Десять лет в поисках Завтра*

Сахарный кубик с плеском упал в чашку. Кофе забрызгал стол и пустой кусок хлеба, оставив коричневые кляксы. Эйс сонно поморгал и отложил ложку в сторону. Размешивать он не стал. Положил на хлеб тонкий кусок сыра и принялся жевать. В квартире он был один, как и всегда по утрам, когда Ло уходил. На мгновенье Эйс даже успел подумать, что это почти как раньше. Но… за окном все еще чуждый и сырой Лондон, ему почти тридцать два, жизнь вошла в точку сингулярности, а еще вдруг вырубили электричество. Радовало лишь то, что кофе он успел сварить себе за минуту до. Глазами он пробежался по пестрым газетным колонкам не внимательнее, чем по диагонали. Ерунда. Перевернул шуршащую страницу – чушь. Перебрал еще несколько – ничего, что хоть как-то бы его зацепило. Хотя печатные черно-белые картинки, пожалуй, резонировали с его самоощущением. Если убрать из них белый цвет. Он скрутил газету и швырнул ее в мусорку. Ло он ничего говорить не будет. Ведь почтальон завтра снова принесет эту ересь, а Ло пожмет плечами и прочитает за завтраком пару колонок. Скучно. Нелепо. Бессмысленно. Настолько, что Эйсу отчаянно захотелось прекратить эту пытку. Он стал задумываться о причинах, по которым люди сводят счеты с жизнью. Кажется, там было что-то про то, что не можешь найти себе места ни в собственной жизни, ни в мире вообще. Корка хлеба по самому краю держала на себе пятно плесени. Увидев его, Эйс покатал мякиш во рту и безразлично проглотил. Одно из суперумений, приобретенных им за время работы на Сакадзуки, – качественное невосприятие большинства вкусов и запахов. Как-то один чернокожий знахарь-доходяга на рынке в Могадишо помахал перед ним грязной вонючей тряпкой и улыбнулся беззубо, когда Эйс не отшатнулся. “Ma karri kartaan karaa, — сказал он тогда, показал Эйсу непонятную ветку и кивнул на нее лукаво. — Libso, waa ku caawi". Конечно, Эйс ничего не купил. Не в его положении, будучи полгода на привязи Сакадзуки. Не в его положении, особенно когда секунду спустя конвоир тычет в спину дулом автомата, нелепо прикрывая его арафаткой. Однако, утирая грязный от пыли лоб и шагая по песчаным улицам, полным гомона и пестрой возни арабского народа, Эйс не переставал гонять мысль о том, как же все-таки дед смог понять его проблему. Сейчас Эйс не думал, он даже почти не помнил, как пахнет плесень, как и многое другое. Но не вонь сигар. Такое он уже точно распознает в любом виде и никогда не забудет. Заканчивая жевать испортившийся хлеб, он закидывает пакет с оставшимися кусками в мусорку и допивает кофе. Жаль. Его вкуса он тоже не распробовал. Он почти не говорил об этом с Ло. И тем не менее тот понял его без слов, когда предложил вместе прогуляться по городу. Ло набросал список потенциально интересных мест, которые можно было посетить без экскурсий, даже рассказал о каждом из них, но Эйс пропустил это все мимо ушей. Бездумно рассматривая периметр парка с голыми деревьями под окном, он совершенно ни о чем не думал. В конце концов Ло замолк, глянул поверх телефона в сторону Эйса и выдохнул так, словно долго не дышал. А телефон отложил в сторону. Неспособность ощущать интерес и вкус к жизни Эйс поймал еще в самом начале работы на Сакадзуки. Однако тогда это мерзкое перманентное состояние нивелировалось тем, что у него была цель. Высшая, справедливая цель, и он к ней упорно шел. Теперь цели нет, а состояние бескрайней фрустрации и безразличия захватило, буквально удушая его. Затем добавились бессмысленность и непонимание. Из ярких эмоций остались лишь злость и иногда раздражение. Тишина квартиры забивала в Эйса гвозди. Каждая минута – новый гвоздь. Но боли не было. Было сильнейшее желание исчезнуть. К сожалению, вместо желаемого Эйс был способен лишь на возможное. Поэтому, пробегая глазами вдоль списка занимательных и красивых, по мнению Ло, мест Лондона, он честно пытался найти в себе отклик. Не находил. Тем не менее в итоге накинул куртку, зашнуровал ботинки и вышел в город. Так он проводил день за днем. В течение недели, не способный оставаться в пустой и тихой квартире, Эйс покидал ее и шел сначала по списку достопримечательностей, разбросанных по разным уголкам города, а когда надоедало смотреть на непонятные декорации жизни сквозь группы редких туристов, он растворялся среди улиц и бесцельно бродил по их лабиринтам. Возвращался поздно, на вопросы Ло о том, как прошел день, отвечал скупо и односложно. Не врал, но и не говорил всего. Сабо продолжал звонить, а он – не отвечать на его звонки. Знаменитая часовая башня, здание парламента как символ британской демократии, готический собор Вестминстерского аббатства, Тауэрский мост, Букингемский дворец, музей современного искусства Тейт Модерн, собор Святого Павла, Камден-таун с рынками и уличной едой – все это и десятки других мест были для Эйса не больше чем картинки, пестрые, но бессмысленные слайды, от вида которых внутри ничего не происходило. И слой десятилетнего ила внутри на самом дне его души не подергивался даже рябью, продолжая монолитно утягивать сознание в глухое забвение. Хотя особую иронию происходящего Эйс ощутил, когда стоял в районе нулевого меридиана. Люди говорили – магическое место. Эйс же потоптался, вымок от бесконечной декабрьской мороси, но ничего не произошло. Не обнулился. Очередной обман для наивных. А время продолжало свой бег, умудрившись остановиться лишь для него одного. В один из вечеров Эйс вернулся позже обычного. Промокший, продрогший, уставший от однотипной картины Лондона, по горло ему уже осточертевшей. Вошел в серую квартиру Ло и обнаружил его дома. Тот замер в коридоре, накидывая на плечи пальто, взглянул в глаза Эйсу как-то заторможенно, печально, и хмурая складка между бровей стала явственней. Эйс встал в дверях, ощутив в груди сильное давление. Так Ло смотрел на него только после тех самых операций на сердце, когда буквально вытащил Эйса из лап смерти. Но взгляд все равно ощущался так, будто кто-то умер. Как и сейчас. — Что? — с сомнением спрашивает Эйс и не стремится шагнуть дальше входного коврика. Ло молчит ровно шесть секунд. Потом его рот размыкается, и он говорит то, чего не должен был говорить никогда: — Сабо. Умер. Час назад. Эйс моргает. Слова долетают до сознания с задержкой. — Что за… бред, — неверяще и с обесценивающей ухмылкой фыркает он. — Я таким не шучу, — пауза, отводит глаза, смотрит на свои руки, на бежевый шарф в них. — Узнал полчаса назад. Не знал, как тебе сказать, ведь это… Если хочешь, поедем вместе. — Че за ерунда, он звонил мне вчера, позавчера, сегодня с утра, весь телефон оборвал! — Что хотел? — как-то более живо интересуется Ло. — Не знаю. Я не брал трубку. Глаза Ло, обращенные к Эйсу, становятся стеклянными. Глубокими и мрачными. Взгляд гаснет. — Ясно. Возникает долгая пауза. Никто не решается что-то сделать или сказать. Эйс нервно теребит связку ключей в кармане куртки, с лестничной площадки сквозит и пахнет горелым молоком. — Ладно, если надумаешь, то приезжай по адресу. Я тебе сбросил на телефон. Поеду. Меня как хирурга попросили оказать содействие. — Тебя? При чем тут ты вообще? Ло жмет плечами, оборачивает шарф вокруг шеи и делает шаг к дверям. — Опаздываю. Не стой столбом хотя бы, если тебе не все равно. И тут Эйса пробивает, он преграждает путь, рукой уперевшись в дверной проем. — Так, слушай! Шутка затянулась и совсем не смешная! Какого хрена происходит?! — То, что не сделал Сакадзуки, Эйс, — жесткий и злой ответ, — Сабо сделал сам. В ванной и бритвой. А теперь пропусти меня. Потому что мне все-таки не все равно. Он толкает Эйса, отпихивает его руку, спешно выходя из квартиры. Дверь за ним захлопывается, отрезая любые звуки. Становится до невыносимого глухо. Нет даже эха. Эйс проводит языком по нижней губе, чувствуя солоноватый привкус крови и разошедшиеся трещины. “Сабо больше нет” “Вообще нет” “Можно не отвечать на бесконечные звонки” “Теперь легче?” Оглушительный звук полицейских сирен из приоткрытого окна помогает Эйсу проснуться. Он вскакивает с разложенного дивана взмокший, задыхающийся, не понимая, где находится. Пот скатывается по виску. С улицы тянет сыростью, выхлопными газами, и по стеклу моросит дождь. Полицейская машина уносится прочь, вой затихает. Но не затихло бешено бьющееся сердце Эйса. Сухо сглотнув обезвоженным ртом, он нервно осматривается по сторонам, стирает пот со взмокшего лица, откидывает влажные волосы и нащупывает в складках одеяла телефон. Сорок один пропущенный звонок от Сабо. Последний датирован прошлым вечером. А сейчас был первый час дня. Эйс судорожно вглядывается в его номер, стискивает телефон все крепче и крепче, но в конце концов жмет на вызов. Гудки тянутся один за одним. Долго-долго. И Эйс считает их, пока автоматический голос не сообщает, что абонент не может ответить. Быстро сбросив, он перенабирает номер и вскакивает с дивана. Повторяется ровно то же самое. — Да какого черта?! То названиваешь бесконечно, то с какого-то хрена не отвечаешь! Возьми трубку! — взвинченный, ругается Эйс на телефон в руке и снова звонит. Опять впустую. И так раз двадцать. В двадцать первый Эйс отшвыривает телефон на диван, пока сам мечется, расхаживая из угла в угол. Губы снова потрескались, кровят, и он чувствует это, облизывая их. — Ло! — наконец осеняет его. Однако длится это недолго, буквально до третьего неотвеченного вызова и гребаного автоответчика. В мыслях у Эйса моментально всплывает: “Сабо умер. Сабо больше нет”. Не помня себя от смеси паники и обуявшего его страха, Эйс вызывает такси. Внутри надрывно клокочет, смешивается, все буквально взрывается, режет и стягивает одновременно. Теперь время для него не