгающей в тревоге груди. Чувствует, как туда-сюда ходит по коже чужой большой палец и сжимает руку крепче – все-таки представшее перед глазами зрелище мало напоминает цветочки и весенний заказ. — Как будто бесноватый, из-за него сумпатисы агрессируют. Но я не знаю причины заражения, – тушуется Рус, теряющийся от дернувшихся из-за потока ветра крыльев, весь будто немного сжимается и делает шагок влево, чуть дальше от них, хоть на Арсения так и не смотрит ни разу. — Почему он не сбежал из твоего купола, если он тоже собиратель? — Шаст, отъебись от него и разберись сначала со Стасом, – злится Матвиенко, проходит между ними и подходит ближе к притихшему... существу? Мало походящему теперь на Шеминова, но больше напоминающему собаку, зараженную бешенством и бьющуюся в практически предсмертных конвульсиях. Изобилие выделяемой слюны, покрасневшая кожа, сдувшееся тело, неправильно сгибающиеся ноги и абсолютно дикий неосознанный взгляд – видимо, других вариантов решить проблему не остается. Сжав левую ладонь в кулак, Антон направляет энергию на цепи на чужих ногах, наблюдает, как тварь корчится от наплывшей боли, пытается руками избавиться от давящего чувства на щиколотках и пронзительно высоко верещит, будто попавшая на скотобойню свинья. Кожа под давлением наконец продавливается и дробит кости под ней, заставляя существо верещать и хвататься на то, что осталось от ступней. — Что ты... Зачем? – тихо говорит Арсений сбоку, крепче цепляя ладонь и пытаясь потянуть на себя, но Антон только отрицательно качает головой. Несколько секунд ничего не происходит, исключая дикие вопли перед ними, а после существо идет рябью, слегка надувается во все стороны, будто под кожу запускают воздух, и тело разрывает изнутри, выпуская наружу дергающегося в непонимании сумпатиса. Правда осознать, где он находится, попытаться напасть или убежать он не успевает, потому как сам сумпатис точно так же лопается на месте, не оставляя после себя и следа, и Антон поворачивается к Руслану. — Вот и разобрались, получается. А раз ты видел, что я не сдох вместе со Стасом, то советую быть посговорчивее. Повторяю вопрос: почему он не сбежал из твоего купола? — Мог, просто я его отвлекал иллюзиями, – Белый корчит оскорбленное лицо и делает шаг назад, явно удивленный и напуганный такой реакцией. Мало, кого такое зрелище оставит равнодушным. — Шаст, дыши, – из-за спины выглядывает Арсений, приподнимая крыло и напоследок проводя по нему ладонью, чтобы отвлечь. Встает перед ним, кладя руки на грудь, и немного наклоняется корпусом вперед, – Давай наконец разберемся с ликваториумами. Из них же можно просто вытащить сумпатисов, и проблема решится. — Искривлено пространство, Арс, – кажется, тот практически канючит, забывая о стоящих вокруг людях, и жалуется на оставшиеся вопросы, хоть теперь и сравнительно менее опасные. Ладошки привычно ложатся на лопатки и тянут ближе в попытке абстрагироваться от мыслей посредством физического контакта, и целовать Арсения все еще хочется двадцать четыре на семь, – Мы все еще не знаем, из-за чего образуются эти дыры-воздуханы. — Значит, выясним, – ласковая интонация не может не разморить, а бликующие на свете глаза не оставляют и шанса на негативное восприятие окружающего пространства. Наверное, стоило бы Сережу подготовить чуть основательнее, но сдержаться не выходит – Арсений слегка поднимается на носочках, опуская взгляд, и Антон тянется на встречу, закрывая глаза и находя уже узнаваемый изгиб легкой улыбки. Легкое, нежное касание, мысль «Вот теперь многое на своих местах» и смятение, которое затянется еще не на одни сутки, когда станет понятно, почему Арсений вдруг отрывается от него, прижимается лбом ко лбу и открывает рот, не произнося ни звука, но искривляя лицо практически до неузнаваемости, оседает в памяти болезненной ломкой. — Арс, что..? – хмурится Антон, не находя видимых изменений в теле перед собой, хватает того за бока, и, чтобы опровергнуть свои опасения, подлетает только астральным телом вверх, опуская взгляд. И нет, это точно картинка из старого ночного кошмара и абсурдной галлюцинации. Стоящий за спиной Арсения Руслан вынимает из чужой спины пресловутый кинжал собирателей, бросает того на землю и практически тут же валится рядом безжизненным мешком, выдохнув что-то вроде «Она спасена». Конечно, параллельно его тело раздавливает разозленная Антонова энергия, окружая маленьким изолирующим куполом, и дальнейшая картинка сверху его уже не интересует, поэтому за мгновение, короче мысли, он возвращается и подхватывает чужое слабеющее тело, прижимая ладонь к спине, где уже ощущается зияющая дыра, – Арс, нет-нет-нет, подожди, сейчас, я... Вот, лучше ляг, вот так... — Шаст, что это..? – хрипит Арсений, когда бледнеющий Антон укладывает его на