Десять лет в поисках Завтра*

      Музыка играла на полную катушку. Сновали туда-сюда стройные дамочки в блестящих платьях, курили напропалую ментоловые, персиковые и шоколадные, дирижируя отнюдь не бутафорскими мундштуками. Повсеместно пахло сладким, карамельным, и задорный смех не прекращался ни на секунду, заполняя все пространство торжественно убранного зала. Вечеринка только началась, а половина гостей уже перешагнула первый порог "подшофе". И, пожалуй, это единственное, на что можно было смотреть забавы ради, не сдерживая насмешки предвкушения. О! Ведь все находящиеся здесь люди понятия не имели, как перевернется их жизнь через каких-то там полчаса. Они развлекались, живя в блаженном неведении. Пусть так. Пусть наслаждаются каждой оставшейся минутой их падения.       Нескромного формата праздник в честь дня рождения основателя, а по совместительству и генерального директора компании "Public Central Epsil LTD" присутствующие сопроводили аплодисментами, когда на центральную лестничную площадку, застеленную синей ковровой дорожкой, поднялся мужчина в летах.       Красавчик, даже подстригся модно. Очки вон какие напялил! Все самое лучшее, чтобы блистать. Да, чего уж не сделаешь на старости лет-то, не желая прощаться со столь любимым женским вниманием, которое нет-нет да и гасло с каждым годом. А что делать, деньги спасают далеко не всех. Будь ты хоть трижды в списках богатых мажоров Англии, не имея при этом ни души, ни отличного здоровья, ни внешнего фасада, как показывает практика наблюдения, приходится туго. Приходится перебиваться короткими интрижками, каждая из которых неизменно разводит на бабки и очередной хреново замятый скандал. Но пока есть имя компании, рабочие-приживалы и жадность, все списывается, все забывается и растет по новой. Это такой круг извечного повторения. Уроборос.       Смех да и только. Однако сегодня он празднует свой последний день рождения. Ну, а пока вечеринка в стиле 40-х продолжала свой шик и блеск.       — Спасибо! Спасибо! Я очень рад тому, что мы, несмотря на некоторые заминки с организацией, в итоге собрались здесь! И не только потому, что сегодня мой семьдесят второй день рождения. Сегодня, думаю, многие знают, ровно тридцать шесть лет с основания моего самого большого детища – нашей замечательной компании "Public Central Epsil"!       Повсюду вновь раздаются громкие аплодисменты, кто-то даже свистит. Дамочки в блестящих платьях, не отрываясь, продолжали снимать очередное видео на айфоны последней пятой модели, а в первых рядах у лестницы то вспыхивали, то гасли вспышки фотоаппаратов приглашенных СМИ.       "Великолепно. То, что надо".       Атмосфера душных ценителей дорогого кутежа просто густела на глазах.       — И я хотел бы сказать несколько слов о том, как все начиналось, вспомнить, как все, что я задумывал, привело нас в этот прекрасный сегодняшний вечер, — улыбается говорящий седовласый мужчина, сверкая радостной улыбкой белых имплантов. — Как вы, конечно же, знаете, Эпсил – сокращенная форма Эпсилон, в греческом алфавите обозначающая пятую его букву. И ровно столько человек, то есть – пять, вместе со мной были у истоков создания того, что теперь мы по праву можем называть чуть ли не своим вторым домом! В физике эпсилон обозначает угловое ускорение, коэффициент экстинкции оптического поглощения, проводимость среды, электронный захват, относительное удлинение, диэлектрическую проницаемость среды, энергию активации. В математическом анализе — положительное сколь угодно малое вещественное число, а в алгебре — предельное порядковое число последовательности. И многое, многое другое в иных точных науках, которым мы, не задумываясь, находим применение ежедневно!       Говоривший вдруг затих, мечтательным взглядом обратившись вглубь зала. Так он помолчал буквально пару секунд и потом усмехнулся, возвратившись к своей речи.       — Прошу прощения, заговариваюсь, — смеется, поправляя по привычке, седые, выстриженные с боков волосы, — стоит начать говорить о физике и – пиши пропало! Но это не значит, что я не знаю, когда стоит остановиться. Звание кандидата доктора наук вовсе не делает меня занудой!       По залу проходит волна учтивого смеха, будто шутка действительно смешная. А красотки в блестящих платьях не теряются, клацают ногтями по стеклянным дисплеям, отправляя свеженькое видео на ютуб или набирающий обороты Инстаграм. Старый скряга охренеет, когда узнает, как они на самом деле его "любят". Все эти лицемерные рожи. Каждая из которых приложила свои ручонки к грязным делишкам этой организации. Ну да ладно! Он же так складно вещает! Заслушаться можно, если не знать, что скрывается под налетом помпезной мишуры влиятельности и славы. Один черт все сгинет этим же вечером.       — Так вот, к чему это я все веду. Если быть совсем точным, то весь наш большой коллектив, все, чего мы добились за это долгое время...       — Хорошо поет, душевно так, — перебили вдруг официальную речь старика пониженным тоном совсем рядом, у плеча. — Жаль его немного даже.       Озвучив свою мысль, молодая особа пригубила шампанского из низкого бокала, и, откинув за плечо уложенную прядку волос, вскинула голову с очень важным видом, попутно словно выискивая кого-то в толпе взглядом.       — Ты, смотрю я, заслушался аж, — уже чуть более игриво продолжила она, покосившись вбок на пока еще молчаливого собеседника.       Однако тот не повелся. Позволил себе сдержанно улыбнуться, шагая в сторону и отводя руку с зажатым в ней таким же бокалом игристого, чтобы дать проход нескольким людям, явно куда-то заторопившимся. И, как только они скрылись среди остальных гостей позади, он вернулся к своей спутнице, лишь мельком посмотрев на нее. Отпил, как и она минутой ранее, из слегка запотевшего шале, поджав саднившие из-за мелких трещинок губы.       — Нет, я просто развлекаюсь. Разве не видишь? Такой шикарный вечер в честь такого известного человека в такой деятельной сфере. С ума сойти от перспективности моего здесь присутствия! — этот молодой мужчина отправил улыбку дамочке в красном, со всем вниманием засмотревшуюся на него из-за столика слева.       — О господи, ты сколько выпил?       — Всего второй бокал начал.       — Мне же не нужно напоминать, что вся здешняя провизия, в том числе и это вкуснейшее шампанское, — щелчок аккуратным ноготком по тонкому стеклу, — оплачены теми средствами, что ты так усердно выслеживал последних два года?       — М-мм, буду считать, что это процент гонорара за мою работу, — говорит он, приблизив к губам бокал, дабы посмотреть поверх него и удостовериться, что нудная речь Фицджеральда Стоуна еще не закончена.       — Кто-то заливал мне про призвание. Не напомнишь, кто это был?       В словах девушки он расслышал неприкрытую дружескую издевку на грани шутки. Любила же она подлавливать в такие моменты, из раза в раз заставляя его ощущать себя человеком, не следовавшим своим принципам, хотя это в корне было не так.       — А ты думаешь, только художникам можно получать гонорары за свою деятельность? Я про настоящих художников, к слову.       — Ох, простите, господин импрессионист! Или авангардист? Вряд ли нонконформист, конечно...       В ответ ей все-таки раздается почти неслышимый из-за аплодисментов смех.       — Заканчивай. Ты же знаешь, что все рассчитано, — чтобы узнать точное время, он оттянул край своей черной замшевой перчатки на запястье, отметив на циферблате наручных часов в запасе еще около нескольких минут.       Затем мужчина осмотрел собеседницу с ног до головы, и его напряженный до этого момента взгляд темных глаз все-таки смягчился.       — Отлично выглядишь. Изумрудный цвет платья бесподобно сочетается с огненным цветом твоих волос.       — Ох, я уж думала, что не дождусь от тебя комплимента в мою сторону сегодня. Спасибо, ты спас меня от отчаяния, — ей пришлось изловчиться, чтобы взять его под локоть, так как он не оставлял привычки прятать правую руку за пазухой, обхватив себя при этом поперек груди.       — Ты прекрасно знаешь, что всегда великолепна. В любом виде.       — Верю, просто потому что знаю тебя сколько себя помню. Ну, и немного потому, что у тебя есть чувство вкуса и стиля. Однако, — нахмурившись, присмативается не то к цвету, не то к фактуре рубашки, щурясь из-за накуренности помещения и блеклого точечного света нескольких ламп, — почему снова черное? Ты обещал надеть что-то другого цвета.       Лицо мужчины почти не дрогнуло, лишь мышцы на плече сильнее напряглись, отчего девушка шикнула, ощутив, как немного сдавило ее руку.       — Я же не сказал когда. Какие претензии? Я люблю этот цвет.       — Черный – цвет боли. И одиночества!       Наконец речь старика Стоуна завершилась под бурные овации и стройные залпы бутылок шампанского. Задорный голос Текса Уильямса зазвучал из динамиков по периметру зала с его чертовски очаровательной песней про сигаретку, задав веселый ритм. Мужчина рядом с рыжей девушкой снова проверил наручные часы, кивнул сам себе, растягивая губы в улыбке. Правда, левый угол губ слегка дрожал, как всегда. Пальцами он прошелся по краю воротника, поправив его и без того идеальную стойку. Пора.       — Умница. Все знаешь же, — он клюнул собеседницу в щеку коротким поцелуем, напоследок одарив многозначительным взглядом. И каким-то мертвым.       Только тогда она заметила, что он опять взялся за свое.       Когда Фицджеральд Стоун щедро поаплодировал сам себе вместе с гостями, едва ли не светясь от удовольствия, он ждал, что к спуску центральной лестницы в десять ступеней от той площадки, где он стоял, подвезут заранее подготовленный пятиярусный торт. По сценарию его должны были доставить ровно к семи вечера, обязательно после того, как основатель "Public Central Epsil LTD" завершит свою речь.       И вот в сопровождении двух компаньонов, возвышаясь над гудящей толпой людей, Фицджеральд благоговейным взглядом наблюдал, как столик на колесиках выкатывается из дверей запасного выхода силами четырех напомаженных официантов, разодетых в стиле 40-х годов подобно остальным гостям вечера. Но прежде, чем он дал отмашку на поджигание семидесяти двух римских свечей, пожилой мужчина обратил внимание на возросший за спиной шум удивленных и возмущенных голосов, а когда он решил обернуться, чтобы понять, в чем дело, на его плечо деликатно опустилась уверенная ладонь.       Тем временем по периметру зала сквозь двери запасных выходов стали  просачиваться незнакомые люди. Они были так же облачены в черное, как и тот мужчина, что оказался по правую сторону от растерянного Фицджеральда.       — Вы кто такой? Что происходит? — мужчина начал нервно оборачиваться по сторонам, замечая посторонних.       — Мистер Стоун, — мягко, но с ощутимой опасностью в голосе обратился к нему незнакомец, левую сторону лица которого занимал обширный шрам, тянувшийся от виска почти до подбородка, сузив просвет век левого глаза и коснувшись контура верхней губы, — Ваша компания с этой минуты официально находится в рамках судебного расследования о крупных махинациях, незаконном отмывании финансовых средств, краже интеллектуальной собственности и форсировании вывода крупных сумм денег на подставные счета в офшоры в нескольких азиатских банках, таких как OCBC Bank, Maybank, Fukuoka Financial Group и Bank Mandiri. Хотите прокомментировать данную ситуацию?       Старик похлопал глазами. Его  морщинистый рот подергивался, словно он хотел что-то сказать, но при этом почему-то не мог. Возможно, ему не хватало слов? Скорее всего, так оно и было. Незнакомец отлично знал, почему тот не мог. Нечленораздельные звуки он прервал все с той же интонацией, как-то по-хищному сощурив глаза:       — Не трудитесь. Я сделаю это за вас, — рука в перчатке напоследок еще раз сжала плечо мистера Стоуна.       — Прошу минуточку внимания, — молодой человек, не задумываясь, вытащил из рук старика микрофон, обратив изучающий взгляд поверх загудевшей толпы.       Туда, где он стоял, направили свет прожектора, чтобы каждый понял – самое время заткнуться и слушать, потому что в любом случае все двери, ведущие наружу из зала, оказались перекрыты и оцеплены, а люди в форме выстроились цепочкой вдоль стен. Стоявший на сцене огляделся. Четко. Эти ребята умеют работать как надо. Вот что значит опыт.       Можно было бы различить, как на его лице показалась улыбка, если бы она не исчезла так же быстро.       — Буду краток. Моя фамилия Кауэлл. Я легитимный представитель и член организаций ICIJ и LFCF . Возможно, вы знакомы с ними, если нет, ознакомитесь позже. Сейчас здесь я нахожусь по одной единственно важной причине: компания, которую каждый из вас представляет, в которой вы работаете, Public Central Epsil LTD, ведет незаконную деятельность, связанную с финансовым мошенничеством, отмыванием денег, кражей интеллектуальной собственности, взяточничеством, коррупцией и еще по нескольким неподтвержденным пунктам. Пока что неподтвержденным. Поэтому, — на фоне бледного лица и уложенных светлых волос в свете прожектора его глаза выглядят опасно, неприятно и властно, — каждый из вас точно так же, начиная с этой минуты, считается находящимся под следствием. Бояться не нужно. Если вы не занимались противоправными действиями, мы это быстро вычислим. Как и обратное. Самые главные имена нам уже известны. Поэтому к тем, чьи фамилии назовут на выходе, просьба – пройти вместе с моими людьми. Остальные же оставят подписку о невыезде и свои максимально полные контакты. Есть у кого-то вопросы?       Микрофон зафонил слишком высокой частотой, заставив говорившего и вместе с ним молчавшего все это время Фицджеральда Стоуна несильно поморщиться. Затем мужчина осмотрел притихшую публику и, не получив ни одного обращенного к нему вопроса, кроме тихого повсеместного шепота, хлопнул ладонями, соединяя их вместе. Будь на его руках перчатки из кожи, они неизбежно бы заскрипели. Именно поэтому выбор всегда оказывался в пользу замши.       — На этом, — понизив тембр голоса и приблизившись к микрофону вплотную, Кауэлл мажет по периметру взглядом исподлобья с некоторым намеком на улыбку, — вечеринка окончена.       Позади у кого-то в руках ни с того ни с сего взрывается хлопушка, и мириады золотистых звездочек фонтаном взмывают точно над головой мужчины. Кружась подобно осенним листьям, они мерцают в воздухе как праздничный салют, придавая возникшей атмосфере в зале еще большей жути. Стоун Фицджеральд, парализованный неверием в происходящее, походу, наконец очухался и медленно сжал край бордового пиджака в левой части груди. Буквально в ту же секунду замелькали вспышки фотокамер зазевавшихся газетных и телевизионных СМИ. А человек с фамилией Кауэлл открыто смотрел в их объективы.