просто остановилось, оно с издевкой смеялось ему в лицо красным светом светофоров, переполненными пешеходными переходами, невесть откуда появившимися пробками. Потому что теперь каждая секунда почему-то стала важна и мчалась с такой скоростью, которую заслуженно называют космической. Впервые за десять лет он ощутил движение времени самым отвратительным способом. Он не увидел толпу зевак, машин скорой помощи и полиции. Ничего. Вокруг шестиэтажного дома из красного кирпича было подозрительно тихо и безлюдно, как и на лестничной клетке у двери квартиры. Только еле уловимый запах гниющей органики, буквально шлейф, ползущий вдоль стен, подкреплял ужасные образы, охватившие больное воображение Эйса. Он с силой вжал палец в дверной звонок и держал его так, пока не стало больно. Затем другим пальцем, другой рукой, обеими, сжатым кулаком и в конце концов, не получив никакого отклика, он с грохотом стал бездумно колотить в железную дверь, упираясь в нее головой. — Это сон… это не может быть правдой! — крикнул он. Эхо разлетелось по лестничной клетке, а затем дверь распахнулась вовнутрь, явив на пороге Сабо. С мокрой головой, тугим бандажом на левом плече и в одних домашних штанах, усеянных мокрыми пятнами в хаотичном порядке. Сабо мог предположить появление кого угодно, но только не Эйса. Не после их разговора в день выписки и не после сорока проигнорированных Эйсом звонков. — Что ты… Договорить Сабо не успел. Эйс бесцеремонно хватает его за свободную руку и разворачивает ее запястьем вверх, потянув к свету коридорных ламп, яростно всматриваясь. Чисто. Светлая кожа, старые, давно забытые шрамы ожогов и только все еще перемотанная эластичной повязкой ладонь без указательного пальца. Выдергивает Сабо руку так же резко и внезапно, а затем затягивает Эйса внутрь квартиры Коалы, пока соседи не высунулись на шум, и захлопывает дверь. В прихожей по-прежнему темно. Сабо стирает с лица капли воды. — Достаточно было ответить хотя бы на один звонок. В крайнем случае – отправить сообщение. Разносить квартиру Коалы нет никакой нужды, не находишь? — Ло сказал, что ты… — Эйс запинается, смотрит на Сабо так, будто тот может исчезнуть в следующую секунду. — Что ты… Сабо несколько секунд молчит. Медленно моргает. — Что я “что”? — Он сказал, что ты… умер. — Ты сейчас серьёзно? — Я… — Эйс выдыхает. — Я проснулся. Это был сон. Но ты не отвечал. Ни ты, ни Ло. И я… — И ты решил, что я сдох, — перебивает Сабо. Голос ровный. Слишком ровный. — Отлично. Он смотрит на телефон, потом снова на Эйса. — Двадцать шесть пропущенных. Знаешь, как это выглядит? — Я испугался. — Нет. Ты вспомнил обо мне. Эйс дергается. — Что? — Ты не брал трубку, когда я был жив. А когда решил, что я мертв – примчался. Пауза. Воздух в прихожей становится плотным. — Я был в душе, — продолжает Сабо. — Пытался не навернуться, потому что одной рукой это все – удовольствие ниже среднего. А ты в это время уже меня хоронил. — Я не… — Подожди. Не оправдывайся. Сабо делает шаг ближе. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты ворвался сюда, потому что тебе стало страшно. Не потому что тебе был нужен я. А потому что тебе понадобилось что-то почувствовать. — Это неправда! — Эйс срывается. — Я просто… я не хотел, чтобы ты… — Чтобы я что? Перестал существовать? Он поднимает руку без пальца. — Смотри. Вот здесь я уже немного не существую. Маловато, да? Не сработало. Эйс сжимает челюсть. — Заткнись. — Нет. Теперь ты послушаешь. Сабо хватает его за плечо и прижимает спиной к двери. Не бьет – просто держит. Сильно. — Ты исчезаешь, когда тебе плохо. А потом возвращаешься, когда становится невыносимо. И думаешь, что я должен это проглотить. — Я не думал, я… — Ты всегда так думаешь, — резко. — Просто никогда не говоришь вслух. Они стоят слишком близко. Сабо тяжело дышит. — Если ты пришел сюда, только потому что я мог умереть, то уходи. Пауза. Сабо отпускает Эйса. — А если нет – сними куртку. И помоги мне помыться. Затем тише добавляет: — Потому что я все еще жив. И мне сейчас это нужно. Эйс стоит, подпирая спиной входную дверь, смотрит на Сабо и понимает одно: он не знает, что ему на все это ответить. Его накрыла такая невыносимая усталость, такая отчужденность, что внутренности скрутило от понимания ситуации. Сабо был прав. А Эйс продолжал убеждать себя, что причина, по которой он остался, крылась в желании побыть человеком, коим он давно себя не ощущал. В том не было никакой интимности. Сабо лишь частично допустил его к своему телу, позволив снять бандаж и потереть спину из-за душевой перегородки. При этом чувствовал себя Сабо до непривычного странно и двойственно, зная, что Эйс рядом, стоит лишь протянуть руку. И он не знал, как расценивать внезапное согласие на свою просьбу. То ли удача, то ли случайность, то ли совсем плохой знак. Однако он предпочел не думать, а дать ситуации полную свободу и посмотреть, что же будет дальше.  Кода Сабо закончил, Эйс все еще находился в квартире, сидел на кухне со стаканом воды, и, когда Сабо вошел, нарушив его одиночество, он не шелохнулся. Поправив полотенце на плечах, Сабо едва заметно передернул ими, ощущая прохладу помещения, но его это не остановило, когда он распахнул дверь мансарды, впуская в кухню городской сырой воздух и смесь разных звуков. Отработанным движением он взял с подоконника зажигалку и наполовину опустевшую пачку сигарет. Хватило трех прокруток кремниевого колесика, чтобы кончик сигареты занялся огнем. Сабо затянулся, но не почувствовал облегчения. И именно в этот момент Эйс приходит в себя, стряхивая накатившую задумчивость. Его обоняние реагирует на запах табачного дыма, и он резко дергается, оборачиваясь на стуле, чтобы увидеть, как Сабо прикуривает. Действия Эйса инстинктивные. Он оказывается рядом так быстро, что Сабо не успевает среагировать на движение, как и на то, что Эйс безжалостно вырывает сигарету из его рук, буквально на глазах растирая ее между пальцев. — Не смей, — коротко. Жестко. Сабо смотрит на его подрагивающие руки, потом поднимает глаза. И вновь тянется за отложенной пачкой. — Я сказал – нет, — Эйс хватает за запястье. — Убери. Сабо без рывка, но с силой высвобождается из хватки. Эйс нехотя отпускает, а Сабо берет пачку и просто ставит ее на стол, не открывая. — Не трогай, — говорит он ровно. — Ни руки. Ни вещи. Эйс тяжело дышит. — Я… я не хочу это видеть. — Это твоя реакция, — отвечает Сабо. — Не моя. Эйс резко смотрит на него, глаза чуть щурятся. — Ты вообще не понимаешь, что это значит для меня? — Нет, — голос Сабо ровный. — Но сейчас ты хочешь решить за меня. Он делает шаг ближе. Не давит, просто наблюдает и продолжает: — Ты годами отстаиваешь свои границы так, будто это самое ценное, что у тебя есть. А мои сейчас – просто сносишь. Эйс зло усмехается. — Не сравнивай. — Буду, — спокойно. — Потому что и ты делаешь то же самое. Молчание. В нем много напряжения. — Я не прошу тебя курить со мной, — продолжает Сабо. — Я даже не прошу, чтобы тебе это нравилось. Я прошу одного: не решай за меня, что мне можно, а что – нет. Эйс сжимает кулаки. — Я не пытаюсь тебя контролировать, — зачем-то оправдывается Эйс. — Не пытаешься, но контролируешь, — отрезает Сабо. — И путаешь это с заботой. Он не знает, что для Эйса это – не про заботу, что это мерзкий, уже инстинктивный триггер. Сабо увидел только резкость, попытку держать его подальше и решил: это забота. Но Эйс не находит смысла объяснять, он просто стискивает зубы и отводит взгляд от лица Сабо, от еще виднеющихся на теле синяков, от заживающего под ключицей шва. — Меня просто кроет, — говорит Эйс глухо. — Я сам разберусь с этим. — Хорошо, — кивает Сабо. — Тогда не решай за меня, как мне справляться со своими проблемами. Он поправляет здоровой рукой полотенце и чуть кривится лицом, когда смещается левая рука. — Если не вывозишь моих границ, Эйс, то лучше уходи, как ты и хотел. Если остаешься – держи руки при себе. Пока я сам не захочу обратного. Эйса бесит, дико бесит такой Сабо. Рациональный, расчетливый, прямой, без сглаженных углов, без манер. Так бесит, что кожа буквально начинает гореть. Но не от злости, как в прошлый раз. И потому Эйс остается. Потому что бесится, но не злится на Сабо. Они одновременно встречаются взглядами на бандаже, что лежит на диване. В воздухе неожиданно рождается первый отзвук понимания. — Поможешь? — спрашивает Сабо. И Эйс помогает, хотя никогда не имел дела с чем-то подобным. Его движения скупы, обрывисты и неуверенны, будто руки – негнущиеся палки, а Сабо развалится от одного неверного движения. Но в действительности все происходит не так. Сабо успел выучить, как быстро и правильно надеть бандаж. Он говорит, что делать, следит за движениями Эйса, старается помочь насколько может, и даже когда рука сгибается под углом несколько сильнее нужного, он не морщится, хотя боль ярко стреляет по нерву в плечо. Когда они заканчивают, Сабо на самом деле удивляется тому, что Эйс все еще здесь, с ним рядом. Впервые с момента смерти Сакадзуки это длится настолько долго. Небо за окном потемнело, смешалось с синими сумерками и превратило кухню Коалы в глубокий подводный мир с этим бирюзовым цветом на стенах, разреженным бликами кухонной подсветки. Спустя каких-то десять минут он вновь остался в квартире один, погружаясь в относительно неясную для него действительность, в которой Эйс видел его совершенно не так, как раньше. Было ли это плохо? Вряд ли. Было ли тяжело? Сабо думал, что да. Иначе почему после столь желанного наконец взаимодействия у него было стойкое ощущение, что он будто снова висел на ржавых цепях в грязных африканских бараках для пленных? На самом деле все только начиналось.

