Десять лет в поисках Завтра*

      Монки Джеймс смотрел сквозь мокрое от дождя окно. Вид был скромный – всего лишь макушки голых деревьев, окна желтого здания напротив и дорожный перекресток с машинами внизу. Вот и вся картина за пределами крохотного, сжавшегося до помещения пять на пять мира. Но холоднее было не снаружи, несмотря на начало ноября, а здесь, внутри, на белом кафеле в окружении тяжелых бело-голубых стен.       Он стоял так больше двадцати минут, сжимал и разжимал кулаки, не замечая, что по инерции в очередной раз считал каждый писк кардиографа. Обычно больше трехсот выдержки не хватало, и он уходил, не проронив ни слова, но сейчас за спиной послышался шорох. Неожиданно. Монки Джеймс резко обернулся и нервно выпустил из легких воздух. Наконец случилось то, чего они все с нетерпением ждали последнюю неделю. Сабо открыл глаза.       Монки Джеймс нажал кнопку вызова, и мигом примчалась медсестра. Она аккуратно осмотрела пациента, проверила показатели, провела необходимые манипуляции, а затем удалилась, чтобы позвать врача. Все это время Драгон сидел в кресле в углу и терпеливо ждал, наблюдал. Когда тот пришел, он инстинктивно напрягся. Слышать плохие прогнозы совсем не хотелось. И, к счастью, не пришлось. Состояние и последствия полученных травм остались в пределах тех, что еще ранее озвучил Трафальгар Ло, когда Сабо прямиком с самолета доставили в Лондонскую клинику. И вот спустя неделю Драгон почти уверен – Сабо пойдет на поправку.       Врач дает несколько советов, указывает, на что стоит обращать внимание, и настоятельно просит не нагружать пациента эмоциями и разговорами. Драгон с пониманием кивает и благодарит. У него есть всего пять минут, прежде чем он покинет палату и отправится уже в другую больницу к нетерпеливо ждущей его Грейс. Всего пять минут.       Перед уходом он говорит так, будто с его плеч упал многотонный груз:       — Ты самый упрямый человек, которого я когда-либо знал.       Важный разговор потерпит еще несколько дней. Что такое ожидание в сорок восемь или семьдесят два часа в сравнении с годами? Миг, стремительная секунда, воспринимает которую Драгон с невозмутимым спокойствием.       Затем он получает от Коалы сообщение. В нем говорится, что Сабо не хочет никого видеть, кроме Эйса. А Эйс же с момента пробуждения Сабо куда-то пропал и в больнице не появлялся. Даже Ло не знал, куда запропастился его кузен. Однако все почему-то были уверены, что он точно в городе.       По словам курирующего врача, Сабо восстанавливался на удивление быстро. О выписке речи пока не шло, но это лишь вопрос времени. А вот психологическое состояние Сабо оставалось под вопросом. Особенно угнетенным ввиду отсутствия Эйса, которого Монки Джеймс самому себе пообещал найти и в следующий раз силком приволочь в больницу. И заодно посмотреть Эйсу в глаза.       Он вовсе не ожидал, что ему практически сразу выпадет возможность исполнить это. Монки Джеймс Драгон тяжело вышагивал по больничному коридору высокой плечистой фигурой в темно-зеленом костюме, глядя только вперед. Он замедлился, не дойдя двух шагов до палаты, и остановился. Взгляд его застыл на поникшей, слегка растрепанной голове человека, что сидел на кожаном диване у двери. И судя по тому, как руку парня закрывала гипсовая броня, а на коже виднелись уже не свежие гематомы, это был Эйс. Драгон нахмурил брови и передумал входить. Вместо этого он обошел и сел рядом, соблюдая дистанцию.       — Ты так и не заходил к нему. Хотелось бы знать, почему, — негромко, но довольно четко проговорил Монки Джеймс, скосив взгляд на Эйса. Тот сидел, опираясь локтем здоровой руки о колено, и смотрел в пол.       Сначала показалось, будто Эйс не услышал вопрос. Он даже не моргнул. Но спустя мгновение закрыл глаза, и Монки Джеймс увидел, как сжались его челюсти и напряглись мышцы. На самом деле вопрос был чистой воды провокацией. Причина, по которой Эйс не мог преодолеть порог палаты Сабо, – чувство вины. То самое, что способно пробить брешь в любой, даже хорошо выстроенной защите. Монки Джеймс был отлично знаком с этим чувством и жутко его ненавидел. При том что в своей жизни он мало к чему испытывал действительно яркие негативные эмоции.       — Потому что я не могу видеть его такого.       — Живого?       Эйс вскинул голову, зло посмотрел на Драгона. И Драгон отчетливо считал по мимике, что тот едва сдержался, не бросив ему в лицо нечто резкое и беспредельно грубое.       — Вас там не было, — сквозь зубы болезненно, зло. — Как и его там не должно было быть.       Фиолетово-желтые гематомы на, вероятно, довольно красивом лице Эйса были как растекшиеся под кожей чернила. Драгон не видел его прежде, но почему-то считал, что он точно обладал той самой обаятельной, магнетической харизмой, той проникновенной чувствительностью, которая непременно подкупает, когда разговариваешь, когда смотришь на него. Даже сейчас в наполненных смесью из самых острых и болезненных эмоций черных глазах Эйса, обращенных к Драгону, являлось откровение, но не угроза. Если не вглядываться, можно найти сходство и с Сакадзуки, особенно после стольких лет работы на него. Однако то лишь поверхностная рябь, увы, привычно мельтешащая даже от легкого посягательства на внутренний мир. Сломленный и раздавленный. Только вины Сабо в этом не было. И, вне зависимости от желания самого Монки Джеймса, он был вынужден оставаться голосом разума. Даже для этого человека.       — Твоя вина, она здесь, — ткнув пальцем Эйсу в висок, он заставил его возмущенно отпрянуть. — Но ее придумал ты сам. Ведь это был его выбор. И ты должен уважать его. Здесь.       Драгон указал Эйсу на его грудь, где за помятыми болью ребрами нервным перестуком трепетало сердце.       — И, вероятно, Сабо сделал его не месяц назад.       — Вы ничего не знаете, — Эйс встал, чуть покачнувшись. Его координация еще периодически сбоила.       — Лишь то, что он мне рассказывал. И этого более чем достаточно.       Ничего не ответив, Эйс отвернулся, с отвращением глубже обычного вдохнув такой естественный здесь запах лекарств. Горький и едкий. Запах боли, плохих воспоминаний, запах неизбежности. Отражение собственного лица, увиденное им в глянцевой панели на двери палаты, смотрело на него, словно призрак. Такое же прозрачное и потерянное. Бесполезное.       