***

      У него не осталось сил, чтобы хлопать дверью, поэтому пришлось ее просто закрыть. Просто кинуть ключ-карту на комод у двери вот для таких вот случаев. Просто стянуть узкие туфли, наступая мыском одной ноги на пятку другой, потому что развязывать шнурки, пусть их там всего ничего, лень. Просто выверенным жестом указательного пальца расслабить петлю узкого черного галстука, который, соскользнув с шеи, непременно отправится куда-нибудь подальше, в угол, например. Или в мусорку. Так тоже неплохо.       Перешагивая обувь, Сабо не зажигает свет, пока, вышагивая по мягкому войлочному ковролину слегка сопревшими ступнями, не доходит до небольшого стола с бликующим зеркалом на нем. В котором темно и ничего не видно, кроме уличного освещения. Но ровно до тех пор, пока негнущейся ногой он не пододвигает к столу стул и не падает на него, включив зеркальную подсветку. Вспышка. Слишком яркая и слишком резкая. И непривыкшие глаза жмурятся, разбрасывая с внутренней стороны закрытых век огромную сеть слепящих точек, линий, пятен, которые похожи на немыслимые абстрактные узоры. Которые в конце концов, слившись в однотонную мешанину, пропадают. В этот миг Кауэлл открывает глаза, чтобы в зеркале напротив увидеть совершенно отвратительное зрелище. Отвратительное, но такое незыблемое, что уже даже привычно, что ли. Говорят, постоянство – хороший признак. В такое дерьмо Сабо не верит, но почему-то упорно ему соответствует. А слабое понимание причинно-следственных связей в этом вопросе едва ли помогает быть хоть каплю удовлетворенным скудностью имеющихся знаний.       В отражении отвратительное зрелище смотрит на него глазами неестественного цвета махагона, красуется болезненно-бледной кожей, у виска и на скуле которой уже заметно отдает желтизной даже сквозь плотный слой тонального крема. И синевой светит у нижних век, будто подмалевок картины пробивается. Однако все это – пустое. И снаружи, и внутри. Вот только знать об этом посторонним не нужно. По-хорошему бы вообще никому не нужно, но тогда вряд ли бы он самостоятельно дотянул до этого дня, этой минуты, до этого вздоха, устало опустошившего легкие.       Не отрывая взгляда от зеркала, Сабо нащупывает в углу столика флакон с цветастой этикеткой, лениво двигает ближе к себе, а затем из упаковки, лежавшей в том же месте, он, шурша полиэтиленом, вытягивает пару ватных дисков. Наверное, обычно таким занимаются девушки. Хотя нет, еще актеры, гримеры, клоуны, возможно, певцы или трансвеститы. Он не вписывался ни в одну категорию, и тем не менее снимать с себя "ежедневный макияж" вошло в стойкую привычку. В распорядок дня. Кауэлл даже научился различать очищающие средства по их качеству, марке и, конечно, соответствию его типу кожи. Хотя с учетом того, что происходило в его голове на протяжении последних лет, что пришлось запомнить, вызубрить, можно сказать, выгравировать на собственных костях, запомнить информацию о гребаных тониках для снятия макияжа – оказалось плевым делом. Буквально для детсадовцев. Вот теперь и сидел этот детсадовец со смоченным ватным диском, зажатым в пальцах, и бездумно, с абсолютно отсутствующим видом медленно стирал тональный крем с той стороны лица, где не было шрама. А с каждым новым движением на очищенной коже все более явно проступала буро-желтая пятнистость подживающего синяка. У подбородка его ждал такой же. Ну, может, чуточку синее. Там даже еще болело сильнее.       Хлопнула входная дверь. На ламинат небольшого холла грохнулась сначала одна туфля, а затем вторая. Выучив эти звуки, Сабо перестал дергаться всякий раз и продолжал делать то, что делал. Пока с тяжелой походки на пятку в комнату не вошло его маленькое спасение с рыжей копной волос и в почему-то помятом зеленом платье.       Девушка, уловив направленный на нее взгляд в отражении зеркала, с какой-то тоскливой обреченностью склонила голову на бок.       — Опять ты это сделал.       Голос ее звучит нестрого, ведь она ему не училка из младших классов. Тем не менее в интонации достаточная концентрация озабоченности тем вопросом, что она подразумевает. Губы не складываются в милую улыбку. Они превратились в ровную полоску недоверия на круглом лице. Все еще по-детски круглом и трогательном. Будто ей до сих пор восемнадцать.       — Сделал что? — Сабо соврет, если скажет, что он понятия не имеет, о чем вопрос, но вдруг сегодня день решил ему подкинуть еще малость удачи, и он ошибся?       — Глаза, Сабо. Ну зачем?       — А-а, — тянет, — ты об этом. Спасибо, что напомнила.       В мусорное ведро летит не галстук, а третий использованный ватный диск. Кауэлл тщательно оттирает руки, в особенности пальцы влажной салфеткой, найденной в пачке внутри ящика стола, отправляет ее следом, а затем подается ближе к зеркалу, заученным жестом оттягивая нижнее веко. Спустя несколько секунд осторожным движением Сабо стягивает с поверхности глаза темную плотную линзу, инстинктивно зажмуриваясь. Точно так же он поступает и со второй линзой, которая вместе с первой успешно отправляются в маленький специальный контейнер со свежим раствором.       — Ну и? Посмотри на себя. Что это?       Приличные слова в голову Сабо, хоть убей, не идут, даже когда он присматривается, изучая отражение то с одного угла, то с другого, не переставая наклонять голову. Ссадины, синяки, шрам почти на пол-лица, глаза тусклые, воспаленные, с сеткой мелких разорвавшихся кровяных сосудов, а вишенка на торте – мертвецки убитый взгляд. Даже его широкая ухмылка не исправляет ситуацию. Скорее даже усугубляет.       — У меня нет приличных слов. А материться мне лень. Можно, я не буду? — просит он шутливо, отщелкнув контейнер с линзами в угол стола и уронив безвольно руку на его поверхность.       — Ты обещал. Зачем ты опять носишь эти линзы? Тем более в левом глазу. Сабо?       Снова этот разговор. Снова этот тон. Внутри у него протестующе шкребется сопротивление, но он пока еще в силах его задавить, особо не напрягаясь. Пока еще. Вот только отвечать на вопрос девушки он не хочет. Они все уже это проходили.       — Коала, каково было зрелище? Ты фотографировала?       У Кауэлла уже давно не наблюдалось предубеждений по поводу резкой смены темы разговора, когда это касалось чего-то личного, чего-то неудобного, о чем он не хотел говорить. Вот и сейчас Верано убедилась в том лишний раз. Он не любит ее вопросы про линзы, про свое состояние, про то, о чем он на самом деле думает.       Естественно, Коала знала, что заперто за той дверью, которую так рьяно охраняет Сабо даже от нее, но ей это почти ничем не помогало. Случаи, когда он о чем-либо проговаривался, выдавались крайне редко. Их можно было пересчитать по пальцам за прошедшие годы.       