***

Эйс покидает его квартиру быстро, не сказав ни слова. Проходит весь коридор, вываливается на узкий лестничный пролет, глядя себе под ноги, так что едва не налетает на кого-то, задевая плечом. Он бы не оглянулся, если бы его не позвали по имени. — Эйс. И тогда он оборачивается, оставив позади часть ступеней. Эйс ловит на себе сосредоточенный взгляд женщины, полный узнавания. Она стоит и смотрит на него. На ее бордовом пальто еще блестят капельки уличной влаги. — Я Робин, — помогает она его памяти, — я была с твоими друзьями в Сомали. Эйс вспоминает ее лицо отдаленно, но ему достаточно безразличен этот факт, как и сама она вообще, поэтому он дергано кивает, а после продолжает спуск по лестнице. — У меня есть для тебя кое-что. Он продолжает спускаться, оказываясь этажом ниже. Эхом разносятся его торопливые шаги по старым истертым ступеням. — Я обещала твоему отцу, что отдам это тебе. Шаги резко прекращаются. Робин заглядывает вниз и видит руку на перилах, а затем Эйс подходит ближе и задирает голову вверх, глядя на Робин. — Вероятно, ты чувствуешь сейчас подвох, сомнение и недоверие ко мне, но я не отниму у тебя много времени. Я думала сделать это в прошлую нашу встречу, — она имеет в виду день выписки Сабо, — но предположила, что обстановка была неподходящей. Эйс молчит. На его лице – недоверие и открыто читаемая настороженность, заметная в изломе темных бровей и напряженной челюсти. Робин приняла это как своеобразное согласие и стала спускаться следом. Она остановилась этажом ниже. — Моя квартира здесь, — кивает вглубь коридора и, не дожидаясь каких-либо подтверждений, скрывается в его тени. Замерев, Эйс слышит отдаляющийся размеренный гулкий стук ее каблуков. Когда он достигает ее квартиры, внутри него такой невероятный ком сомнений, и он растет, множится в геометрической прогрессии, начинаясь вопросом о том, почему она… — Я хотела заглянуть к Коале. Ты очень вовремя, — снимая пальто и вешая его на плечики и напольную вешалку, Робин разувается, стряхивает с волос капли дождя коротким движением головы и сразу же проходит вглубь квартиры. — Заходи, здесь безопасно. “Безопасно?” — переспрашивает сам себя Эйс, удивляется. Она – единственная, кто решил, что важно об этом сказать, и Эйса это настораживает. Тем не менее он снимает обувь и делает пару шагов по прихожей. Дальше он не идет, а остается ждать ее. Вокруг него темно-фиолетовые стены, кованая люстра над головой, выцветший паркет под ногами и зеркало во весь рост. Проход в комнату ограничивает плотная штора, подхваченная с одной стороны. В комнате колышутся вечерние сумерки, пока тусклый свет в глубине не разгоняет его. Эйс слышит шорохи, шаги, звуки переставляемых предметов и выдвигающегося ящика. Робин выныривает из комнаты внезапно и соблюдает почтительное расстояние в несколько шагов. Она держит что-то в руках, кидает на это быстрый взгляд, затем на Эйса. Робин взрослая, понимает Эйс. В смысле, он тоже давно не подросток. Но она – как Ло или, быть может, даже старше? Как вообще она оказалась втянута во все это? — Есть два пути. И ты можешь выбрать, какой тебе под силу сейчас, — заложив за ухо темную прядь волос, Робин осторожно смотрит на Эйса. — Первый – я просто отдаю то, что предназначается тебе, а дальше ты сам разбираешься, что с этим делать и делать ли вообще. Второй – я тоже отдаю тебе эту вещь, но не просто так. Я расскажу, как она попала ко мне. Я расскажу тебе о твоем отце. Столько, сколько сама знаю. Из личного общения. Эйса пронзает холодом по спине до самых ног. В ушах как будто немного звенит, и пару секунд он не дышит. Он знает, что выражение его лица сейчас читаемо как никогда, однако сил скрываться совсем нет. Эйс потратил их с Сабо. Робин тактично ждет некоторое время, а после уточняет: — Второй? Кивок у Эйса выходит заторможенный. — Тогда проходи. Это не история на пять минут. Эйс понимает. Сглатывает, идет следом и попадает в комнату, похожую на старую библиотеку. По загривку крадется до странного противное чувство, что он ни разу в жизни не был так близко к тому, чтобы, возможно, узнать нечто о том, кого он никогда не знал. Робин – рассказчик от Бога, если бы Эйс в него верил. По крайней мере, пока она говорит своим глубоким спокойным голосом, ему так кажется. Быть может, она миллион раз репетировала, как будет это ему рассказывать, Эйс не знал, но слушал не перебивая. Да и чем он мог перебить? Она говорила так, что любые возможные вопросы отпадали сами собой, и делала это настолько естественно, что на моменте про плен у Сакадзуки Эйс невольно закрыл глаза, чтобы справиться с подступившей к горлу тошнотой. Его тело напряглось еще больше, чем уже было. — Дом моей тети был в Макловио Рохас. Это на окраине Тихуаны. Оттуда было проще всего сбежать в Штаты и там затеряться. Возможно, потом Канада. Но мне было всего пятнадцать, я мало что могла предложить Роджеру взамен той свободы, которую он мне подарил. Поэтому спрятать его в нашем доме стало единственным планом в той ситуации, хоть и огромным риском для меня. Нам удалось скрывать его несколько месяцев. Роджер уже тогда начал терять рассудок. Сначала медленно, потом все больше. Он писал письма, я знаю, потому что помню, как видела его в чердачной комнате за столом. Много писал и ходил, отправлял без обратного адреса. Но, я думаю, ты и сам понимаешь, что это не помогло. Любая связь – она везде связь. И он это знал. Роджер даже буквально считал свои дни и вычеркивал их в своем календаре, который хранил в ящике стола. Я видела, как он смотрел на него и плакал почти каждую ночь. Он постоянно повторял только одно имя. Анакона . Я понимала, про кого это. Ведь он так и назвал ее мне, когда отдавал это. Эйс без понятия, кто такая Анакаона, но, если следовать логике, речь, вероятно, шла о его матери. Робин протягивает на своей длинной ладони серебристую цепочку с потертым кулоном в виде узкого цилиндра в защитном чехле. Эйс смотрит так, будто видит в ее руке черную вдову. — Так я ее и искала. Я многого не знала. Вся эта история была почти стерта из памяти всех причастных. Возможно, я единственная, кто знает столько. И мне повезло, что Роджер, прежде чем его арестовали, обставил все так, будто меня никогда не было в этой истории. Ни гарема таких же малолетних девчонок, как я, которых собирали по всему миру. Ни слез, ни боли. Это помню лишь я. И те женщины сейчас, кто остался жив благодаря ему. И потому я чувствовала не признательность и благоговение, но долг, что хотела оплатить сполна. Теперь я могу со спокойной душой этот долг исполнить и отдать тебе то, что он просил передать твоей матери. Тогда у меня не вышло. Не то время, не те условия, не те знания. Я верю в то, что у всего свое время. И сейчас оно настало. Она кладет цепочку с кулоном на столик возле кресел, где они сидят. Но Эйс не смотрит на него, он смотрит на Робин, и в его глазах она читает отчетливый вопрос: “Почему?” У Робин нет на него ответа, к чему бы он ни относился. Легкая улыбка скользит по ее губам, она видит, как Эйс не похож на Роджера. — Ты так не сказал ни слова. За то время, пока я говорила. И сейчас смотришь так, будто внутри тебя что-то безвозвратно ломается, меняется и не может уже быть прежним. Но у тебя сухие глаза и ни одной эмоции на лице. Честно говоря, я удивлена. Что Эйс мог бы ей на это сказать? Он и сам не знает, насколько сломан, ибо в действительности услышанное им откровение о жизни отца, приоткрытая почти тайна его рождения не скребет по нему так, как он предполагал. Оно проходит по касательной, задевая лишь вскользь. Эйс не хочет и не станет открываться ей. Она ему никто. Хоть Робин и стала той рукой помощи, что спасла его друзей, он вовсе не чувствует себя обязанным ей. Даже сейчас. — Спасибо. Но он благодарен ей. За то, что она не видит в нем того, кого он сам не хочет видеть. Или, по крайней мере, она успешно делает вид, что не видит. — За это, — он намеренно выделяет словами только то, что произошло сейчас. И Робин не винит его, в том нет смысла. Эйс смотрит на цепочку с кулоном, он колеблется. Глаза мечутся, а руки его – все еще в карманах растянутого черного худи. — Это просто украшение? — внезапно он задает совсем не тот вопрос, что она ждет. Робин понимает, к чему идет дело. Тогда она позволяет себе маленькую ложь. — Не знаю. Может, да, может, нет. Тебе стоит это узнать. Возможно, твой брат поможет с этим? — Ты плохо врешь, — прямо, без злости. — О, — улыбается Робин, — ты меня просто плохо знаешь. Спустя две минуты взаимного молчания Эйс высовывает руку из кармана, небрежно хватает кулон и засовывает обратно в карман. Робин молча наблюдает, как он встает и собирается уходить. И тут что-то ее подталкивает, она говорит: — Это не одержимость. — А? Эйс, обернувшись, глядит на нее, тень падает на его лицо, волосы свисают на глаза чуть отросшими завитками. Он бледен и вымотан. — Это любовь. В самом истинном ее проявлении. Больше ничего. Она не говорит больше ничего. И Эйс не знает, о чем конкретно ее слова, но они жгут его так, что он спешно отворачивается и быстро уходит прочь из квартиры Робин. Хлопает дверь. Робин сидит почти недвижимо, постукивая пальцами по подлокотнику, затем улыбается. Ну вот и все. Наконец. Внутри долгожданная тишина. Груз ответственности снят, ничто более не тяготит ее. Теперь самое время заняться собственной жизнью.