Эйс вошел осторожно. Умудрился протиснуться, лишь слегка приоткрыв дверь, будто от этого могло бы стать легче. Тихо прикрыл за собой и с колоссальным усилием посмотрел в дальнюю часть палаты. Туда, где на кушетке под писк аппаратов лежал Сабо. Он спал.       — Так-то лучше… — с губ Эйса сорвался облегченный шепот. Затем он их поджал, огляделся вокруг и, увидев возле стены стул, осторожно подхватил его, чтобы через мгновенье тихо поставить рядом с Сабо. В помещении будто стало прохладнее.       Он впервые видел Сабо после того, как Ло исчез с ним на каталке в реанимации больницы в Могадишо. В том еще более дурно пахнущем здании с бесконечными несчастными больными взрослыми и больными детьми. С тех пор прошло почти десять дней. Десять дней, в течение которых Эйс не мог себе позволить снова взглянуть на Сабо и лицезреть итог всех своих действий, своих выборов, своих страхов. Экзамен провален.       Эйс с нечитаемой эмоцией перевел взгляд с перебинтованной кисти Сабо, что покоилась поверх тонкого одеяла, выше, туда, где крепкий бандаж полностью сковывал левое плечо, плотно прижимая к телу согнутую руку. И еще выше – на бледное лицо, отливающее таким же фиолетово-желтым оттенком, как его собственное.       Тогда, десять дней назад, Ло снова сделал невероятное. Он вытащил Сабо почти с того света. Старательно оттесняя воспоминания, Эйс помотал головой, пальцами вцепившись в волосы. Бесконечные мысли все лезли и лезли в голову, крутились, разворачивались, трансформировались, множились и вообще жили абсолютно своей собственной жизнью. Они распирали его изнутри, и от этого Эйсу становилось только хуже. Единственное, чего он сейчас хотел, – ни о чем не думать. И ничего не чувствовать. Наконец впервые за эти долгие годы. Вот правда, жизнь все всегда делала по-своему.       Обреченный он устало склонился и лбом уткнулся в складки одеяла возле теплой руки Сабо. Концентрированный запах медикаментов раздражал обоняние Эйса, но он будто наказывал себя, продолжая его вдыхать сквозь ткань. И даже не сразу понял, что его зовут. Вздрогнул лишь после третьего раза произнесенного вслух собственного имени.       — Хэй. Привет? — раздался хриплый голос.       Эйс не посмел шевельнуться, а тем более поднять голову. Вместо этого он только сильнее стиснул свободной рукой одеяло.       — Эйс, — чувствовалось, что Сабо слегка отвык разговаривать. Он сглатывал из-за сухости во рту и болевых ощущений, поэтому слова произносил, выдерживая паузы. — Не спишь же. Знаю.       Еще сильнее вжавшись в одеяло лицом, Эйс, казалось бы, хотел слиться с ним и исчезнуть. Но прохладные пальцы дотянулись до него и коснулись кончиков его волос. И кто бы что ни говорил, в этот миг Сабо почувствовал себя настолько живым и радостным, каким не был слишком давно.       Не дождавшись ответа или хоть сколько-нибудь активной реакции от Эйса, он осмелел и дотронулся до краешка его уха, аккуратно погладив. Однако испытанное за миг волшебное чувство радости тотчас исчезло, когда Эйс резко отдернулся от прикосновения, как от огня. И лишь тогда они посмотрели друг другу в глаза. Сабо растерянно, а Эйс – загнанно и напряженно.       — Прости, я… — пробовал подобрать слова Эйс.       Сабо не ответил, а его рука медленно опустилась. Он смотрел на Эйса слегка прищуренными из-за частичной отечности красными глазами и знал, что наверняка выглядит довольно жутко. Но вряд ли Эйса испугал его внешний вид. Причиной было прикосновение.       — Я рад, что с тобой все в порядке, — попытка Сабо улыбнуться пусть и являлась искренней, больше походила на вымученную. Он попытался принять более удобное положение, при том что и так лежал почти полусидя, перенапрягся и тут же почувствовал отголоски боли в районе ключицы под крепко сковывающим его бандажом.       — Хоть сейчас ты можешь просто полежать? — попросил Эйс, не двигаясь с места.       — Думаю, что уже належался.       — Идиот.       Растянув в улыбке потрескавшиеся губы, Сабо засмеялся. Хотел было о чем-то пошутить, но невеселый и тяжелый взгляд Эйса остановил его.       — Как Ло? — вспомнил вдруг Сабо.       — Живой.       — Как и я, собственно. Говорил с ним?       — Немного.       — Он очень переживал. Я рад, что все обошлось. Мой идиотский план… оказался не таким уж и идиотским.       — Ничего не обошлось, Сабо.       Тот нахмурился, насколько мог.       — В смысле?       — Возможно, только для тебя все и обошлось.       — Он же мертв?       — Как никогда.       — В таком случае не вижу радости на твоем лице, — легкая усмешка далась Сабо с трудом.       Эйс ничего не ответил, а краем глаза заметил, как его ладони, все еще лежащей на одеяле, коснулись пальцы Сабо. Но вместо трепета и удовольствия он ощутил лишь неприятный холод и боль. Огромное желание отдернуть руку возникло в нем так явно, что Эйс чуть ему не поддался. Сдержался путем каких-то неведомых усилий, крепко сжимая челюсти. Сабо легонько обхватил его ладонь и долго на это смотрел, позволяя сердцу учащенно биться. Не в приступе отчаяния, а с чувством странного облегчения.       — Знаешь, я хотел… — заговорил Сабо спустя несколько минут молчания и тут же осекся.       Дверь в палату открылась. Вошла медсестра. Не ждавшая обнаружить посетителей, она извинилась, когда увидела Эйса, и пообещала зайти позже, но Эйс ее остановил, спешно высвобождаясь из руки Сабо.       — Нет-нет, все в порядке. Я уже ухожу.       — В смысле? Ты же только пришел, — в голосе Сабо – удивление пополам с разочарованием.       — Я уже тут давно. У меня еще дел много.       — Дел?       — Да. Потом как-нибудь зайду.       — Но… Эйс.       — Поправляйся, Сабо.       Скомкано попрощавшись, Эйс как-то неуверенно потянул уголок губ, взмахнул ладонью и вышел в коридор. Странную сцену седовласая медсестра, принесшая перевязочный набор, наблюдала будто бы с пониманием. Поэтому ласково улыбнулась. Ей было не привыкать разряжать обстановку.       — Не волнуйтесь, мистер Кауэлл. Я часто наблюдаю кардинально разные реакции людей. И такая, поверьте, не редкость. Ему тоже непросто. Успеете еще поговорить, — она подошла, подкатила металлический столик и поставила на него необходимое. — А пока давайте я проверю вашу руку.       