сформированную быстрее скорости света одноместную кровать. Спереди, в солнечном сплетении начинают проглядывать слабые золотые песчинки, не раз возникавшие вокруг Арсения, и тело начинает казаться полупрозрачным. Отвлекшийся и подбежавший на шум Сережа выпучивает глаза и застывает в полушаге, переводя взгляд с одного на другого, что-то говорит одними губами, и только через какое-то время падает на колени перед все еще ничего не понимающим Арсением и молча прижимает чужую руку ко лбу, – Сереж, ты-то чего? Да что с вами..? — Арс, ты только не... – голос предательски дрожит, руки мелко потрясываются и ни одна мысль, возникающая в голове, не дает ему даже толики шанса, – Нет-нет, так не может... Подожди, сейчас я что-нибудь сделаю, я... — Прости нас, Арс, – хрипит сбоку Сережа, не поднимая головы, и не двигается больше, только сильнее сжимая своими ладошками чужую руку, – Прости, мы не должны были... — Нет, мы что-нибудь придумаем, Сереж, давай, вспоминай, – трясется Антон, хватая Арсения за все, до чего дотягивается, бесполезно мечется взглядом, каждый раз складывая брови домиком, когда натыкается на чужой ответный взгляд, и не может даже произнести вслух констатации факта от переполняющего бессилия и жгучей боли. Понимает Арсений, только наткнувшись взглядом на свою полупрозрачную руку, которой касается Антонова лица, чтобы тот не отворачивался, и задумчиво хмурится, – Это был тот самый кинжал, Арс прости меня, я не уследил за эти ублюдком, хоть и подозревал его... — Я сам виноват, отвлек тебя, – намного тише привычного говорит Арсений, но не из-за боли или слабости, а утекающей из тела энергии, делающей его все менее физическим, – Наверное, не стоило лезть на рожон и пытаться получить все твое внимание. В попытке ответить Антон сначала только жалобно стонет, обнимая ладонями практически все его лицо и оставляя еле ощутимые короткие клюющие поцелуи. Отрицательно машет головой и прижимается к чужому лбу. Чувствует – еще чуть-чуть, и он провалится. — Нет, Арс, я и так всегда смотрю на тебя, только на тебя, слышишь? Мне больше ничего не нужно, только не уходи... Я так сильно люблю тебя, люблю, люблю, пожалуйста, Арс... — Мне кажется, я тебя тоже, Шаст, – где-то на грани слышимости, – Серж, ты лучший, если ты вдруг не знал, – и касание растворяется в воздухе, заставляя обоих упасть в мягкую ткань, на которой тела больше не существует. — Нет-нет-нет, – шепотом произносит Антон, шмыгая носом, и давит собственное лицо в одеяло, чтобы льющиеся слезы не обжигали кожу, – Как же я без тебя... Потревоженное энергетическое поле искривляется под чужим натиском, асфальт под ногами трескается, и опасно накреняются несколько домов вокруг, вынутые из земли как растение без корня. Неожиданно стягиваются пространственные дыры из-за резкого перераспределения плотности энергии в воздухе. Дергающееся в куполе существо, напоминающее жирного крупного сумпатиса, дергает конечностями и валится на землю, не растворяясь в воздухе, но не явно погибая. — Видимо, так было нужно. Верни дома не место, – тихо говорит поднявшийся Матвиенко. И если раньше его способность исключать из подкорки эмоции восхищяла, то сейчас попахивает желанием размозжить череп и бросить на съедение сумпатисам, – Антон, блять, верни дома и страдай сколько душе угодно. От холодного и абсолютно равнодушного тона Антон удивленно на него оборачивается. — Ты винишь меня..? – хрипит он, поднимаясь и возвращая окружающей среде прежний вид, хотя внутри все скулит от желания устроить повторное извержение. — Я себя не обеляю, виноваты мы оба. А мне давно стоило вернуться к своим обязанностям и отречься от земного, пока меня не отправили туда же. Надеюсь, ты справишься с чисткой ликваториумов, бывай. Договорив, Сережа исчезает в разрезанном пространстве, и ни разу не оборачивается. Кинжал, через который тот, того не зная, перешагивает, дважды коротко подпрыгивает в воздухе и исчезает, будто кто-то подобрал его с земли и спрятал под мантию. Господи, как же плевать. Антон хватается за волосы и падает обратно на землю, утыкаясь лбом в холодный асфальт, и больше не сдерживает себя в том, чтобы прокричаться. Связки травмируются, каждый раз восстанавливаясь на автомате, и крик не прекращается ни через минуту, ни через пять, только прерывается на заполошное дыхание и попытки очистить дыхательные пути от скопившихся слез. Выдохнувшись, он просто заваливается в бок и поджимает к подбородку ноги, утыкаясь в них лицом. «Мы всегда знали, на что идем» – мелькает в голове, но пазл все еще не хочет складываться без достающей детали. Может, ему так и суждено – существовать без частички себя и метаться в предсмертной агонии, не имея возможности ни уйти от этой черты, ни перешагнуть? Тогда, возможно, стоит научиться с этим жить.