***

Эйс находит себя перед билетной кассой у колеса обозрения. “Око” высится над ним железной махиной, скрипит во влажной туманной высоте, совершенно в ней теряясь. Оно работает, еще не поздно, кабинки покачиваются, одна за одной подъезжая к платформе посадки. Эйс сует в билетное окошко несколько купюр, что находит в кармане, и говорит, что сдачи не надо. Ему выдают билетик, и он быстро смахивает его в карман, взлетая по нескольким скользким от дождя ступеням. Эйс почти руками щупает детскую мечту, когда садится в кабину и остается отрезанным от внешнего мира. Внутри тихо, если не считать легкого свиста сквозняка сквозь неплотно закрытую дверь. Кабина медленно поднимается вверх, и пока это происходит, его глаза закрываются сами собой. Он прислушивается. Тишина. Точно внутри него кто-то проложил слой качественной звукоизоляции. Когда-то давно, Эйс уже даже не вспомнит, сколько лет назад, когда он хотел узнать что-то об отце или матери, он был уверен в том, что ему это жизненно необходимо. В том, что это вызовет огромный эмоциональный отклик внутри него, возможно, он даже расплачется. Ведь так бывает, что люди плачут, узнавая о своей семье, которую никогда не знали. Но… Эйс открывает глаза, достает из кармана куртки предмет, связанный с его прошлым, с его отцом, и ничего не чувствует. Он слегка шевелит пальцами, и тонкая цепочка перекатывается между ними, поблескивая в сумрачном свете кабины колеса обозрения. Снаружи по стеклам ползут маленькие капли жидкого тумана, Темзы почти не видно, внизу едва мерцают фонари на мосту, а внутри Эйса – глухое безразличие к прошлому, к тому, кто дал ему жизнь. Но потом эта мысль, это понимание сменяется растущим раздражением в адрес абсолютно другого человека. Сабо. И именно по этой причине на него и никого другого. Потому что только он вызывает пусть и такие, но эмоции. Раздражение, страх, растерянность и что-то еще, чему Эйс не может подобрать название. И чем дольше он о нем думает, хотя не хочет, тем сильнее в нем все горит внутри, хочет выплеснуться наружу. Эйс не знает, как быть и что с этим делать. Но вспоминает однажды несмешную шутку Ло о лоботомии. Кажется, сейчас бы он на это согласился. Мысли ходят по кругу. То цепляются, то скользят, задевают каждую шероховатость внутри, и в том столько неправильного, изнуряющего, тошнотворного, что после длительного эмоционального затишья для Эйса все это ощущается почти смертельным. Хотя, думает он, откинувшись на спинку сиденья кабины и заходя на новый круг, если можно было действительно от такого умереть, он довел бы дело до конца. Хоть одно за свою жизнь. Он не покидает “Око” еще два оборота, пока его не просят выйти, потому что время работы аттракциона закончилось. Эйс буквально вытаскивает себя. Вытаскивает и волочит в привычное серое, но пока что единственно теплое место – во временную квартиру Ло. Кулон с цепочкой брякает о столешницу. Эйс скидывает с себя промокшую верхнюю одежду и собирается пойти согреться в душе, но Ло оборачивается и, глядя на неожиданный предмет, спрашивает: — Что это? — Привет от родни. — Что? — закрыв кран и вытерев руки, Ло подходит к маленькому кухонному столу. — Это долго объяснять, — морщится, желая поскорее свалить. — Но в двух словах – неожиданное наследство от отца. — И откуда это у тебя? Ло цепляет пальцами кулон, всматриваясь в него. На лице сначала замешательство, интерес, а затем резко появляется подобие понимания. — Робин отдала. Ну, ты ее вроде знаешь. — А у нее это откуда… — Говорю же. Долго объяснять. Я в душ. Выйду, может, расскажу. Не дожидаясь ответа, Эйс как можно скорее ретируется и ближайший час не показывается в поле зрения Ло. Он на самом деле знал, что брат сам во всем разберется. Ло порой был чересчур деятельным и любопытным, особенно если стоило что-то разгадать. Хотя что разгадывать в старой побрякушке? Эйс выполз раскисший и разморенный из наполненной горячим влажным паром ванной, зашел в комнату, где сидел Ло, и буквально упал на диван. Хотелось спать. Краем глаза он глянул на брата, на его сосредоточенное лицо, склонившееся над планшетом, на его хмурые брови за стеклами очков и снова отвел глаза. — Это ключ от банковской ячейки, — вдруг в тишине говорит Ло. До Эйса смутно и медленно доходит. — Что? Какой еще ключ? — Ну вот такой. Монки Джеймс сказал, что он знает банк, в котором раньше выдавали подобные ключи. Сейчас уже его нет под тем же названием, но это не проб… — Его-то ты зачем втягиваешь? На хрена? — возмущается Эйс, теряя сонное наваждение. — Потому что лично я не разбираюсь так хорошо во всем, что касается этой страны и ее банковских систем. А ты вообще, поди, не знал, что это не просто кулончик на цепочке. — Именно так я и считал. — Ты не понимаешь? — понизив голос, Ло вперился в Эйса серьезным взглядом. — Совсем не догоняешь, о чем тут речь? Может быть, Эйс и сообразил, но он старательно гнал от себя любого рода мысли касательно данной темы. — Вот это, — зажав указательным и большим пальцем кулон, Ло вытянул руку в сторону Эйса, — с вероятностью девяносто девять процентов – причина вообще всего. Всего, что произошло с тобой, Эйс. И с Сабо. Вплоть до того момента, когда в тебя пальнули из дробовика. Ты же не забыл? Я вот никогда не забуду. — Нет… — лживо выдавливая из себя недоверчивую улыбку, напряженно тянет Эйс. — Нет. Да ты несерьезно. — Это бы все объяснило. — Что бы это объяснило? — Почему никто не мог найти деньги, украденные твоим отцом. — Святое дерьмо, — шепчет себе под нос Эйс, отворачивается и чувствует, как першит в горле. Он укладывается на бок, подгребает под мокрую голову подушку и накрывается тонким пледом. — Нахер это. Мне неинтересно. Ло смотрит на него некоторое время. Вздыхает. Снимает очки, потирает переносицу и выключает настольную лампу. Свет гаснет во всей комнате, делая ее ночной, буквально графитовой, с чуть более светлым окном за тонким тюлем. Встает Ло бесшумно, но хрустит затекшей шеей, прежде чем поставить точку в разговоре. — Завтра пойдем в этот банк. Я уже договорился с Монки Джеймсом, он поможет. — Делай что хочешь. Спорить не имело смысла, подумал Ло и вышел из гостиной. Все равно у Эйса нет выбора. С этим придется разбираться.