Она с тихим смиренным вздохом подошла к нему сзади, опустив прохладные руки на его плечи. Горячие. Вопреки тому, что казалось, будто с подобным видом Сабо просто обязан быть холодным, как покойник, его кожа всегда чуть ли не пылала.       Аккуратным движением девушка немного помассировала его напряженные мышцы под тонким хлопком черной рубашки, и сделала это так умело, что он через сопротивление довольно прикрыл глаза, позволив себе расслабиться. Ей бы очень хотелось разделить всю тяжесть, которую Сабо носил в себе ежедневно, сделать так, чтобы он улыбался по-настоящему, искренне, чтобы усталость и боль, спрятанная глубоко внутри, перестала его разъедать каждый прожитый день. Но не в ее силах, к сожалению, изменить такое удручающее постоянство в нем. Она могла лишь сделать так, чтобы не становилось хуже. По крайней мере, очень старалась.       Пять минут спустя Верано ощутила, что смогла сломить физический блок Кауэлла окончательно, ведь он откинул голову назад, а брови его перестали хмуриться. С улыбкой на алых губах она заботливо поцеловала лоб Сабо с признаками первых морщинок на нем. Обвила руками его шею, как бы обнимая, и уложила подбородок ему на плечо. А стоило Сабо вдруг открыть глаза и вернуть себе ровное положение, он заметил, как внимательно смотрела гостья на него из отражения зеркала. Контурное освещение светодиодов слишком умело вырисовывало все изъяны на лице Сабо, а вот Коала, напротив, выглядела безупречно даже почти без косметики.       — Да, было эффектно. Ничего не скажешь, — ее пальцы задумчиво мяли уголок воротника чужой рубашки, — правда, не помню в тебе такой тяги к эпатажности. С чего вдруг? Наверняка завтра в каждой газете об этом сделают если не целый разворот, так колонку точно. Тебя же фотографировали.       — Знаю. Это то, чего я добивался.       Улыбка Кауэлла чему-то только ему понятному вызвала в ней подозрение, и она поинтересовалась:       — Драгон знает? Ты же буквально теперь станешь мишенью. Понимаешь, что теперь все, кому ты...       — Он в курсе. Иначе я бы не стал. Мы договорились, что я сам буду разгребать проблемы, которые могут возникнуть впоследствии. Я согласен с его нейтралитетом.       — Это же может повлечь лишнее внимание к LFCF. Тебе уже не будет так просто работать с теми источниками, через которые ты обычно получаешь информацию. Сразу оживятся те, кто захочет устранить тебя и весь LFCF.       — Я просчитал все риски, не беспокойся. И подготовился прежде, чем идти на такой шаг. Если мои источники накроются, поверь, я найду другие. Мир не стоит на месте, а те, кто хотят прижать LFCF, найдутся всегда, пока мы существуем. Вряд ли я такой крутой, что подобное может зависеть исключительно от меня.       Коала слушала и слабо понимала Сабо. Он все чаще и чаще стал делать такие вещи, которые девушка не могла приурочить ни к чему конкретному или важному. И если бы она совсем не знала Кауэлла, подумала бы, что эти бессвязные действия - лишь последствия его прихоти, но на деле все совсем не так. Даже бокс не бросил, как она просила, а продолжил собирать на себя новые синяки и увечья.       Снова Коала обреченно выдыхает, на этот раз мимо уха Сабо. И от столь резкого движения воздуха следом встрепенулись выпавшие из уложенной прически волнистые пряди его волос.       — Зачем, Сабо? Объясни мне. Я начинаю терять нить смысла в твоих действиях.       Девушка растеряна, возможно, слегка обижена, однако даже так она все равно продолжает находиться рядом. Она не бросает его. И смотрит вопрошающе. В глазах цвета потемневшего кварца Сабо читает просьбу, ту самую, от которой он так тщательно всегда открещивался. Но только не сейчас. Он понимал, что в этот раз он не может. Нельзя. Коала заслуживает взаимности, честности и немного той правды, о которой на самом деле, Сабо уверен, она догадывается. Не зря же упорствует, не зря же сама никогда напрямую не спрашивает. Ждет, пока он сам решится.       И потому он отводит взгляд вниз, чтобы хоть как-то смягчить удар, потому что на всей скорости вот-вот готов был влететь в пропасть своего прошлого, забыв надеть жилет безопасности.       — Для него. Вдруг увидит. Прочтет. И может быть... вспомнит, что я еще жду?       Тихий шепот сопровождается более крепким, оберегающим объятием. Если бы не Эйс, скорее всего, Коала была бы единственной, с кем Сабо смог быть рядом. Не точно, но с большей вероятностью. Ведь она знала его лучше, чем кого бы то ни было. Но пока в его мыслях, в его сердце, в каждой клеточке тела живет память об Эйсе, Сабо будет думать о нем. Еще год, пять или десять, или до конца жизни. Это его выбор. И хоть ему страшно, он не жалеет об этом. Даже несмотря на то, что каждое утро, просыпаясь, Кауэллу хочется задохнуться. Хочется однажды умереть во сне. Каких-то первых пятнадцать минут адских мучений, а потом отпускает. Потом все хорошо. Потом дела, встречи, работа, расследования, – все кипит, и нет никакого времени на самокопание, тоску, на жалость к себе, на позорные мысли о смерти. Утром Сабо лишь усмехается этому бреду, а потом все повторяется заново. День за днем. Год за годом. Он и не знал бы, сколько прошло лет, если бы не горел значок дня рождения Коалы в его календаре в телефоне. Уже тридцать два, когда кажется, что вчера еще отмечали совершеннолетие.       Кауэлл не хочет сейчас погружаться во все это, однако плотная глянцевая вязь собравшихся мыслей и воспоминаний упорно тянет его за собой в дремучие дебри с проржавленной табличкой "Портгас Ди Эйс". Которому через чуть больше, чем два месяца исполнится тридцать один. Две жуткие цифры загораются у Сабо перед глазами, стоит только зажмуриться. Две невозможные цифры прожигают хрупкую сетчатку, вызывая фантомную резь.       — Ты все еще убиваешься по нему, — тоскливая констатация факта немного злит Кауэлла своей формулировкой, притом что она довольно правдива, — Сабо, сколько уже это длится? Десять лет? Может, пора отпустить?       — Твои слова звучат так, словно он умер, — морщится с налетом недовольства Кауэлл, выпутываясь из ее вдруг тесных объятий, и пытается занять чем-то руки, убирая предметы со стола в ящик.       С грохотом задвинув его, Сабо тяжело буравит взглядом ни в чем не повинную ручку несколько секунд, после чего все же выдает:       — Я знаю лишь одно. Каковы бы ни были причины, они важнее и серьезнее, чем...       — Чем что? Чем – ты?       — Да. Чем я.       — Сабо...       Встает он быстро и резко, оборачиваясь к Коале лицом. Лицом, уже спрятавшем все лишние эмоции. Словно бы застегнул молнию на плотном чемодане своих чувств. Потому что он исчерпан. Потому что, если контроль будет утерян, полетят щепки, стрелы, лезвия. Взорвется атомный реактор. И будет больно. Особенно ей.       — Спасибо тебе, что не отвернулась от меня. Спасибо, что рядом. Но, не будь его в моей жизни, я не стоял бы сейчас здесь, не знал того, что знаю теперь, не достиг того и не научился тому, что умею. Без Эйса я бы не сделал этот шаг. И понятия не имею, где был бы и что делал. Потому, как бы то ни было, я не могу отпустить то, что составляет мою жизнь. От и до. Коала, я не хочу сдаваться. Эта мысль позволяет мне двигаться вперед. Позволяет дышать. Именно поэтому...       Именно поэтому Верано, сделав два коротеньких шага, крепко прижимается к Кауэллу, шмыгнув носом.       Две вещи не изменились в этом человеке ни капли, напомнив его истинное лицо: поразительность и преданность. Константы личности Сабо. И, снова крепко заключив его в объятия, Коала тоскливо усмехается, поглаживая его напряженную спину:       — Знаешь, иногда ловлю себя на мысли, что хотела бы оказаться на месте Эйса. Чувствовать себя настолько важной и любимой. Но потом я вспоминаю, каким душным, педантичным и невыносимым занудой ты можешь быть, и меня тут же отрубает.       После ее слов тишина длится от силы несколько секунд, а затем они одновременно заходятся тихим смехом, что так вовремя разряжает создавшуюся обстановку.       — Я и так тебя очень люблю, Ко. Ты же знаешь, моя маленькая, милая Ко, — говорит он и видит, как она отзывается и тает от этих слов. — Хотя календарь напомнил мне тут, что ты – совсем взрослая женщина. А я-то до сих пор думал, что тебе восемнадцать.       Верано, притворно хмурясь, отпихивает от себя Кауэлла, умудряясь еще и запустить в него смятой бумажной салфеткой вслед. Она очень хотела выглядеть серьезно, не задетой фразой Сабо, однако уголки ее губ все равно смешливо подрагивали, а на щеках образовались милые ямочки.       — Вообще-то все еще восемнадцать. А еще, я надеюсь, ты все-таки придешь на мою вечеринку, а не как последних четыре раза.       Опасный укор угодил точно в цель, слегка пристыдив Кауэлла. Да, он пропустил несколько дней рождений Коалы, о чем, безусловно, жалел, чувствовал себя перед ней очень неудобно, но последние годы именно в это время он почему-то неизменно оказывался по уши в расследованиях в абсолютно других странах. То Франция, то Венгрия, то Дания. А в крайний раз его занесло до Вашингтона в США аж с начала весны. Была, конечно, работа и в Англии, но его новое назначение на позицию, напрямую связанную с международной деятельностью, являлось слишком ответственным шагом по карьерной лестнице.       И Джеймс Монки Драгон подобные возможности дважды не предлагает, а еще не шутит. У него-то с чувством юмора в принципе не задалось, что многих, откровенно говоря, напрягало. Но не Сабо. Потому что Сабо от этого находился только в восторге. Настолько близкого по духу в работе человека он не ожидал когда-либо найти. Можно сказать, ему повезло. Драгон всегда оставался оплотом уравновешенности, дипломатичности, глубокого ума, прозорливости и такой любимой Кауэллом педантичности. Чудо, а не босс. На такого человека и в законные выходные с удовольствием будешь работать, и в отпуск, и в праздники. Всегда.       Чем, собственно, Сабо и занимался. На что Верано частенько дулась. Могла начать бойкот, затянув молчанку на неделю, или же принималась устраивать ему какие-нибудь мелкие гадости даже дистанционно. Но надолго ее не хватало. Девушка сама прекрасно знала Драгона, частенько подрабатывая от его имени, хотя сама являлась свободным журналистом. Однажды она как-то признавалась, что ей близок выстроенный формат работы в LFCF. Да и какого фанатика не притянет возможность поковыряться в очередном деле о "белых воротничках"?       Так все и происходило. Непременно много. Всегда интересно.       — Да, Ко. В этот раз точно приду. С меня большой подарок.       — Подарком будет то, что ты уже придешь, большего мне не нужно, — оправив руками непослушный зеленый шелк своего платься, девушка будто что-то резко вспомнила. — Кстати!       И быстренько подбежала к затаившейся в тени комнаты стереосистеме. Поколдовала немного там, понажимала разные кнопки, а потом радостно всплеснула руками, когда негромко заиграла танцевальная мелодия. Спасибо, что не 40-е. Сегодня хватит им с Сабо. Плотную тишину помещения разбавил певучий многогранный голос Синатры.       — Недавно записалась на танцы. И выходит, что мой экзамен попадает на мой день рождения. Я возьми да и ляпни инструктору, что он приглашен в качестве судьи, — приближаясь к Кауэллу, Верано принялась плавно пританцовывать, двигая верхней частью тела от плечей до рук, постепенно включаясь от бедра, — поэтому мне нужно как можно больше тренироваться! Потанцуешь со мной?       — О, нет, Ко. Только не танцы.       Сделав лишь шаг назад, Сабо наткнулся на стул, едва не навернувшись.       — Да брось, Кауэлл! Ты был лучшим в бальных танцах, когда мы учились на одном потоке!       — Давно и неправда, — продолжал потестовать он под песню Френка из колонок стереосистемы.       — А вот это мы сейчас проверим. Давай же!       Под знакомую и прекрасную в своем роде Strangers in the night Коала буквально вцепляется в Сабо, вытягивая его в центр комнаты. Хозяин номера запоздало догадывается, что сопротивление исключительно бесполезно, и с обреченной улыбкой да закатившимися кверху глазами покорно ведется, сдавшись уверенному напору подруги.       Пространство закружилось вокруг, сменяясь то сизой темнотой, то ослепительным светом от зеркала, превращаясь в контрастную мешанину, от которой девушку ощутимо повело, и она засмеялась, сильнее обхватывая шею Сабо. На три такта скромных метров номера явно не хватало, а двое то и дело натыкались то на стены, то на углы кровати, то едва не снесли стул, то спотыкались о ковер, но продолжали танцевать, пока звучала мелодия. И, как ни странно, Верано оказалась права. Память тела и движений вспыхнула в Каулле мгновенно, стоило лишь начать двигаться. Прямая спина, увереность в руках, гибкость ног да счет в голове, – все включилось на автоматизме, будто никогда не забывал. Прекрасная легкость каждого жеста, пробежавшая по всему телу, смогла отвлечь Сабо от удручающих мыслей. Он кружил девушку вокруг ее оси и смеялся, когда она, пошатываясь, хваталась за него сильнее, тоже срываясь в задорный хохот.        На самом деле ему не хватало таких моментов в жизни, а, вспоминая о них, Сабо непременно тосковал, хоть и не показывал вида. Как правило, накатывало именно тогда, когда он находился далеко и рядом никого не было. Поэтому все, что ему оставалось – это запихнуть свою тоску и желания куда подальше, возвращаясь к работе. Не сказать, будто ему было сложно это делать. Нет. Скорее даже легко. И вот такой поворот уже начинал пугать.       