Сабо ничего не ответил. Полный неясного замешательства, он неподвижно лежал и в одностороннем молчании наблюдал, как медсестра снимала бинты с его культи, что раньше была указательным пальцем. На этот счет Сабо не испытывал никаких эмоций. Чего нельзя сказать об уходе Эйса, который его расстроил.       На следующий день ближе к вечеру после Коалы, что проторчала с Сабо дольше двух часов, вновь заглянул Монки Джеймс. Не сказать, будто Сабо был не рад его видеть, однако частота посещений бывшего начальника выглядела по меньшей мере странно. Надежда на то, что это мог быть Эйс, исчезла, толком не успев оформиться в мыслях.       Монки Джеймс остановился у входа.       — Не против?       — Нет. Привет. Был бы рад видеть вместо тебя кое-кого другого, но, видимо, что-то пошло не так.       — Не гони лошадей. Всему нужно время.       Сабо хмыкнул, поведя здоровым плечом. Он чувствовал себя уже лучше и мог разговаривать почти как обычно. Периодически, случалось, болела голова и досаждали головокружения, но Сабо это беспокоило в самую последнюю очередь.       Заметив, что Драгон в той же одежде, что и пару дней назад, Сабо смекнул – что-то не так. А присмотревшись к его лицу, утвердился в своих предположениях. Вот только Сабо хорошо помнил, как бесполезно выяснять у Драгона что-либо в лоб. Пришлось напрячься.       — Ты что-то зачастил. Разве не логично быть сейчас рядом со своей семьей? Со мной все в порядке, ты вовсе не обязан приходить.       Обросший щетиной Драгон беспомощно развел руками, мазнул взглядом по стулу у стены, но в который раз не присел, дошел до окна и замер возле него. Сабо наблюдал за ним со смесью непонимания и ожидания.       — Знаешь, я не особо в восторге лежать тут и смотреть, как вы приходите и молчите, словно я покойник. Спасибо Коале, она хоть разбавила это уныние…       — Да нет, ты прав, — резко вздохнул Монки Джеймс, сцепил за спиной руки, как часто любил это делать, когда думал, и посмотрел на Сабо через плечо. — Ты прав насчет семьи, и так я и собирался сделать после. Грейс вчера родила. Но у меня не получилось быть с ней вчера. Дело по Сакадзуки идет полным ходом.       — Поздравляю. Но уж на рождении первенца мог бы и поприсутствовать. Такое бывает раз в жизни, а этот сукин сын слишком мертв, чтобы куда-то деться.       — И здесь ты тоже прав, — задумчиво протянул он.       — Поэтому Эйс так занят?       — Отчасти. Сейчас многое приходится делать. Давно я так активно этим не занимался. Эйс хоть и своеобразный, но без его помощи и всей информации… не было бы и шанса.       — Ты его защитишь? — спросил с надеждой Сабо.       — Сделаю все, что в моих силах. Но его ситуация не из лучших.       Наконец Драгон обернулся, посмотрел на Сабо. Внимательно.       — На этот раз нет того, что могло бы меня остановить.       Сабо усмехнулся беспочвенной серьезности Драгона и покачал головой. Желтый свет от настенной лампы над кроватью мягко освещал его неровного цвета кожу и делал ее более живой.       — Забудь. Я не виню тебя за твой выбор семьи, ведь это нормально. И я был готов к тому, что придется делать все самому.       Шагнув ближе, Драгон медленно достал из внутреннего кармана зеленого пиджака небольшой конверт. Он был вскрыт. Посмотрел на него, как будто на нем были тайные знаки, а затем взглянул на Сабо.       — Тогда я сказал тебе правду. Но… не всю. И именно по этой причине и не сказал. Но сейчас… — Монки Джеймс протянул конверт Сабо.       Тот с сомнением перевел взгляд с Драгона на предмет в его руке.       — Что это?       — Возьми. Это твое.       — Но я ничего не просил, — все еще с подозрением.       — Внутри находится то, почему я был вынужден тебе отказать. Ты можешь посмотреть или выкинуть. Решение за тобой. Но отдать я его тебе должен.       У Драгона подтянуты до локтя рукава пиджака, под ними – подвернутые манжеты светло-серой рубашки и сильно вздутые вены на запястьях и кистях рук. Сабо ощутил возникший из ниоткуда мандраж, пробежавший по плечам. Протянув перебинтованную руку, он сжал пальцами шероховатый узкий конверт. На нем была лишь серебристо-синяя эмблема медицинского центра в углу и ничего больше. Прежде чем достать содержимое, Сабо снова посмотрел на Драгона. Тот стоял в ожидании, убрав руки в карманы брюк.       — Мне как-то не нравится мое интуитивное предчувствие, — нахмурившись, Сабо постарался сесть поудобнее, хотя это сложно, когда половина тела вместе с рукой туго скована бандажом.       — Повторюсь. Ты волен сделать с этим что угодно.       — Но я даже не знаю, что это вообще такое. Ты можешь сказать прямо, а не дебильными загадками?       Ответом Монки Джеймса был его коронный молчаливый взгляд. Сабо знал, что в таком случае выход у него только один. Он кое-как достал из конверта сложенный пополам лист, положил себе на живот и развернул одной рукой, чтобы прочитать содержимое. Это было не письмо.       Сабо беспорядочно пробежал глазами по строчкам какой-то таблицы и лишь затем обратил внимание на заголовок в самом верху.       — Экспертное заключение. Результат анализов ДНК, — его брови напряженно сошлись у переносицы, губы напряглись.       С минуту в палате опять был слышен лишь писк кардиографа. Сначала он звучал как обычно, но затем его частота увеличилась. Медленно положив лист сбоку от себя, Сабо совершенно заторможенно уставился в пустоту перед собой. Информация усваиваться не желала. Он снова скосил взгляд на отпечатанные черным по белому цифры и слова, а потом, будто подбирая правильный вопрос, спросил:       — Этому… можно верить?       — Я делал повторный анализ.       — Понятно.       Сабо помолчал, не находя слов. Да и откровенно не понимал, что должен чувствовать теперь.       — Думаю, стоит сказ…       Начал Драгон, желая разрядить атмосферу. Сабо моментально и негромко его перебил:       — Думаю, сейчас я хочу побыть один.       — Я понял тебя. Дай знать, если что-нибудь понадобится, — имея в виду позвонить или написать в мессенджере.       Сабо кивнул, и Монки Джеймс, не задерживаясь, оставил его одного, как он и просил. Наедине в палате пять на пять метров с единственной невозможной ни в одной из вселенных мыслью: Монки Джеймс Драгон – его биологический отец. Сабо успел наклониться к краю кушетки, прежде чем его стошнило на пол.