***

В последние годы Ло слишком отвык лгать кому бы то ни было. Честность дарила приятные ощущения естественности и уверенности в себе. Однако в этот раз солгать пришлось, так как Эйс четко дал понять, что добровольно не станет делать что-либо со своим внезапным наследством. Поэтому у Ло не оставалось иных вариантов. Он подверстал под предлог первую же попавшуюся на глаза новость, слегка надавил, немного поманипулировал именем Сабо, и вот в двенадцать пополудни перед ними – трехэтажное серое здание старого банка, а у его входа – Монки Джеймс Драгон собственной персоной замечает их, докуривает сигарету. Эйс останавливается на тротуаре так резко, словно выныривает из воды на поверхность, и нервно, можно сказать, с внезапным пониманием запрокидывает голову, будто спрашивает небо, на самом ли деле происходит то, что происходит, и как он на это повелся. — Серьезно? — кидает он в спину впереди идущего Ло. Тот оборачивается на ходу и жмет плечами, разводя руки. — А чего ты от меня ожидал? Что я соглашусь ничего не делать? — Как будто бы да? — настаивает с недовольством Эйс и не двигается с места. Сначала Ло молчит, словно обдумывает, что сказать, затем привычным жестом поглаживает бородку, втягивая в себя губы. — Я тебя люблю, ты знаешь. Но учитывая, сколько людей оказались в итоге втянуты в это… Не только ты, Эйс. Но твои друзья, я, Кид, Коала, Робин, Драгон и… Сабо. Я просто не могу сейчас позволить принять такое решение. Оно сейчас не только твое. И мы должны знать, чем все это, мать его, закончится. Эйс сжимает челюсти, желваки натужно ходят под бледной кожей. Часть его отлично понимает, о чем говорит брат, а другая часть твердит, что он имеет полное право не знать того, что хранит этот ключ. И эта его эгоистичная вторая часть хочет водрузить флаг собственной власти прямо здесь, на этом месте. А Ло прекрасно видит его борьбу, Ло говорит: — Правда – это меньшее, что мы можем получить. — А что тогда получу я? — с горькой ироничной усмешкой. — Возможность нам ее дать. Ло не умел убеждать, но всегда профессионально обезоруживал. Как и сейчас. И невидимый флаг обезличенной воли беззвучно осыпается у Эйса в руках. Это становится последней каплей, после которой спустя несколько минут он, ощущая тяжесть во всем теле, заходит в здание банка вслед за Ло и Монки Джеймсом Драгоном. — Боже, — по-отечески удивленный голос нарушает статичную тишину холла банка у приемной стойки. — Двадцать шесть лет тут работаю, и вот так неожиданность… После двадцатиминутного ожидания в компании молчаливых сотрудников службы безопасности к ним наконец подошел пожилой человек в потрепанном, но безукоризненно чистом твидовом пиджаке. Он двигался неторопливо, с легким скрипом суставов, а лицо его, испещренное морщинами, светилось не служебной любезностью, а неподдельным, почти детским интересом. — О-хо-хо, — сказал он, разглядывая ключ в руках Эйса. — Номер семьсот двенадцатый. Из старого блока. Думал, ее уже никто не откроет. Последняя, верно. Прошу, прошу за мной. Эйс хотел впихнуть этот ключ старику, однако тот вежливо показал жестом, что так не принято, а затем двинулся вперед по холодному коридору к лестнице на цокольный этаж. Там было прохладно, немного пахло сыростью и бумагой. Он повел их вглубь здания, его голос, глуховатый и сиплый, будил эхо в мраморных коридорах. — Редко такое теперь уже. Все электронно, все цифры. А тут – железный ключ, живой. У нас их всего человек пять на все хранилище помнят. Я, можно сказать, последний из могикан. Так что ж там у вас, наследство, вероятно? Эйс шел позади, глядя в спину этому пожилому сотруднику, и чувствовал, как его собственная окаменелость становится еще тяжелее от этой простой, неуместной человечности. Этот старик говорил о двадцати годах как о вчерашнем дне. Для Эйса же это была целая жизнь. Непрожитая. Когда они подошли к дальнему блоку, стало видно, что это своеобразная зона отчуждения. Ячеек было всего несколько, и выглядели они старыми, не как те блестящие новые в остальных блоках, но тяжелые, запыленные, словно из кованого чугуна, хотя на деле была просто матерая сталь. Пожилой мужчина встал чуть в стороне от нужной ячейки, кивнул на нее учтиво и руки сложил перед собой в ожидании. — Протокол требует, чтобы я присутствовал. Но я не смотрю в саму ячейку. Это ваше. Я только акт составлю, что все по форме. Неловко, конечно, подглядывать в чужое прошлое. Эйс слышит, пропуская мимо ушей. Ключ жжется в его ладони, как будто его накалили до предела. Он такой лишний и противоестественный, такой тяжелый. Обернувшись на миг, Эйс смотрит на Ло и будто бы ждет чего-то. Может быть, что тот займет его место или скажет хоть что-то. Вот только Ло молчит и выжидающе смотрит, а за ним тенью высится собранный, как всегда, Монки Джеймс. Эйс не затягивает, если выбора нет. Он отворачивается, бросает взгляд на черную замочную скважину странной формы и вставляет ключ. Его приходится провернуть сначала два раза, подождать и затем провернуть еще три и три раза, после чего раздается совсем тихий скрип. Ячейка открывается, а Эйс, не думая, запускает в нее руку в надежде, что ему ее с хрустом откусят. Однако на холодной поверхности глубоко внутри он находит только плотный конверт, даже не заклеенный, клеевая полоска бесполезно потемнела со временем, растеряв свои свойства. В конверте лежит пожелтевший бланк с правом наследования. Владелец: Портгас Д. Руж. Для передачи бенефициару по предъявлению ключа-идентификатора и кодового слова. В графе «Вкладчик» стоит имя Роджера. В графе «Бенефициар» — имя, аккуратно замазанное черной перманентной чернильной ручкой так, что бумага слегка протерлась. А внизу – подпись Роджера и дата – за месяц до рождения Эйса. — Черт, — тихо выдыхает Ло, выглядывая из-за плеча. — Он все подготовил... для вас двоих. Эйс молчит. Он смотрит на черное пятно, где должно быть его имя. Ведь так? Но почему-то оно зачеркнуто. Роджер не знал? Они с матерью не сошлись в выборе имени? Или почему все выглядит столь абсурдно… — Но “кодовое слово” – это что? — Ло искоса смотрит на Эйса. Тот молча указывает пальцем на оборот бланка. Там тем же почерком Роджера выведено: «Надежда». Эйс отшатывается от места, где стоял, как от удара током. В горле встает ком, но это не ком слез. Это истеричный неконтролируемый хохот, который рвется наружу, распирая грудь. — Надежда? — выдавливает он, и голос срывается на визгливый смешок. — Надежда, реально? Ты слышишь это, Ло? Кодовое слово – «надежда». Для счета, который мне никогда не получить, который сломал мне жизнь. Для матери, которую я никогда не знал. От отца, который... который… Фраза обрывается на полуслове. Эйс трясется в беззвучных конвульсиях смеха, странного инородного смеха. Служащий потирает лысину, смущенно откашливается. — Ох, молодой человек... Наследство — дело тонкое. Вытирая взмокшее лицо рукавом, Эйс все еще чувствует, как его дыхание срывается в спазмах. — Это гениально. Он все продумал. Все, кроме одной маленькой детали – что она умрет. А я останусь. И буду стоять тут с его «надеждой» в кармане и смотреть на бумажку, которая стоит больше, чем вся моя жизнь, и которая... ничья. Она теперь ничья, Ло. Понял? Приз в заранее херовой лотерее, которую еще и отменили. Он отдышался. Смех уходит, оставив после себя пустоту, такую же глухую, как и звукоизоляция в кабине колеса обозрения. Эйс шмыгает носом, будто бы минуту назад он плакал. Ло что-то говорит о доверенностях, о швейцарских адвокатах, о том, что нужно просто найти рычаги. Монки Джеймс хмурится, прикидывая в уме проценты и связи. Их голоса гудят, как назойливые мухи, вокруг главного факта, который висел в воздухе: наследство, которое было не чем иным, как деньги, украденные у Сакадзуки тридцать два года назад, есть, а наследника нет. Эйс перестает их слышать. Он смотрит на бланк. На аккуратную строчку “Портгас Д. Руж”. На черное пятно, скрывающее его нерожденное, неопределенное имя. На дурацкое пафосное «надежда» на обороте. Весь этот пазл горя, сложенный с педантичной жестокостью сумасшедшего, готов. Осталось только вставить последнюю деталь – его, зачем-то живого. И все защелкнется. Отец получит свое искупление через деньги, мать – посмертную заботу, а он, Эйс, станет законным продуктом их истории. Бенефициаром. Финалистом. Тошнота новой волной подкатывает к горлу, холодная и ясная. Он даже не делает вдох глубже. Просто берет за края пожелтевшей бумаги большим и указательным пальцами каждой руки. — Эйс, не... — начал Ло, но поздно. Звук разрыва на удивление громкий в гулкой тишине хранилища. Хр-р-расс. Чистый, почти что удовлетворяющий. Эйс разрывает ровно пополам, по линии подписи отца. Потом складывает половинки вместе и рвет еще раз. И еще. Пока в пальцах не остается горсть мелких неровных кусочков, больше похожих на конфетти. Служащий ахает и делает шаг вперед, замирает в нерешительности, выдавив что-то про протокол, который он не успел заполнить. Монки Джеймс незаметно с уважением усмехается. Ло же просто смотрит, и в его глазах нет ни злости, ни упрека. Но есть ужас. Ужас от понимания, что только что было уничтожено не просто доказательство, а прошлое Эйса. И именно Ло привел его к ритуалу публичного самоистребления. Эйс не отказался от денег. Он отказался от последнего материального свидетельства, что у него вообще было это прошлое. Он не похоронил отца — он стер с лица земли само кладбище. Эйс разжимает пальцы. Клочки бесшумно сыпятся на холодный каменный пол хранилища. — Все, — сказал он недрогнувшим голосом. — Больше ничего нет. Никакого наследства. Никакого счета. Никакого... — он не договорил, но все поняли. Никакого отца. Повернувшись, Эйс идет к выходу обратным путем без оглядки. Его шаги гулко отлетают от стен в коридоре. Он не чувствует облегчения. Он чувствует вакуум. Он заглушает эхо прошлого. — Жестко, — констатирует Монки Джеймс, доставая новую сигарету уже в нарушение всех правил, но не закуривает, он все еще помнит, где они находятся. — Парень не церемонится. Деньги-то настоящие были? Ло не оборачивается и медленно поднимает один, самый крупный клочок, на котором угадывается угол печати банка. Держит его в пальцах, ощущая хрупкость бумаги, которая еще минуту назад была синонимом целой жизни, пусть и проклятой. — Нет, — тихо ответил он. — Никаких денег не было. И нет. Звучит так уверенно, что даже сам почти верит. Потом он бросает клочок обратно на пол и, не глядя на служащего, идет к выходу. Ему нужно догнать Эйса. Не для того, чтобы ругать или утешать. А чтобы просто быть рядом. Потому что если твой брат только что на твоих глазах совершил акт символического самоубийства, единственное, что остается – это стоять на страже, пока он не очнется от шока и не поймет, что совершил. Или – чтобы поймать его, если он все-таки вновь упадет.