Однако прошедший вечер явился редким и приятным исключением в череде большинства одинаковых дней Кауэлла, отчего оказалось очень трудно с ним прощаться, стоило двери номера закрыться за спиной упорхнувшей в свои апартаменты Коалы.       Он не мог понять, что сильнее всего чувствовал в данный момент. Стоял, привалившись к входной двери, бездумно рассматривая богатый, но лаконичный интерьер номера, и все еще ощущал приятную вибрацию в ладонях. Как же ему, оказывается, не хватало внезапной динамики, движений, смеха. Не всего того, повседневного, что происходило, а вот этого, искреннего, настоящего, даже отчасти болезненного.       Сабо смаргивает, хмурится и поджимает губы, выныривая из упоительных, почти забытых ощущений, прежде чем, мысленно отправив к черту завибрировавший в кармане брюк телефон, достать его и увидеть пропущенный звонок. Но не успел он обратить внимание на имя звонившего, как увидел, что вместе с телефоном из кармана показалась обкленная скотчем и сложенная вдвое бумажка, которая тут же упала к его ногам.       В этот краткий миг перестало существовать все.       И без того тесный мир схлопнулся в одно мгновение до одной маленькой вещицы. Уставшие глаза Кауэлла прикипели к ней безоговорочным вниманием, в то время как собственные руки уже подняли листок, разворачивая подрагивающими пальцами.       "И вовсе это не картина. Так, мелочь. Ну, чтоб тебе в грозу сильно не припекало. Посмотришь, представишь, что не один", — эхом отразилось в памяти Сабо все тем же голосом десять лет назад.       Это была своего рода традиция, если так можно выразиться. С таким же успехом люди на теле носят нагрудный крестик, как раньше делал и Сабо. Но не теперь. Маленький, безумно простецкий, но наполненный явным старанием рисунок, находящийся в руках, вызывал столько разных ярких чувств, что Сабо, как бывало, потерялся в их водовороте.       Это то, что приносило боль. И то, что дарило надежду. Что било осознанием прошедших лет, но и уверяло – еще все впереди. Некий своеобразный рычаг переключения из реальности в мир его несбыточных иллюзий.       Кауэлл отчетливо помнил, как менялось его отношение к этому потасканному жизнью рисунку. Он то смотреть на него не мог без грусти и отчаяния, то трепетно оберегал, вынашивая чуть ли не у сердца, то расплывался в довольной улыбке, разглядывая каждую мелкую деталь в неаккуратных грубых штрихах.       А однажды в сознании что-то перемкнуло, доверие лопнуло, как нейлоновая струна, и он в порыве злости беспощадно смял надоедливый клочок бумаги, выкинув в мусорное ведро. В то утро он покинул номер отеля совершенно злым, взбешенным и уязвленным, направившись в аэропорт. Случайно ли на дороге у самого выезда из города произошла авария, создав на три километра длинную пробку, или чертовка-жизнь намеренно дала парню возможность остыть, пожалев о своей опрометчивой вспыльчивости. В тот день, лет шесть назад, он не улетел своим утренним рейсом, но зато успел вернуться в еще не заселенный никем номер и спасти единственную физически реальную вещь, сохранившую его связь с Эйсом. С тех пор кое-где карандаш подстерся, где-то поблек, что повлекло за собой впоследствие тотальное заклеивание рисунка скотчем.       Такие разные реакции Сабо периодически повторялись, но каждый раз, отходя от импульсивных выпадов, он постепенно успокаивался, вновь возвращая глянцевый листок бумаги с рисунком в карман пиджака или брюк.       Грани мятой бумаги призывно поблескивали в свете ламп, еле достигающего тесного холла. Большим пальцем левой руки Сабо медленно огладил нарисованного Эйса с почти стертой черточкой, обозначавшей его рот, и затем до боли прикусил подушечку этого пальца, чтобы не провалиться в новую пропасть тоски. А ощущение тупой боли спровоцировало в его теле другую знакомую реакцию. Нетипичную, однако за последние годы вполне логичную. И новый день закончился подобно многим прошедшим суткам с горячей рукой в расстегнутых брюках, неровным сиплым дыханием и донельзя любимой улыбкой перед закрытыми глазами. Фееричный исход которого наблюдали, как обычно, лишь уличные огни города, целующие бледные холодные стены ненавистного помещения. С рассветом Сабо будет умирать, вот только это не имело значения, если сейчас хоть пять минут, но хорошо. Хорошо так, что по сравнению с остальным медленно меркло в ночной черноте, а его уносило поверхностным, дико тревожным сном.

***

      — Доволен?       Убрав руку в черной перчатке от отметки на настенной карте в районе Сомали, Кауэлл оборачивается и ждет продолжения. Взгляд его получается вопрошающим.       — Ну что ты там хотел добиться этим своим "спектаклем"? Что-то важное, как мне помнится, — не торопясь, Джеймс Монки Драгон вдумчиво пробегал глазами по утренней статье, вышедшей в The Sunday Times.       Забавно было то, что лицо Драгона почти всегда выглядело одинаковым. Злился ли он, негодовал, радовался, раздражался или грустил. Хотя Сабо не взялся бы утверждать о последних трех эмоциях наверняка. Что-то он ни разу не помнил босса в таких состояниях. Поэтому, обратив на него свое внимание, парень не совсем понял, чего от него тот хотел.       — Мы точно должны это обсуждать? — пресно переспрашивает Сабо, возвращая внимание на карту.       Кажется, на ней прибавилось несколько новых пометок. Он даже прищурился, и левый глаз совсем перестал видеть.       — Как хочешь. Но фотка вышла ничего так.       Шорох бумажный газеты полоснул по слуху Сабо так, что он аж поморщился.       — Почему нельзя читать новости в интернете? Этой макулатурой весь офис завален уже, — он, конечно, задолбался ворчать на Драгона из-за его идиотской привычки хранить любую газету, где упоминалось хоть одно из расследований их организации, но все-таки обернулся, дабы невольно лицезреть фотографию самого себя на пол-листа газетного разворота.       Да уж. Неплохо. Бледное чучело с совершенно черными глазами на фоне убийственного выражения лица. Шрам вписался в этот образ лучше не придумаешь. Такое трудно не заметить. Сабо надеялся, по крайней мере.       — Потому что газета – это тактильная, физическая история. Реальное подтверждение происходящего. Я могу ее потрогать, видишь?       В подтверждение своих слов Драгон еще сильнее шуршит ее хрусткой бумагой.       Выдержать новой пытки Сабо не смог, как-то даже агрессивно вырывая из рук босса раздражающую вещь.       — И даже слышу, — новый вторничный номер был тут же отправлен в мусорную корзину. — Что насчет времени расследования в Public Central Epsil? Я планировал разделаться с ними до середины следующей недели.       Бровь Драгона вопросительно изгибается. Он всматривается в Кауэлла чуть более внимательно, чем обычно, хотя головы не поворачивает.       — Да нет же, я сегодня и так туда еду. Я про другое, — Кауэлл раздражается самую малость, — в прошлый раз ты говорил, что есть кое-что интересное в Вирджинии. Я успею туда?       — Шустрый малый. Глядишь, сместишь меня через месяц-другой, — о, это Монки так ехидствует, но парень не реагирует, продолжая буравить взглядом. — Заканчивай с этими, в Вирджинию поедет Скотт, ему нечем заняться уже второй месяц, боюсь, придется что-то с ним делать.       — Мне вот вообще плевать на Скотта и на его проблемы. Проебываться, судя по всему, у него в крови. Тем более я вообще не понимаю, что он у нас забыл. А ты еще в прошлом году обещал уволить его, когда он лишился сертификата CFE. Так почему туда этот хрен едет, а не я?       Пожалуй, сегодня Сабо с утра выглядел более нервно, чем обычно. Он и сам это заметил, но сделать с собой ничего не мог. Ощущения выбитости из привычной колеи щекотали где-то в районе диафрагмы, то и дело провоцируя на ругань и грязные словечки.       — Да, ничего себе, — Драгон наконец полностью отвлекся от своих дел, уделив более пристальное внимание человеку напротив.       Обычно ему не требовалось разговаривать с Сабо больше, чем перекинуться парой фраз. Чертовски умный и находчивый парень едва ли не все понимал без слов. Иногда Джеймсу Монки даже казалось, что, не разговаривай они вовсе, ничего бы не изменилось. В смысле понимания. В плане контакта и взаимодействия. Их общение складывалось на уровне профессиональной интуиции. И это оказалось необъяснимо странным свойством. Удивительное дело. Даже с женой у Драгона такого не бывало. А периодически, засиживаясь в своем заставленным стеллажами с газетами кабинете, окна которого неизменно всегда показывали лишь одну и ту же картинку на дорогу Бэк Черч, он долго выкуривал несколько крепких сигарет подряд и размышлял над этим интересным фактом, вспоминая тот день, когда познакомился с Кауэллом лично. О, Монки не соврет, сказав, что с того момента его организация в лице Сабо приобрела неограненный алмаз с  безграничным, хоть еще и не раскрытым потенциалом. Тот самый день, чуть менее восьми лет назад, мужчина смело мог назвать днем второго рождения созданной им организации LFCF.       При этом всем, когда у Сабо что-то случалось, он становился упрямым до абсурда, без преувеличений, гнул свою линию, не желал ничего слушать, волшебным образом теряя уникальную проницательность. Правда, он никогда не говорил о том и не признавался. Вот только Драгону не требовались подтверждения, он все видел слету. Как, собственно, и происходило в данную минуту.       — Сдается мне, есть то, о чем ты мне недоговариваешь. Пусть это останется на твоей совести, а я напомню о нашем условии, что личные цели не должны мешать твоей работе. Уместно многое, пока оно не влияет на тебя.       — Это выговор? — неверяще переспросил тут же Сабо, убирая рукой к затылку отросшие волосы.       Весь его вид буквально вопил: "Что? Серьезно? Ты меня отчитываешь?!"       — Да делать мне больше нечего, — следует ответ, а затем в кабинет заглядывает его занудный секретарь с постоянно сонным взглядом и непропорционально длинными руками.       — Мистер Драгон, там вас спрашивают. По телефону.       — Кто?       — Он сказал, что не нуждается в представлении. А еще, что его время дорого стоит. Дословно.       Возникла минута молчания. Секретарь смотрел на Монки Джеймса, выжидая ответ, Сабо, покусывая сухую кожицу на нижней губе, хмурился в сторону секретаря, а сам Монки чуть резче обычного вытащил из-за уха сигарету и связал свои находящиеся в хаотичном состоянии волосы тугой резинкой.       — Переключи на мобильный.       Покорно кивнув, долговязый тотчас же ретируется обратно в коридор.       — Что это значит?       Скрывать в голосе очевидное негодование Кауэлл не собирался и уже было открыл рот для продолжения, но замолкает, будучи перебит тоном, не подлежащим спору или обсуждению.       — Значит, что ты либо берешь отпуск на неделю, либо едешь в подмогу Кайе. У нее в Брюсселе проблема нарисовалась. Ей нужен тот, кто сможет ее подстраховать. Набери ей.       Быстрым движением накинув на плечи коричневый пиджак, Драгон выкручивается из-за стола. Сабо же возмущается еще больше и уже язвительно:       — Может, еще и в бухгалтерии подсобить? Полы помыть? Подбором персонала заняться?       — Если посчитаешь нужным. Самый способный сотрудник. Со всем на ура справляешься. Даже неожиданно язвишь, — последние слова мужчина особенно выделил интонацией, полоснув взглядом из-под выдающихся надбровных дуг.       Затем дверь кабинета за ним захлопнулась, оставляя Кауэлла одного. Духота и офисная серость напирали с невиданной силой. Обычно в подобных ситуациях Сабо всегда делал лишь одну вещь. А для этого необходимо было оказаться на улице.       Надоедливый октябрьский воздух то и дело свистел сквозь пальцы, задувая слабое пламя зажигалки, отживающей свои последние перекуры. Поэтому Кауэлл чертыхнулся, в сердцах выкинул ее в урну за углом здания и выглянул на более оживленный тротуар в поисках того, кто бы помог прикурить ему эту чертову сигарету. Но, как назло, было почти безлюдно. Не говоря о тех, кто явно спешил куда-то, или ребятах-хипстерах, работающих двумя этажами выше, или офисном клерке, запрыгивающем в такси.       — Черт, — раздосадованно шикнул Кауэлл с зажатой губами сигаретой, а когда обернулся, неожиданно наткнулся на горящую зажигалку перед своим лицом.       Розовую зажигалку. Розовую зажигалку в уверенной руке с маникюром насыщенного бордового цвета. Его зрачки моментально фокусируются на владельце предмета, находившегося на расстоянии всего в паре шагов. Владелице, если быть точным.       Для начала Сабо все же прикурил, достаточно сильно втягивая при этом щеки и сосредоточенно сведя брови, а далее отстранился, выпустив в сторону дым. Глаза при этом он не отвел от нарисовавшейся спасительницы его успокоительного перекура.       — Спасибо.       — Пожалуйста. Здесь всегда сложно найти, у кого прикурить, если с собой не взять, — незнакомка так же быстро щелкнула зажигалкой, поймав губами тонкую сигарету, и быстро выдохнула полупрозрачное облако дыма, видимо, не куря взатяг. — А у Вас, оказывается, голубые глаза. И Вам так даже больше идет.       — Что?       Кауэлл не сразу понял, о чем говорит ему девушка, слегка потерявшись в моменте. А когда он опомнился от несвойственной ему временной заторможенности, сумев внимательнее рассмотреть собеседницу, то его осенило.       Линзы.       Не размышляя ни секундой дольше, он нервно нащупал в кармане пальто телефон, вытащил его и, вглядевшись в темный экран как в зеркало, обреченно сморщился. Шрам над губой неприятно натянулся подобно высохшей одежной коже.       