***

      Сабо должны были выписать 18 ноября. И, естественно, Коала считала своим святым долгом устроить вечеринку в его честь и в честь того, что их приключения закончились пусть не самым лучшим образом, но цель, которую преследовали, выполнить все-таки удалось: Эйс и его друзья наконец свободны, а от империи Акаину вскоре ничего не останется. Красный пес теперь станет всего лишь звуком.       Порхая вдоль кухни от духовки к раковине, от стола к навесным шкафчикам, Коала негромко напевала себе под нос веселые песенки, иногда чертыхалась, обжигая пальцы о свежеиспеченный пирог с жимолостью, и вновь хихикала, когда вспоминала, как сильно Сабо его любил. Она даже приоделась по этому случаю в фиолетовое платье из мягкой велюровой ткани с крохотной брошкой белого жемчуга на груди. Ей так шли этот наряд и эта радость, что Робин не могла не любоваться ею, сидя с чашкой кофе за барной стойкой. Рядом в вазочке лежала горстка нетронутых шоколадных конфет в блестящих обертках.       Угрызений совести Робин не чувствовала. Она в целом была далека от подобных ощущений, предпочитая оставлять людям ответственность за их реакцию и не брать на себя лишнее. Тем более когда Коала лично усадила ее за стойку и сварила великолепный кофе с кардамоном. Единственное, о чем она попросила – не мешать ей и отдыхать. И кто Робин такая, чтобы ослушаться настолько прекрасную особу? Наблюдая за, казалось бы, хаотичными движениями Коалы по периметру кухни, Робин еле заметно улыбалась, поддерживала голову ладонью и иногда подносила к губам белую чашку. Она знала – каждое движение, каждый шаг Коалы выверен и техничен.       — Как тебе аромат?       — Волшебный.       — Чувствуется, что жимолость?       — Чувствуется, что вкусно.       — Робин, — цокнула Коала, смахивая с лица прядь рыжих волос, — я же серьезно.       — И я. Не уверена, что знаю, как пахнет жимолость в пироге. Но аромат ягод есть.       — Уже хорошо, что не гарью, а то тут бочок слегка подгорел. Вот думаю, срезать или так оставить? Так красивый хотя бы…       — Я съем этот горелый бочок, если он тебя так беспокоит.       Вытаращив глаза, Коала посмотрела на нее обалдевшим взглядом. А в ответ увидела все ту же мягкую улыбку, которая будто бы безвозвратно прилипла к губам Робин, когда они оставались наедине. Это слегка пугало Коалу, тревожило, но больше этого она чувствовала неловкость и смущение. Словно она обнажена и ее с интересом рассматривают.       — Нет! Ни за что. Он должен быть целым, — возмутилась Коала, неловко отводя глаза. С определенного ракурса было совсем не видно, что пирог подгорел, поэтому она задумалась.       — Как скажешь.       Но потом Коала вскинула голову и посмотрела на Робин каким-то немного грустным взглядом, хотя губами она изобразила улыбку.       — С ними там все будет в порядке?       — Непременно. На Бона можно положиться. Ему я доверяю как себе. Как раз созванивались сегодня и…       В дверь позвонили. Коала резко дернулась и оглянулась. Быстро обтерла руки полотенцем и одним движением скинула его на стол.       — Пришли! Немного раньше, чем я рассчитывала, но не страшно. Откроешь вино? И бокалы! И сок достань! Там ананасовый в холодильнике.       Она поправила немного растрепавшиеся волосы, глянула в маленькое круглое зеркало в керамической оправе на стене и убежала к гостям. Робин улыбнулась, прикрыв глаза. Ее пальцы скользнули по цепочке на шее и опустились ниже, сжимая цилиндрический кулон.       Когда Коала распахнула дверь, она сверкала широкой счастливой улыбкой. Ей не нужно было разрешение, чтобы броситься на шею Сабо с долгожданными объятиями. И не так важно, что встречались они в больнице два дня назад, потому что увидеть его наконец вне стен больничной палаты совершенно по-особенному радостно и волнительно. Стоящий позади Сабо Ло осуждающе нахмурился и прокашлялся, увидев, как перекосилось от боли лицо Сабо.       — Не стоит так виснуть на нем. Бандаж не ограждает от боли, если напрягать верхний плечевой пояс, — сказал Ло и протянул Коале небольшой пакет. — То, что ты просила.       — Ой, да, прости-прости, — отлипла она от Сабо, улыбнулась и забрала пакет из рук Ло. Тут вдруг улыбка на ее губах задрожала, а затем и вовсе растаяла. Коала обвела пришедших взглядом. — А где…       — Давай зайдем для начала, — быстро перебил ее Сабо, с каким-то отчаянным стремлением проходя внутрь квартиры.       Но во взгляде Ло Коала не нашла ответа на свой вопрос. На вопрос – а где, собственно, Эйс? Ее радость сдулась, подобно воздушному шарику.       Они зашли в кухню-гостиную порознь, и Робин сразу поняла – что-то пошло не так. Легкая атмосфера, царившая в квартире еще пять минут назад, за мгновение наполнилась тяжестью. Сабо поставил сумку с вещами у дивана, оглядел окружение, застывшую на стуле Робин и невольно задержался взглядом на плакате с надписью: “С возвращением, ребята!♡” По бледному лицу с еще не сошедшими синяками несложно было понять, что он расстроен, ведь Эйса с ними не было. Рука Робин, покоившаяся на кулоне, медленно разжалась и опустилась на стол.       – Рада видеть тебя. Кофе?       Сабо снова взглянул на нее и улыбнулся уголком губ, благодарный за понимание.       — Можно.       Однако никакого кофе Сабо не получил. В дело вмешался Ло и заявил, что с этим напитком необходимо повременить. И пока уныние не охватило тотально всех присутствующих, он лично разлил вино по бокалам, а Сабо протянул стакан с соком.       — Через неделю-другую сможешь выпить чего покрепче. Мы, в отличие от тебя, не боролись за право снова дышать самостоятельно.       — Не поспоришь. Ладно.       — Тогда, — задумчиво и при этом серьезно произнес Ло, — за удачу. Потому что, черт подери, без нее нас бы грохнули еще в Харгейсе.       Улыбка появилась на лице Робин, которая тоже подняла бокал.       — Согласна. Удача – птица привередливая. Но она была на нашей стороне.       Сабо и Коала тоже улыбнулись. Раздался звон бокалов, и первая тяжелая волна схлынула, уступив место теплому чувству возвращения. Пусть не домой, пусть для некоторых из них в неизвестность, однако это чувство было самым приятным из всех, что одолевали за последнее время.