***

Но снаружи Ло его не находит. Эйс растворился, подобно эфиру, за считанные мгновения, оставив после случившегося только тягостное чувство беспокойства. У каждой утраты свой срок, и для Ло оставалось лишь одно – дать его прожить. Драгон на эту мысль только неопределенно хмыкнул. Эйс не вернулся к вечеру и не вернулся через сутки. Исчезнув в неизвестном направлении, игнорируя звонки и сообщения, он пропал с радаров почти так же, как десять лет назад. Ло честно пытался сохранять спокойствие, не пороть горячку и не нагнетать, но выходило из рук вон плохо, поэтому он позвонил Монки Джеймсу как единственному хладнокровному человеку в нынешнем окружении, чтобы честно признаться – он не знает, как быть. Нельзя сказать, что в планы Монки Джеймса Драгона входило нянчиться с поисками человека, доставляющего неимоверное количество проблем, причем ведь не только ему самому. Больше всего сейчас он желал заняться семьей: женой, новорожденной дочерью, домом и… конечно, налаживанием связи с новоиспеченным взрослым сыном. Это было тем, что он пообещал себе и Грейс, когда она еще не родила и мягко улыбалась всякий раз, встречая его поздно среди ночи или после суток ожидания. Вспоминая это, Драгон мог только тихо вздыхать. “Последний раз”, — пронеслось в его голове, пока Ло ждал ответа на том конце провода. Джеймс делал ставку еще на сутки, и именно это он озвучил Ло, после чего, если Эйс не объявится, он готов был начать поиски. Ему также пришлось сообщить об этом Сабо. Тот информацию воспринял сухо, максимально нейтрально, словно бы его вообще это ничуть не касалось. И тем не менее когда спустя чуть больше двадцати четырех часов Сабо отправил Монки Джеймсу короткое сообщение: “он тут”, стало ясно, что его безразличие – лишь топорное прикрытие очевидному беспокойству, которое только теперь смогло наконец отпустить. Ведь Эйс объявился там, где ему в действительности было безопасно. Эйс стоит на пороге квартиры Коалы поздно вечером какой-то потрепанный, сутулый и молчаливый, ожидая, что его впустят. Сабо окидывает его взглядом с головы до ног, ничего не спрашивает и без слов делает шаг в сторону. Дальше тоже все проходит в обоюдной тишине. Сабо не задает вопросов, Эйс не объясняет. Сабо впервые не хочет спрашивать его о чем-либо. Ему проще дать Эйсу чистое полотенце, позволить сходить в душ, оставить на плите остывший ужин, положить в углу дивана постельное белье и одеяло с подушкой, после чего беззвучно ретироваться в спальню. Ему действительно проще ничего не ждать от Эйса. Потому что однажды приходит день, когда устаешь, устаешь быть в режиме ожидания. С этими мыслями Сабо кое-как укладывается на кровать Коалы поверх покрывала, некоторое время слушает, как тихо шуршит Эйс за дверью, и постепенно засыпает. За окном еще утренний серый сумрак, когда Эйс дергано вскидывается на диване и хватается за волосы. Он не помнит, что ему снилось, но тяжелое тянущее чувство под диафрагмой и пот ручьями по вискам говорят о кошмаре. Внезапный шорох за спиной заставляет Эйса обернуться и увидеть за кухонной стойкой сидящего на стуле Сабо. Тот рассматривает какие-то бумаги, перебирает их, заглядывает в раскрытый ноутбук и крутит в пальцах автоматическую ручку. Он будто не замечает Эйса. И ведет себя так, словно находится в квартире один. Не считая вчерашнего полотенца и постельных принадлежностей. Эйс отворачивается. Он ощущает неуместный дискомфорт, потому что бытовые вещи вынуждают идти на контакт. Такие бытовые, как его промокшая одежда, оставшаяся в ванной скомканной кучей на стиральной машине. — У тебя есть что-то? Моя одежда мокрая, не знал, что с ней делать, — чуть хрипло спрашивает Эйс, не оборачиваясь. Сабо отрывает взгляд от экрана, смотрит на оголенную спину Эйса, скупо вздыхает, быстро дергает бровями, а затем сползает со стула. Он идет в комнату, в неразобранной сумке с вещами находит футболку, спортивные штаны, в которых был в спортзале, и это единственное, что он может предложить. Не обронив ни слова, он возвращается, кладет одежду на подлокотник дивана сразу за подушкой Эйса, после чего садится на свое место. Эйс скомканно говорит спасибо. Потом он быстро переодевается, а дальше идет делать то, что должен был сделать еще вчера – запихивает одежду в стирку. Возможно, он прячется там еще какое-то время довольно неосознанно, катает в голове бесформенные мысли, смотрит на мерзкую двухдневную щетину, темнеющую на подбородке, и вдруг очень отчетливо хочет ее сбрить. Его взгляд падает на бритву в подставке у зеркала. Угрызений совести нет, есть нужда, и это уже что-то, что напоминает человеческую потребность. Именно поэтому Эйс бреется, чувствуя облегчение, когда кожа становится гладкой. Он выходит из ванной, натыкаясь взглядом на опустевшее место за кухонной стойкой. Из-за приоткрытой балконной двери сквозит холодом, сыростью и сигаретами. Эйс морщит нос, замирает посреди гостиной-кухни, не зная, что ему делать и может ли он делать здесь вообще что-либо. В тишине квартиры – только мерное тиканье и отзвуки улицы. Ноги сами делают несколько шагов, а затем он замирает у стола с бумагами, мажет взглядом по ним, по экрану ноутбука, не вникая, но поверхностно определяя – работа. Краешком пальцев осторожно приподнимает один лист, сканирует взглядом следующий, тот, что под ним. Возможно, он понял бы информацию, что была на них, однако вникать не входило в его планы. Разум отказывался совершать активные умственные усилия. Эйс слышит шаги, он чувствует движение прохладного воздуха за спиной. Спрашивает быстрее, чем осознает: — Тебе так нравится работать? — А чем еще мне заняться, по-твоему? — закрыв балконную дверь. Эйс жмет плечами и освобождает пространство, обходя барную стойку. — Это единственное, чем я умею заниматься в любое время. Ровным тоном Эйс спрашивает: — И как? — Что “как”? — Работать теперь, зная, что он твой отец. С усталым видом Сабо присаживается на стул, трет переносицу. — Не думаю, что я хочу обсуждать именно эту тему. Если ты не против. И тут Эйс наконец ловит это. Сиюминутное мрачное чувство удовлетворения. — Вот именно, — он не смотрит на Сабо, но, сложив на груди руки, спиной прислоняется к стене у стойки. — Именно так я себя ощущаю каждый раз, когда ты или кто-то еще лезут туда, о чем я не хочу говорить. Теперь понимаешь? Сабо молчит. Да, он понимает. Но в его понимании эти вещи слишком разнятся. Шумит процессор ноутбука, нагревая поверхность столешницы. — Тебе повезло, — продолжает Эйс. Он склоняет голову, смотрит вниз на босые ноги, отросшие слегка волосы скрывают его глаза и немного скулы. Но сжатые губы видны. — В смысле? — Ну, у тебя все-таки есть мать и теперь такой… отец. Настоящий. Нормальный. Вероятно, он даже крутой. В каком-то своем смысле. Он жив и не оставил тебе… ну. Жест рукой – неопределенный, все включающий: — Херни всякой, короче. — Как он это… как вообще вы заговорили на эту тему? — Я спросил, почему он так впрягается за тебя. Для просто босса – это странно. А он так легко сказал, что ты его сын. Видимо, реально не шутка. — Нет. Не шутка, — почему-то мрачно подтверждает Сабо. Потом он бездумно оживляет погасший экран ноутбука несколькими движениями пальцев по тачпаду. Мажет глазами и откидывается на спинку стула, чувствуя странное напряжение между ними. — Они зовут меня в воскресенье. На крещение в церкви Святого Джеймса. Что-то вроде семейного праздника. У них дочь и моя… Он морщится. Слово “сестра” никак не звучит и кажется абсолютно инородным, сюрреалистичным. — И я не понимаю, нахрена я им там сдался. Не понимаю, зачем Я там? Это чужая жизнь, зачем мне туда лезть? Какое-то время Эйс молчит, словно обдумывает слова Сабо, но на деле, конечно, Сабо не знает, что происходит в его голове – это сплошная неизвестная. Не сказать, будто он ждал от Эйса ответа или решения, просто слова сами высыпались из него, потому что никак не могли улечься в его мыслях. Он вздыхает, качает головой и собирается встать, когда Эйс говорит, глядя прямо на него вот этими своими карими глазами. Глубокими и почему-то в этот раз до странного наполненными проступающей на поверхности горечью. У Сабо в горле аж все застывает. — Иди. — Чего? — Стоит сходить. Тебе это необходимо. — Необходимо что? — Не знаю. Наверное, что-то хорошее? Взгляд Сабо меняется. Теперь он смотрит на Эйса, будто тот произнес невероятно абсурдную вещь, буквально как на больного. — Ты серьезно? — А что? — Ты… — он прерывает сам себя на полуслове, запуская пальцы в волосы. — Я не пойду. Это абсурд. — Абсурд не это. — А что тогда? — То, что ты не хочешь идти из-за меня. Чуть опустив голову, Сабо смотрит на Эйса снова долго, изучающе. — С чего ты взял? Я же сказал, что… — Я не прав? — может показаться, будто Эйс усмехается, но это лишь иллюзия. Сабо не отвечает и не говорит “нет”. Он чувствует, как неприятно в животе сворачивается гадливое чувство, потому что Эйс сумел различить именно это среди всего, о чем Сабо говорил. Вдруг Эйс отворачивается, смотрит в стену и говорит невозможную вещь: — Я пойду с тобой. — Что? — Если пойдешь. Я пойду. Слов нет. Сабо просто смотрит на него и не понимает, о чем должен сейчас думать. Реакция Эйса скупа. Он жмет плечом, руки все еще сложены на груди. — Самое малое, что я мог бы сделать. Голос Эйса ровный, но при этом в нем есть что-то. Что-то другое. И Сабо не может понять, уловить – что. — Там будут люди. — Случается. — Чужие. — Я понял. — Ты будешь там чувствовать себя… — Как белая ворона? Да. Скорее, так и будет. Это перманентное мое состояние. — Тогда зачем? Пауза долгая, почти мучительная. — Не знаю. Наверно… — Сабо показалось, что Эйс нахмурился, или, может, это была игра тени и света. Но он определенно пытается подобрать слова. И не находит их. — Не знаю. Еще некоторое мгновение Сабо ждет, наблюдает за Эйсом, за его мимикой, которая сейчас до безобразия скудна. — Тебе будет неловко. Очень. — Я привык. — И скучно. — А тут