Он забыл надеть линзы. Настолько выпал за прошедший вечер из реальности, что с утра упустил из виду довольно важную теперь деталь.       Так вот почему он ощущал себя столь некомфортно. Вот почему вновь ощутил на себе чересчур наполненные вниманием взгляды. Может, и Драгон поэтому вел себя странно? Хотя какое ему до этого дело? Он же ничего не сказал. Как и все остальные. Кроме этой девчонки. Которой на вид было не больше двадцати.       — Спасибо, что сказали, — поблагодарил он, продолжая смотреть на нее лишь потому, что она неотрывно глазела на него.       И во взгляде ее чувствовалось нечто такое странное, отталкивающее, но при этом одновременно заинтересовывающее. Нечто, что говорило: "Может быть, я знаю тебя лучше, чем ты сам".       Но Кауэлл мотнул головой, отбрасывая блуждающее наваждение, как дешевый сюр.       — Просто сразу заметила. Еще с утра. Сейчас вышла покурить, а тут Вы. Не могла не сказать.       — Вы ко всем так наблюдательны?       — Нет, — искренне немного улыбается она, оголив маленькие зубки. — Только к Вам.       Стряхнув с сигареты пепел, Сабо придерживает рукой в перчатке свои волосы от порыва ветра, что поднял мотоциклист, на скорости пронесшийся по дороге за его спиной. После чего отправляет девушке молчаливый вопросительный взгляд. И та воспринимает его по-своему.       — Может, это странно, но я знаю о Вас еще с пятнадцати лет. С того самого дела о вашем отце.       Возможно, ранее упоминание того этого человека разозлило бы Сабо или вызвало прилив раздражения, однако на этот раз он ощутил только заскулившую внутри настороженность.       — Это было смело. Отчаянно. И даже дико? И все внимание многих англичан, так или иначе, было направлено на Вас. Кипиш. Саспенс. Кто-то осуждал, кто-то говорил, что Ваш отец ответит по заслугам, кто-то считал, что Вы – неблагодарный ребенок, решивший прибрать к рукам наследство. А были и те, кто придерживался мнения, что Вы находились под влиянием неоднозначных организаций.       — Это было давно, – отрезал Кауэлл, наблюдая, как собеседница сбросила серый пепел одним щелчком пальцев.       — Восемь лет назад не такой долгий срок, когда дело касается людей с громкими фамилиями вроде вашей.       — Если у Вас такое досье на меня, считаю излишним Ваше удивление насчет цвета моих глаз.       Мимо них проходит активно беседующая компания из четырех-пяти человек. Кто-то в пальто нараспашку, кто-то пытаясь впихнуть в сумку для документов несколько файлов, но все умудрялись при этом громко спорить, резко прервав диалог Сабо и девушки. Но когда шумная группа проскочила мимо и вновь воцарилась относительная тишина, которая может быть на улице, без посторонних голосов, Кауэлл уже тушил бычок о стенку угвазданной урны.       — Нисколько, мистер Кауэлл. Я была маленькой, чтобы запомнить этот факт. А теперь почти никаких данных о том инциденте уже не найти. Они странным образом исчезли или заблокированы.       — Вы до сих пор маленькая, — постарался сказать он со снисхождением, — если думаете, что меня это тронет. Но, возможно, так для Вас даже лучше. Спасибо за зажигалку еще раз.       Сабо запахивает пальто поплотнее, чтобы успеть дойти до дверей здания и не замерзнуть сильнее, чем уже успел. Уходит не оборачиваясь.       — Не смотрите так поверхностно, мистер Кауэлл. Вы же умеете глубже, — долетело ему в спину.       На краткие пару секунд, в которые Сабо обернулся, он различил совсем не пошлую, но скромную улыбку нечаянной собеседницы все с тем же пристальным вниманием в его сторону. Данная информация не несла в себе никакой пользы, поэтому за ненадобностью он тряхнул головой, избавляясь от нее. Вот только стоило ему вернуться в теплую и даже душную атмосферу здания, в потревоженной памяти мужчины всплыл один замеченный им нюанс: на лице юной особы под избыточным слоем макияжа, словно сквозь ретушь, проглядывали мелкие рыжеватые пятнышки. Веснушки. И по какой-то причине данный факт буквально въелся картинкой в мозг Сабо, разбудив в нем необъяснимую злость. Но, если бы он знал, что это всего-навсего цветочки, лишь начало стремительного пути по наклонной прямой, ведущей в совершенно неясный конец, возможно, сейчас Сабо вел бы себя иначе. А возможно, нет.       В том или ином случае он не удержался бы от звонка по заученному номеру, когда, вернувшись в кабинет Монки Джеймса, все еще не нашел того на рабочем месте.       — Привет. У тебя есть час или два свободных? — прижав телефон плечом к уху, Кауэлл бесцеремонно залез в ящик стола Драгона, копошась в его бумагах.       — У тебя что, выходной? — женский голос если и удивлен, то саму малость. На заднем фоне слышится странная возня.       — Не произноси таких страшных слов, — говорит он в ответ и тут же уточняет будничным тоном, пока сам пытается высмотреть нужный ему список дел, которые сейчас были так нужны. — Ты не одна, что ли?       — Конечно, родной. Я вчера так перевозбудилась от наших танцев, что решила не коротать ночь в холоде и одиночестве.       — М-м-мм, — посматривая в сторону двери, Сабо скромничать не собирается, — это что-то серьезное, или мне все-таки ждать тебя через час у вокзала Кэннон?       — Вот это тоже меня в тебе бесит, — прозвучал ее голос будто бы устало, — ты совсем не берешь в расчет, что у меня могут быть действительно серьезные отношения. И нет, я одна, отвечая на твой вопрос ранее.       — Почему же? Я готов прийти на твою свадьбу и даже посидеть с твоими детьми, Коала. Только давай договоримся, что это случится не тогда, когда мне стукнет пятьдесят. О, вот оно, нашел!       — Понятно. Ты там вообще не слушаешь меня.       — Я все слышал. Так что жду тебя. Целую!       Скинув звонок, Сабо внимательно рассмотрел личный список Драгона с делами, что тот сам когда-то раскрыл, и теми, что еще не успел или уже не имело смысла. В любом случае парень просто обязан был это проверить.       А то, понимаешь, придумал тоже – помочь Кайе! Подстраховать! С каких пор Кауэлл вписался быть чьей-то нянькой? Он не соглашался подтирать чьи-то задницы и тем более он не собирался никого учить, как предлагала ему однажды Коала. Самое отвратительное, что Монки Джеймс это прекрасно знал, и обычно с ним не возникало недопонимания. Только сегодня отчего-то все пошло наперекосяк. И ладно бы, если в действительности оказались виноваты только линзы, которые Сабо забыл надеть. Нутром парень чувствовал – ветер сменил свое направление, норовя теперь дуть слишком непредсказуемо. А сегодняшняя незнакомка с зажигалкой, немало знавшая о его прошлом и имени которой Кауэлл так и не уточнил, обозначилась первым тревожным звоночком.