***

      Драгон и Эйс вышли из дверей большого серого здания. Внушительного, каким обычно бывают обители правительственных учреждений или министерства внутренних дел. На фасаде здания за их спинами у дверей висела табличка с надписью “SOCA” . Несколько длинных ступеней, и перед ними – вновь набережная Темзы и “Око” на противоположном берегу. Позади остаются кованые ворота и нервозность двенадцатичасовых обсуждений и переговоров. Драгон недоволен всем, что происходило. Драгон недоволен Эйсом и его поведением, при условии что они заранее, казалось бы, все обговорили. Поэтому, наплевав на приличия, Монки Джеймс достает сигареты и закуривает прямо на тротуаре. Втягивает дым с такой жадностью, словно только об этом и думал последние пару часов. По правде говоря, думал он совсем о другом, но сигареты хорошо умели снимать его напряжение. Вот так и сейчас. Он протяжно выдыхает, как будто выпускает изо рта частицу вечернего лондонского тумана, что уже вылез из берегов реки и пополз по улицам, медленно удушая район за районом.       Эйс не смотрел на него. Он смотрел в пропасть незнакомого промозглого города, слышал в голове его хриплый издевательский смех, кутался в тонкую черную ветровку и прятал от холода в карманах руки.       — Мы опоздали на час. Пока доедем, еще минут тридцать минимум. Уверен, он уже расстроен. Сейчас такси вызову, — сказал он Эйсу, зажав губами сигарету.       — И вы ничего не скажете?       Пальцы зависли над дисплеем телефона и снова коснулись его спустя несколько секунд, нажав на “заказать такси”. Монки Джеймс Драгон перевел на Эйса нечитаемый взгляд.       — А что я должен сказать? Ты взрослый человек. У нас был уговор следовать плану и продуманной легенде, под которую можно хоть как-то собрать доказательства. Но ты решаешь, что тебе видней, как стоит строить беседу с уполномоченным представителем по борьбе с организованной преступностью. Что в таком случае я должен спрашивать?       Эйс теряется. Монки Джеймс Драгон для него загадка. Очень странный человек. Понять которого оказывается чрезвычайно сложно. Эмоционально закрытый, сдержанный, жесткий. Эйс думал, что сам стал таким за годы работы на Сакадзуки, но ошибся. Наоборот, стал слишком мягким и несдержанным. Уязвимым. И теперь слова человека, что пытается помочь ему, вытащить из всего того дерьма, по уши в котором Эйс оказался, пробивают насквозь, обнажая всю немыслимую, горькую правду о самом себе. Эйс не хотел спасения. Никогда. Он смирился.       — Вам не интересно, почему?       — Ты не сложный, Эйс. И ни черта не загадочный. Ты прост, как палка. И таких я читаю без подсказок. На тебе написано, да и смотришь ты как тот, кто не хочет спасения, помощи, шанса. Ты сдался примерно десять лет назад. Но жив, только потому что в тебе осталась совесть. И пожалуй, сейчас это единственное, на что я могу давить. На твою совесть.       Эйс усмехается. И усмешка его подобна издевке, ему кажется нелепым такое участие Драгона.       — Зачем? Точнее, почему? Я так и не спросил вас. Почему вы так впрягаетесь во все это? Ставите на кон свою репутацию, семью, даже, возможно, свободу? Вы всего лишь вместе работали, вы всего-навсего его начальник, так почему?       — Потому что он мой сын.       — Шутки про то, что лучший сотрудник – буквально как сын, уже неактуальны.       Делая очередную затяжку, Драгон отщелкивает пепел с сигареты. Несколько искр гаснут в полете.       — Он на самом деле мой сын. И это то единственное, что нужно знать о причинах моих действий.       Эйс ошарашенно молчит, ветер треплет ему влажные из-за тумана волосы, а где-то выше по течению реки доносятся гудки баржи.       — Я видел, что с ним происходило. Что он делал. И я не понимал. Долгие годы. А потом та встреча в “Клариджесе”. Всего лишь одна встреча. Туда должен был ехать я, но, видимо, жизнь и его стремление к тебе сильнее всего, что я видел и знаю. Я поехал к жене в больницу, а он… К тебе. Неосознанно и с таким рвением, — поправляя серый шарф под стойкой воротника пальто, Монки Джеймс стряхивает с рукавов жемчужную морось, морщится, словно огорчен таким пустяком. Не докуривает сигарету, потому что та гаснет от влажности, и выкидывает ее под ноги, растирает ботинком по асфальту.       — Сейчас я просто хочу сделать хоть что-то для него. Сабо слишком много делал для других. Но никто ничего не делал для него. Даже я. И лишь только по этой причине я могу попросить тебя. Заметь, не требовать, не умолять, не настаивать, а именно попросить. Сделать для него это. Мы должны закрыть дело с минимальными потерями. Не иди против течения и против меня. Мне ничего не будет это стоить, а ему – да.       Отвернувшись, Эйс поджал губы и воздел голову вверх, лишь бы только не потекли предательские слезы, мутью стоявшие перед глазами. Он совсем ничего не знал о нынешнем Сабо. Как, кажется, и о прошлом.       Через пять минут подъехало синее такси и увезло их по мокрым улицам Лондона туда, где их, кажется, уже не ждали, пирог с жимолостью был наполовину съеден и бутылка вина почти пуста. Город как нельзя кстати накрыл мокрый снег.       Вышли из такси, когда под ногами уже образовалась мокрая снежная каша. Эйс ступил в нее и проигнорировал, оглядев семиэтажный дом из красного кирпича, на первом этаже которого располагалась кофейня. Прикрыв голову рукой, Монки Джеймс показал следовать за ним и пошел в обход дома через небольшой зеленый дворик к невзрачному подъезду с пустыми вазонами, в которых остались лишь размокшая земля и сухие листья. Эйс обвел все это взглядом, ощущая, как внутри неприятно чешется и зудит.       Из подъезда показались люди, беспечно прошли мимо, позволив Монки Джеймсу удержать дверь открытой. Вдвоем они поднялись на этаж и позвонили в звонок. Дверь распахнулась, и Эйс увидел Коалу. Она будто сначала не поняла, кого увидела, рассматривала, как живого мертвеца. И честно, Эйс примерно так себя и ощущал, поэтому не удивился, ведь первый и последний раз они с Коалой виделись в тот самый день в больнице много лет назад. Однако Эйс отчетливо запомнил ее лицо. И с тех пор оно ничуть не изменилось. Как и улыбка, которую она показала, прежде чем броситься к нему с цепкими объятиями.       