весело? — кивнув головой на пространство квартиры. Воздух нервно выходит изо рта Сабо, как будто с усмешкой. Он трет лицо. — Ты чокнутый. — Тоже мне новость. Сабо ищет способ заземлится, отвлечься и находит взглядом свой ноутбук. Загорается экран, и он для вида пару раз тапает по тачпаду. — Я подумаю над твоим предложением. — Думай. Эйс уходит на диван и ложится, отворачиваясь. Молча наблюдая за его движениями, Сабо понимает, что это был их самый долгий и самый честный диалог после больницы. Воскресенье начинается спустя полутора суток. Погода стоит неизменно серая и промозглая. Если бы не украшенные елочными венками и сверкающими гирляндами улицы и витрины магазинов, никто бы не сказал, что до Рождества оставалась неделя. Но календарь на кухне Коалы, которая все же свинтила с Робин в Исландию на пару недель, говорит именно об этом. Сабо упомянул об этом днем ранее, посчитав необходимым озвучить, куда вдруг делась хозяйка квартиры. Эйс не стал делать вид, что его это как-то интересует, и просто кивнул, почти сразу же забыв. Мысли совсем не задерживались в его голове. И лишь наступивший конец недели внес свои коррективы, когда утром такси высадило их на Джордж-стрит под дождевую морось. Эйс держался позади Сабо, равнодушно глядя на возникшую перед ними громаду массивной католической церкви. Вопреки оставшемуся до начала крестин времени, Сабо не спешил заходить, вместо этого он остановился у железной изгороди и сунул обе руки в карманы пальто, пока Эйс косился на его бездействие. Возле церкви Святого Джеймса безлюдно, не считая их двоих. Небо над ними серое, а бандаж, фиксировавший руку Сабо на протяжении последних двух недель, наконец снят. Спустя один неровный вздох Сабо выдает: — Не пойду. Он ждет какого-то отклика, но Эйс молчит и даже не поворачивает к нему голову. И в этот момент по совершенно неожиданной причине Сабо буквально по-детски повторяет, желая быть замеченным: — Ты слышал? Я говорю – не пойду. Эйс наконец смотрит. Лицо его безэмоциональное, утратившее краски жизни. Мелкие морщины в уголках глаз видны сильнее прежнего, а губы небрежно сжаты, словно он здесь случайный прохожий. Волосы от непрекращающейся мороси слиплись некрасивыми прядями. В конце концов он жмет плечом: — Слышал. — И? Ничего не скажешь? — Ты взрослый. Хочешь не идти – не иди. Снова возникает пауза. Сабо трет здоровой рукой влажное лицо, затем переносицу и буквально сбрасывает руку вниз с очередным полным усталости вздохом. Немного покалывает фантомной болью в ключице, но это ерунда. – Вчера ты не был таким сговорчивым, — попытка усмехнуться быстро гаснет. —Я не боюсь идти. Просто не вижу смысла. Это не моя жизнь. Не мои люди. Я там буду… Эйс думает о том, что эти слова буквально озвучивают его собственные мысли: не его жизнь, не его люди. Сабо мог бы понять, но просто не хочет. — … чужой? — заканчивает за Сабо Эйс, заглушая назойливые мысли в голове. И Сабо замолкает, понимая, что да. Именно это. Чужой. Он там чужой. Однако Эйс вдруг говорит совсем не очевидное, снова глядя на церковь, на ее шпили и сводчатую арку над входом всего в двадцати метрах от них: — Врешь. — Что? — Говоришь, что не боишься. А на деле именно так. Ты боишься. И Эйс не дает Сабо ни мгновения, чтобы возразить. Он продолжает все тем же ровным тоном, без наезда: — А я вообще не знаю, что там внутри делают. Когда крестят, надо стоять или сидеть? Говорить что-то или молчать? Я в церкви был... не помню, когда. Может, вообще никогда. И все те люди, что там находятся, вероятно, будут на меня смотреть, потому что я тут единственный, кто выглядит как... ну… Он кивает на себя, на свою одежду – несуразную, неидеально сидящую, потрепанную, темную, еще помнящую жизнь под гнетом Сакадзуки. — Но если я такой иду – значит, ты тоже можешь. Потому что хуже меня у тебя все равно не получится. Эйс не улыбается даже самую малость, и Сабо боится, будто эту функцию в нем выключили, а выключатель надежно спрятали. Сабо вслепую шарится, но так и не находит его, а темнота осязаемой чужой апатии день за днем душит только сильнее. Тем не менее Сабо смотрит на него. Долго. Постепенно внутри что-то отпускает – не до конца, но чуть-чуть. Он выдыхает – и это похоже на смешок, только без веселья. — Ты сейчас серьезно? Это твой способ утешать? Эйс пожимает плечами. — Не знаю. Работает? Сабо не отвечает на вопрос. Уводит взгляд, стряхивает с волос влагу и вновь отворачивается лицом к церкви. Но через плечо негромко бросает: — Идиот. И делает шаг. Первый шаг – самый тяжелый. Он идет под сводчатую арку, открывает старую дубовую дверь, при этом отчетливо слышит, как за ним следует Эйс. Церковь внутри – огромное и гулкое пространство. Она наполнена горьковатым жженым ладаном, легкими полутонами медового воска, полусветом, негромким гомоном собравшихся гостей и, вероятно, голосом Бога, которого Сабо никогда не знал. Все выглядит торжественно даже для крещения. Хотя, вероятно, так оно бывает всегда. Кто-то оборачивается, кто-то продолжает разговаривать, и только заметивший их Монки Джеймс коротко поднимает руку и жестом торопит подойти к ним с Грейс. Теперь пути назад нет, Сабо понимает это со всей отчетливостью. Впереди – Бог, а позади – Эйс. И нет ничего, что позволило бы Сабо замереть в этом мгновении, позволив себе не решать. В предложенном выборе совсем не остается выбора. Служба идет уже какое-то время. Сабо не разбирает слов, только ритм: тягучий тембр священника, паузы, легкий шепот присутствующих, шарканье обуви по полу. Новорожденная девочка сначала кряхтит, потом замолкает – то ли спит, то ли просто затихла, заинтересованная незнакомым местом, запахами и звуками. Сабо сидит не в первом ряду у амвона, а за спинами Грейс и Монки Джеймса. Священник – в длинном до пят белом одеянии, расшитом поверху золотыми крестами, без рукавов, и оно тянется с плеч тяжелыми складками. Он заканчивает читать Слово Божье, двигается перед амвоном медленно, и ткань его одежд колышется, мерцает в свете свечей. Чужеродность собственного присутствия здесь становится для Сабо все острее. Но он продолжает наблюдать. Ему не надо участвовать. Он просто пришел, смог сделать это, потому что… потому что Эйс сказал “иди”. Потому что Грейс смотрела так, что нельзя было отказать. Потому что Монки Джеймс – его настоящий отец. Когда прелюдия закончена, священник берет младенца из рук Грейс, несет к купели. Родители и крестные встают, идут следом за ним, как и Сабо, которого Монки Джеймс без спроса подхватывает под локоть, подталкивая вперед. Сабо не успевает возмутиться. Его взгляд останавливается на детском лице и видит, насколько оно спокойное, даже когда пальцы священника касаются ее лба и плеч, оставляя там след от елея. Девочка не плачет. Морщится только, будто пробует прикосновения на вкус. Терпкий ладан забивает обоняние и оседает в носоглотке, стекает вниз по горлу и, кажется, просачивается под кожу. — Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа… Тягучий голос плывет под сводами. Сабо вдруг думает: она ничего не вспомнит. Ни этого запаха ладана, ни треска от свечей, ни того, что ее держали. Ничего. А он запомнит. Он слышит: — Отрекаешься ли от Сатаны? И голоса будущих крестных родителей по очереди рядом отвечают: — Отрекаюсь. Почему-то Сабо знает, что запомнит. — Сочетаешься ли со Христом? — Сочетаюсь. Как чадят свечи, как тянет холодом по каменному полу. — Веруешь ли в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли? — Верую, — звучат один за другим. Запомнит, как он смотрит на ее лицо, как падают капли ей на лоб, как они блестят, отражая дрожащее пламя, как Грейс вытирает ее мягкой тканью, как Монки Джеймс стоит рядом и не отводит взгляд от дочери. В его глазах Сабо видит то, от чего ему становится больно и радостно одновременно. И это что-то – искренняя, безусловная любовь. Это принятие. Это свет. Пальцы священника уверенно касаются головы девочки, оставляя на лбу след от мира. Сабо понимает – это его сестра. По крови. По отцу. Отцу, которого он не знал и не выбирал, но который смотрит сейчас не только на свою новорожденную дочь. Взгляд Монки Джеймса, наполненный теплом и гордостью, время от времени скользит по лицу Сабо, прочесть эмоции которого он все еще не может. Белый – цвет чистоты. Так было и будет всегда. Сабо знает это, поэтому, видя, как девочку одевают в белое, что-то болезненное кривит его рот в полуулыбке. Он не помнит свое крещение, он был таким же младенцем. И единственное, что он знал о том – это золотой крестик на тонкой цепочке. Тот самый, что сгинул в водах Атлантики много лет назад, сняв часть непосильного груза с души, когда он одним яростным замахом отправил его в полет. Его никогда не спрашивали о вере, не учили. Просто надели, и нужно было носить. Он не снимал его, даже когда спал. Крестик был, но не вера. Просто традиция. Просто «так надо». А стоило избавиться от него, никто и не спросил. Мать не заметила. С тех пор он не заходил в церкви. Священник берет из рук Грейс маленький крестик на хлопковом шнурке и надевает на девочку. Сабо смотрит на этот жест и впервые за долгое время чувствует пустоту на шее. Стоит, смотрит, как священник благословляет его сестру, и ждет, когда нахлынет привычное отвращение. Но оно не приходит. Вместо него – только усталость. И странное, непонятное спокойствие. Потом все кончается. Священник что-то говорит Грейс, та кивает, улыбается, оборачивается и делает шаг прямо к нему, Сабо, с ребенком на руках. В церковной тишине все еще шуршит ткань одеяний священнослужителя и поскрипывают деревянные скамьи, когда с них встают гости. — Подержишь пару минут? — Грейс протягивает ему девочку. Сабо не успевает сказать “нет”. Руки сами поднимаются – и тут же он вспоминает: правая работает, но еще не так, как надо. Он ловит себя на том, что боится. Не уронить – а просто сделать что-то не так. Причинить боль. Этому крошечному существу, которое даже дышит иначе, чем взрослые. Поэтому он принимает ее из рук Грейс максимально медленно, осторожно, стараясь держать здоровой рукой. Грейс поправляет ему локти, придерживает снизу, пока он не находит удобное положение. Девочка оказывается легкой. До одури легкой. И теплой. И пахнет ладаном, смешанным с чем-то неуловимым, совершенно незнакомым. Сабо замирает. Он никогда не держал детей на руках. А сейчас чувствует, как она дышит – животом, быстро-быстро. Чувствует вес ее головы на своем предплечье. Видит крошечные пальцы, сжатые в кулачки, и темные редкие волоски на макушке. Сестра. Вновь это слово ритмично отчеканивает в мыслях. И будто бы теперь проще с ним смириться, когда можно ее увидеть, почувствовать. Несмотря на то, что нелепая правда об их родстве в пятидесяти процентах – заслуга чистейшей жизненной случайности и нужды денег. Смешно. Сабо чувствует собственную улыбку. Он стоит посреди церкви с ребенком на руках, и у него внутри все дрожит – не от страха, а от того, что он вообще здесь. Что это вообще происходит. Девочка открывает глаза. Мутные, непонимающие, ни на кого не направленные, и смотрит куда-то в сторону света, вверх, на витражи. Зевает. Маленький рот открывается, лицо сморщивается – и снова разглаживается. Она даже не плачет. Просто живет. Просто дышит. А Сабо смотрит на нее и точно не знает, что значит происходящее внутри него. “Я не знаю, как быть твоим братом. Я не знаю, как быть его сыном”. Но ребенок не требует ответов. Она просто лежит у него на руках, теплая, живая. Сабо поднимает глаза. Натыкается на взгляд Монки Джеймса – тот стоит чуть позади Грейс и безмолвно наблюдает, не вмешивается. Он дает им пространство. Возможность познакомиться и узнать друг друга. Лицо его спокойное, но что-то в нем есть. Что-то, чего Сабо не назовет. Может, гордость. Может, что-то другое. Может… Сабо вдруг резко отводит взгляд и снова смотрит на девочку. У него была семья. Деньги, фамилия, дом с прислугой. Мать, которая боялась. Неродной отец, который считал его инструментом, пока Сабо не сломал эту систему и не сдал его, пока не отправил гнить туда, где тот теперь будет доживать свои дни. Это была его семья. И он ее разрушил до основания. Сам. Сознательно. А эта – появилась без спроса. Без его выбора. Просто оказалась здесь, в этой церкви, в этом человеке, в этом ребенке. В его начальнике. Грейс тихо говорит: “Ты ей нравишься”. И он на это кивает, не слыша. Сабо смотрит на свою правую руку – ту, что держит голову девочки, уверяя себя – пальцы не дрожат. Не дрожат. — Сейчас заберу, — шепчет Грейс, повязывая вокруг шеи шелковый голубой шарф и надевая пальто. Но она не забирает, а замирает и стоит рядом, улыбается. Пока Сабо держит. Он как будто не хочет отдавать. Возможно, потому что у него никогда этого не было. И потому что он не знает, будет ли еще. Девочка снова закрывает глаза. Спит. Дышит. Живет. А он все смотрит на нее и чувствует, как у него внутри что-то медленно трещит по швам. Как будто плотная ткань, которую годами не трогали, вдруг все-таки истончилась. — Спасибо, — улыбается Грейс, забирая ребенка. Сабо кивает, и руки его пустеют. Ненадолго он прикрывает глаза. А ткань внутри рвется с такой силой, что его буквально кидает к выходу. Все, что он может – бросить напоследок: — Скоро вернусь. И затем спешным шагом вылететь прочь из полумрака религиозного таинства, гонимый чертовски болезненным осознанием. Он выбегает наружу, дневной свет неприятно бьет в глаза, и Сабо, жмурясь, сразу же заворачивает за угол, отчаянно припадая к стене спиной и задрав голову вверх. В горле ком. Большой, и с каждой секундой его распирает все сильней. Он давит, мешает дышать, пока лихорадочные быстрые мысли буквально кусают изнутри. И каждая из них про одно: про необходимость быть нужным. Желанным. Безусловно любимым. И хотеть жить. Не как раньше – когда хотеть означало найти, догнать, не упустить. Сейчас хотеть – значит просто хотеть. Жить. Чувствовать, что ты кому-то нужен. Что тебя любят. Что ты имеешь право стоять в церкви с сестрой на руках и не быть при этом чужаком. Что есть те глаза, в которых не надо искать любовь, она там просто есть. Чистая, искренняя. У него никогда этого не было. Ни права, ни уверенности, ни тихого, спокойного «ты здесь, и это нормально». Все, что он умел – искать, догонять, надеяться. Десять лет надеяться на одно. На человека, который сейчас стоит где-то там, у входа, и, быть может, уже заметил, что он ушел. Скользкая мысль об Эйсе – и ком становится плотнее. Потому что все, что Сабо делал последние десять лет, было ради него. Получил ли он его? Можно сказать и так. Эйс здесь, он дышит, жив, стоит в церкви у входа и ждет его, Сабо. Но сейчас он так отчетливо понимает, насколько этого мало. Что он хочет еще. Для себя. Своей жизни. Своего права на тишину и покой. Своего права быть человеком, любить, быть любимым, а не тем, кто всегда ищет, надеется и двигается. И от этого осознания – до дрожи, до боли – становится страшно. Сабо не плакал, кажется, вечность. А сейчас слезы подступают сами, и он не в силах их остановить. Просто зажимает ладонями лицо, глаза, переносицу и щеки. Упрямится, давит, будто можно заставить эти дурацкие слезы течь обратно. Нельзя. Они все равно текут, горячие, противные, сквозь пальцы, по запястьям. — Сабо. Голос сбоку. Тихий. Сабо не слышал шагов, но знает, кто это. Конечно же, знает. Вот только не поворачивается, а резко, зло, не глядя, отмахивается рукой – уйди, не надо, не смотри. Эйс не уходит, а продолжает смотреть. Сабо чувствует его присутствие каждой клеточкой кожи, даже не видя его. Эйс стоит всего в десятке шагов, не двигается, не говорит. — Просто оставь меня! — срывается голос Сабо, ломаясь на полуслове. — Уйди. Тогда он наконец убирает руки от лица – и сам не узнает свой голос. Злой, отчаянный, чужой. Смотрит на Эйса. Тот стоит, глядит на него в ответ и все еще не шевелится… В его взгляде нет жалости. Нет испуга. Есть что-то другое. И странное, почти пугающее спокойствие. Сабо чувствует, как слезы текут по лицу, он не может их остановить, не может больше злиться и не может уйти. Просто стоит, смотрит на Эйса и дышит. Тяжело, открытым ртом, как после долгого бега, а рот и лицо мокрые, они горят, пока пульс шкалит в напряженно вытянутой шее. Неправильно подходить сейчас, так кажется Эйсу. Да и, честно признаться, он не хочет. Это было чем-то, что он не должен был увидеть, но стал свидетелем, и обратно развидеть нет ни единой возможности. Эйс не знает, что делать в таком случае. Они с Сабо не близки, поэтому и порыва утешить он не ощущает. Однако замечает другое, вероятно, более неожиданное и отчасти страшное. Эйс видит того Сабо с побережья Сфолкса, того самого, которого оставил одного, того, кто обещал ждать. И это пугает, так пугает, до онемения и одновременно до внезапной дрожи, что подталкивает его сделать шаг назад. Затем еще один и еще, чтобы уйти, как и просили. Вернувшись в церковь, Эйс прячется за колонной, судорожно прикрывая глаза. Ничто не станет прежним. Ничто и никто. И пора прекратить делать вид, что веришь в иллюзии. Эйс видит на стене крест, распятого на нем Сына Господа и смертельно хочет исчезнуть со всех карт мира.

***

Сабо едет на ужин к Монки Джеймсу, а Эйс возвращается в квартиру Коалы. Исчезать из жизни людей теперь для Эйса проще простого. Гораздо проще, чем присутствовать в их жизнях. Поэтому не возникает большого количества мыслей на тему, как это сделать. Достаточно просто уйти и закрыть за собой дверь. Именно так и планирует поступить Эйс, вернувшись в чужую квартиру. Хотя он и этого бы не сделал, если бы не оставил документы и небольшую заплечную сумку. У него даже толком одежды не было, потому что после Сакадзуки он сжег едва ли не все. Ему хватает нескольких минут, чтобы разуться в темной прохладной прихожей, зайти в комнату, схватить со стола дряхлый паспорт, какие-то бумажки, несерьезную сумму денег, подцепить со спинки стула сумку и сунуть в нее запасные штаны. И буквально в последний момент из их кармана выпадает свернутый листок бумаги, обклеенный скотчем. Эйс замирает, глядя на него, но не смея прикоснуться. Бело-серый квадрат контрастно выжигает остаточный силуэт у Эйса перед глазами, когда он моргает. Он знает, что лежит у его ног, он помнит. А когда ему наконец хватает сил и смелости, он нагибается и поднимает находку, аккуратно разворачивая. Чтобы стать кем-то, люди ведь прикладывают усилия? Стараются, делают то, что могут, что в их силах и даже больше, отстаивают собственное право на необходимое. Потому что если есть цель, стимул, то появляются и силы. Разве не так? Эйс робко двигает краешком пальца по глянцевой поверхности скотча, хранящей графитовые линии глупого рисунка. Не отрывает взгляд, забывает вдохнуть. И если он так хочет стать нормальным, стать тем, кто будет знать свой смысл существования, человеком, который уверен в том, кто он, зачем и почему, ему просто надо сделать то, что он и так умеет отлично делать – постараться. Это вдруг кажется таким простым и очевидным. Эйс смотрит на двух криво нарисованных человечков и устало выдыхает. В желудке под ребрами словно копошится крыса и больно цапает острыми зубами. Опустив руки, он кладет рисунок на стол и после медленно сползает на сиденье стула. Так без движения Эйс проводит какое-то время, а затем просто выбирает в контактах на телефоне номер, звонит. Сабо отвечает быстро. Его голос приглушен, но спокоен. На фоне слышатся посторонние разговоры, смех и плач ребенка. Краем глаза Эйс косится на рисунок. Чтобы спросить совершенно такое, чего Сабо не ждет: — Сходим завтра куда-нибудь? — вообще не важно куда, он это знает. Пару секунд в трубке молчание, потом тихий шорох, и следом раздается голос Сабо с какой-то неопределяемой Эйсом эмоцией. — Сходим. Планета под названием Эйс делает пробный оборот. Ее скрип слышен во всех частицах вселенной. Вселенной, которая все еще лежит на побережье Атлантики.