Эйс замер на месте, растерянный и безоружный, не понимая, как себя вести и что делать. Пока не почувствовал, что его футболка под ветровкой становится все более мокрой, и снег здесь был совсем не при чем.       — Эй, Коала… — раздалось из квартиры. В прихожую вышел Сабо.       — Привет, — с трудом выдавил из себя Эйс, помахав отведенной в сторону рукой.       Губы Сабо сжались в тонкую полосу, скулы напряглись.       — Я уже и не ждал.       Драгон быстро оценил обстановку и оттащил Коалу от Эйса, обоих впихнув в квартиру и заходя следом. Тут же на шум в прихожей подоспели Ло и Робин, завертелась какая-то непонятная суета, с кухни из проигрывателя зазвучала очередная песня Синатры, но все это время Эйс просто стоял и молча смотрел на Сабо, который делал ровно то же самое. Вскоре все это заметили, переглянулись, а после тихо вернулись в кухню, оставив их наедине. Эйсу сразу показалось, будто его оставили без одежды, без какого-либо прикрытия и возможности сбежать. Взгляд Сабо резал без ножа.       — Мы не специально, там в этом агентстве… — начал было Эйс, сам не зная зачем.       Но Сабо перебил его:       — Могу я тебя обнять?       И почему-то Эйс не смог ответить сразу. Не смог сказать да, хотя внутри все буквально разрывалось от этого желания. Он стоял как истукан, сжимал кулаки и, как последний придурок, тянул время, убивая его в глазах Сабо.       — Наверное, — самое тупое, что он мог произнести спустя минуту еще более тупого молчания.       На удивление, Сабо никак не прокомментировал ни его заминку, ни ответ, а просто сделал два шага, осторожно приблизился, приобнял одной рукой за спину и невесомо положил подбородок на плечо Эйса.       — Главное, что ты здесь, — почти шепчет Сабо и так же сдержанно отстраняется, шагнув назад. — Пойдем. Коала старалась, устроила нам небольшой праздник. Мы съели почти весь пирог, но я оставил тебе кусок. Вино только они все выпили…       Праздник. Пирог. Вино. Слова, что никак не усваивались в голове Эйса. Ему казалось, что они откуда-то из другой вселенной или из незнакомого ему словаря. Что-то совсем инородное, не из его жизни, и поэтому он даже не сразу понял, о чем речь, пока не увидел, войдя в кухню следом за Сабо.       Ло сидел в кресле, попивал кофе после двух бокалов вина и внимательно наблюдал за Эйсом. Он не стал его трогать, что-либо спрашивать, он хотел, чтобы Эйс сам показал, что ему сейчас нужно, чтобы хрупкое подобие равновесия не рассыпалось от одного лишь неверного действия. Об этом Ло успел попросить Робин и Коалу. Мужчину, который пришел с Эйсом и которого представили как Монки Джеймса Драгона, начальника Сабо и главу организации LFCF, он не знал, однако чувствовал, что тот и сам странным образом понял план действий. Ну, и Ло посчитал, что просто не имеет права просить о чем-то в таком духе Сабо. По этой причине он остался внимательным наблюдателем. Редко вставлял колкие уместные фразочки, пока остальные умудрялись говорить на абсолютно отвлеченные темы.       Через двадцать минут Эйс понял, что устал. Устал делать вид, устал от того, что все намеренно не трогают очевидную тему, по причине которой всех здесь и собрали. Это и раздражало, и было одновременно таким облегчением, отчего он чувствовал себя как уж на сковородке, как лишний элемент на внезапном празднике жизни. Он не знал, куда себя деть, пока не нашел взглядом выход на балкон. Улучив момент в увлеченной беседе, он встал из-за стола и выскользнул наружу. Сразу стало легче дышать. Свежесть и влажность улицы обдали кожу, закравшись под тонкую ткань футболки. Поток ветра дунул в лицо, засвистел в металлических серьгах. Эйс инстинктивно схватился за мочку уха, оттягивая ее.       В этот миг ему на плечи опустился мягкий плед. Было бы слишком опрометчиво думать, что ему позволят побыть одному. Тем более Сабо.       — Здесь может сильно продуть, — говорит он из-за спины.       — Спасибо.       Сабо подходит ближе, встает возле металлической трубы-воздуховода. Они украдкой обмениваются взглядами, молчат, слушают вечерний город, иногда смотрят вверх, где не видно звезд, и каждый думает о том, что нужно сказать, а чего не стоит. Как будто сдают экзамен, и от правильных ответов зависит их жизнь. Но Эйс знает, как над ними смеется серо-коричневое лондонское небо, и оно его так сильно раздражает.       — Все плохо на самом деле, — вдруг начинает он, и Сабо смотрит на него с явным непониманием, растирая под глазом старый шрам.       — О чем ты?       — О деле Сакадзуки. Нет достаточного количества доказательств моего “неучастия” в работе на него. Нет подтверждений о шантаже, о его манипуляциях. Светлячок фигурирует повсюду. Возьми любого, они ткнут в меня пальцем. Крыть вообще нечем. И Драгон твой знает об этом. Он пытается притянуть что-то за уши к жопе, но жопа такая огромная, что его попытки просто, честно… смешны. После всего, что я видел, я знаю, как делал свои дела Сакадзуки. Но он пытается помочь. А я смотрю на вещи реально, я вижу, что мне светит приличный срок, и… У меня нет желания подставлять еще и его, особенно учитывая, что он твой…отец? Как это вообще? Я думал, Аутлук твой…       — Ты саботируешь дело? — все, о чем спросил Сабо.       — Это не так. Я делаю то, что нужно и правильно. Хотя бы теперь.       — Ты так же думал все эти годы.       — В смысле? — ощерился Эйс. — Конечно, я так думал! И я был прав. У меня не было выбора.       — Не буду говорить заезженными фразами.       — Да уж будь любезен. Потому что права на это не имеешь.       Сабо повернулся к нему, посмотрел внимательно, пристально.       — Ты думаешь, я неправ, — констатация факта.       — Даже не начинай. Мы говорили уже об этом, — все больше раздражается Эйс.       — Мы начинали, но ты сбежал и не оставил выбора мне.       — Брехня! Какая же это брехня!       — И вот опять ты злишься и раздражаешься. Как тогда.       — Потому что ты снова пытаешься навязать мне свою точку зрения на мою, на секундочку, ситуацию! Но это был мой выбор, и каким бы он ни был, ты должен его уважать! Если, как ты говоришь, тебе не все равно на меня.       Эйс нервничает, заламывает пальцы, повышает голос и переступает с ноги на ногу. Ему становится жарко от прилившей к коже крови.       — Я здесь не для того, чтобы с тобой ссориться или ругаться, Эйс. Но ты снова агрессируешь, не хочешь слушать меня. Мне не все равно на тебя! Я люблю тебя.       В черных глазах Эйса, обращенных к Сабо, секундный ступор и растерянность, моментально сменяющиеся чем-то неожиданно агрессивным и яростным. Он щурится и сжимает зубы. Его вдруг так сильно бесит сказанное Сабо, что он перестает контролировать себя. Обещанная самому себе сдержанность летит к черту.       — Да не можешь ты меня любить! Очнись! Десять лет назад мы были знакомы с тобой всего три недели! Три! Господи, да мы были детьми, которые думали, что у них все впереди! Такие окрыленные, дерзкие, готовые кидаться невозможными обещаниями! Но, Сабо! Прошло десять лет! Это время, в которое ты меня не знал, больше в сто семьдесят четыре раза, чем те несчастные три недели! А ты, как заведенный, как слепой, все тычешься и тычешься в то, что я уже почти и не помню даже, хочу я того или нет. Не любовь это, Сабо. Это твоя идея фикс. Потому что ты не знаешь меня. Не знаешь, каким я стал, да и каким был, ты тоже не знаешь. А я не знаю, каким был ты и какой сейчас. Но, судя по тому, что диалога у нас не выходит, мы явно стоим по разные стороны, и ничего общего у нас я совсем не нахожу.       Эйс замолк, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, сердце гулко билось в ребра, и внутри словно образовалась пустота. Огромная, буквально необъятная и неимоверно холодная. Он опустил руки, снял с себя плед, выдохнул. В лужах блестели огоньки от гирлянд на соседнем здании, и почему-то Эйсу показалось что он видит в них Большую Медведицу. Горло сдавило. Сабо продолжал молчать.       Он подошел к нему спокойно, отдал в руки плед, а поравнявшись плечом к плечу, тихо сказал:       — Прости.       И вернулся в кухню, где Ло уже собирался уходить. Никто ничего не возразил, когда Эйс решил уйти вместе с ним. Они быстро оделись, тихо покинув квартиру. И когда дверь за ними закрыли, Монки Джеймс почувствовал, что не готов сейчас быть тем отцом, успокаивающим своего взрослого сына, когда у того произошел разлад в отношениях. Потому что: а) он вообще не знает, каково это – быть отцом; б) его сыну уже за тридцать; в) пассия сына – не женщина; г) сын чуть кони не двинул пару недель назад; д) да и вообще они с Сабо так и не поговорили о том, что между ними, оказывается, существует родственная связь. Несмотря на все это, он помассировал себе виски и под удивленный взгляд Коалы вышел на балкон.       Он нашел Сабо закутавшимся в плед. Тот стоял у теплой трубы, и из той как раз вырывался вверх поток теплого воздуха. Желание сказать что-либо отпало само собой, стоило лишь увидеть его лицо. Тогда Драгон похлопал по карманам брюк, достал пачку сигарет, зажигалку и протянул их Сабо, который молча принял. В следующее мгновение они уже оба молча курили, стоя всего в полуметре друг от друга.       Монки Джеймс предложил, выкурив две трети сигареты:       — Хочешь поговорить?       — О чем? — бесцветно спрашивает Сабо.       — О чем угодно.       — Нет.       — Вообще-вообще?       — Да.       — Ладно.       Молчат. Сабо курит на автопилоте, не замечает, что сигареты крепче, чем его привычные. Он думает, что не знает, что теперь делать.       — Вы поссорились?       — Я же сказал.       — Ты думаешь об этом, я вижу.       — Пытаешься строить из себя отца, или что? — вдруг огрызается Сабо с таким же настроем, как ранее это сделал Эйс. Осознание бьет внезапно. Он жмурится, закрывая руками лицо. — Извини. Я не хотел так говорить. Ты тут вообще не при чем.       — Видимо, я прав. И знаешь, насчет отца, я не знаю, как им быть, поэтому строить его не могу…       — Не надо, — останавливает его движением руки. — Только не сейчас. Я еще не готов. Я не выдержу еще одного тяжелого разговора. Мой лимит на сегодня все.       — Могу чем-то помочь?       — Нет. А хотя… — задумывается, мнет губы. — Да. Найти мне что-нибудь алкогольное. Иначе башка просто развалится на части. Я знаю, что Ло ушел, поэтому мы никому об этом не скажем.       Молча кивнув, Драгон оставил Сабо одного смотреть на отражение чертовых фонариков в чертовой луже. А потом они выпивают на двоих бутылку вина, ведь Робин уходит домой, а Коала деликатно отказывается.       Перед сном она спрашивает его про Эйса, и Сабо молчит. С трудом, но он понимает – было бы неправильно и низко жаловаться ей на то, как повел себя Эйс. По той простой причине, что Эйс прав. Они совсем друг друга не знают.       И Сабо думает об этом, лежа один в гостиной на спине, пялится в темно-синий потолок. Слушает тиканье китайской кошечки удачи. Эйс, конечно, прав. Но это совершенно ничего не значит. Ибо больше всего на свете Сабо хочет узнать, какой Эйс на самом деле, и заново помочь ему найти то, о чем он забыл.       Наутро он, помятый и взъерошенный, уже сидит на высоком стуле за барной стойкой и пытается писать правой рукой. На часах начало девятого, он старается, упорствует, и тем не менее писать оказывается довольно сложно. И вдруг память решает откинуть его в прошлое, когда точно так же с титаническими усилиями, сквозь пот и слезы деталь за деталью он собирал башню “Дженги”. Сабо замер с зажатым в пальцах карандашом. На свою руку он взглянул медленно, изучающе, точно впервые в жизни видел ее и она показалась ему удивительной находкой. Тогда он ненавидел ее, потому что она была бессильна и бесполезна. Теперь же она дала ему шанс написать хоть что-то. Эйс был тем человеком, который сделал это возможным.       — Рано ты, — раздался сонный голос Коалы в утренней тишине, затем она зевнула, подошла к кухонной столешнице и включила чайник. — С учетом того, как вы вчера с Драгоном “почаевничали”. Обещаю ничего не говорить Ло, если ты скажешь мне, что все в порядке.       — Доброе утро, Ко, — сказал он, складывая одной рукой вдвое несчастный измятый лист бумаги, в то время как Коала рассматривала оголенные участки его спины в еще не рассосавшихся гематомах.       Было жутко и больно видеть такое. А Сабо как будто услышал ее мысли и обернулся, спросив:       — Поможешь надеть футболку? Трудно одной рукой, да еще с этой штукой, — указывая на бандаж.       — Конечно, — говорит она и быстро справляется с его просьбой.       Закипает чайник. Коала идет заваривать вкусный фруктовый чай, подаренный ей Робин, но пачка неуклюже вываливается у нее из рук, из-за чего она недовольно ворчит и причитает. Сабо смотрит на довольную кошечку удачи и ее качающуюся лапку. Он говорит ровно:       — Вчера мы поссорились.       Кипяток льется в кружку, Коала снова зевает. Она пока не в курсе, насколько все серьезно.       — Он все еще зол на то, что мы вмешались? — она садится напротив Сабо, придвинув ближе барный стул.       — Да. Но… это как будто не так важно. Уже.       — А что тогда важно?       И тут Сабо улыбается. Такой неуместной, потерянной улыбкой, а у Коалы от этой картины внутри все тревожно сжимается.       — То, что на самом деле мы не знаем друг друга. Никогда не знали. А я придумал себе его образ и, вероятно, любил на протяжении этих лет того, кого никогда не существовало.       Коала делает глоток горячего чая в наполненном неверием безмолвии.       — Его слова. Но в более кратком и мягком изложении. Звучало это, естественно, гораздо неприятнее. Раз в десять.       — И… что ты?..       Первые секунды она растеряна, не знает, что сказать, и мысли хаотично бьются в ее голове, такие нелепые, с кучей вопросов. Сабо пожимает плечами.       — Он прав, Коала. Мы в самом деле не знаем друг друга. Но это не то, что меня остановит. Начну все заново.       — В смысле?       — Узнавать его с самого начала.       Кружка в ее руках тихо тренькала от постукивания пальцев по ней. Возможно, Коала ждала продолжения или разъяснения, но Сабо считал, что все и так ясно. Не дождавшись ничего, она посмотрела на сложенный вдвое лист под его ладонью. Кивнув подбородком, Коала поинтересовалась:       — И пишешь список пунктов для успешного выполнения цели?       — Ну, если мои попытки можно так назвать.       — Ты упрямый. Поэтому, думаю, да, можно. Драгон, кстати, готов тебя взять обратно, он говорил?       Лицо Сабо подернулось словно от боли. Карандаш жестко уткнулся в бумагу, поставив на ней жирную точку.       — Слушай, Ко. Я кое-что тебе не рассказывал.       — Вот, начинается. Опять какие-то тайны!       — Нет, это… Касается меня и моей семьи. Ну, или того, что от нее осталось.       — С твоей мамой что-то случилось? — всполошилась она, замирая.       — Нет. С ней все в порядке. По крайней мере, иной информацией не обладаю. Дело в другом. Помнишь, месяц назад я ездил к ней в Шеффилд? Она позвонила мне, потому что горел особняк в Уитвиззле.       — Тот ваш особняк, что ты продал? — удивляется. — Но ты же не имеешь к нему уже никакого отношения.       — Да, верно. Однако пожар вскрыл интересные детали. Я…       Вдруг на полуслове Сабо остановился. Карандаш в его руке превратил точку в кривую загогулину. Затем он поднял глаза на Коалу и посмотрел словно сквозь нее. Усмехнулся чему-то своему и на выдохе произнес:       — Да к черту.       Дальше Коала настороженно наблюдала, как он встал, дошел до прихожей, пошуршал верхней одеждой на вешалке и вернулся, кинув на стол тонкий конверт.       — Посмотри сама. Потому что я даже не знаю, как тебе такое объяснять.       Сабо всегда умел объяснить. Тем более то, что касалось его самого. Поэтому слышать от него нечто подобное было, как минимум, странно. В замешательстве Коала взяла конверт и достала его содержимое. По мере прочтения он видел, как меняется ее выражение лица.       — Это прикол какой-то, да?       — Нет.       — Но твой отец в…       — Он мне не родной. Что я подозревал еще подростком. Мы же вообще не похожи. Ты же сама тогда так говорила.       — Да, но… Я больше шутила, скорее, — Коала в растерянности. Она поставила локти на стол, а пальцами нервно терла лоб и смотрела то на справку, то на Сабо. — Так, стой, погоди. Это что же… Твоя мать и Драгон? Что за бред?       Сабо легко и саркастично посмеивается. Без злобы. Разговор об этом впервые с кем-то вызывает ощущение абсурда. Кажется, что его происхождение – действительно прикол или банальный бред.       — Будь так, поверь, Аутлук пресек бы это сразу на корню. Все куда проще. Они долго не могли завести ребенка, а мой дед, ты, наверное, его помнишь, четко дал понять Аутлуку, что наследство тот получит только при рождении внука. Вот они и обратились за помощью к испытаниям по ЭКО. У матери справка есть. Но в официальных данных я, естественно, не числюсь, сама понимаешь. Так что перед тобой, вероятно, – первый и успешный итог ЭКО.       У Сабо на лице – только усталая отрешенность, красочно подчеркнутая полукружиями медленно проходящих гематом. Он действительно выглядел неважно, но не столько даже внешне, сколько это исходило изнутри. У Коалы сердце защемило и так горько стало во рту. Протянув через стол ладонь к его взъерошенным отросшим кудрям, она мягко погладила его по голове.       — Это дал мне Драгон, — кивнул он на конверт, — пока я был в больнице.       — На самом деле, Сабо, абсолютно невероятно то, что вы нашли друг друга. А то, что еще и работали вместе все эти годы… Что он сам сказал? — ладонь Коалы замерла, и она застыла, ошарашенная снизошедшим осознанием. — Боже! Так это что же, у них с женой не первенец, значит? Это даже как-то жутко. А жена знает?       — Понятия не имею. Мы не обсуждали. Я не готов был. Мне хватило разговоров с Эйсом. Такое ощущение, что после Сомали я потерял и силы, и уверенность, и выдержку. Внутри будто сквозняк пыль гоняет. Или пепел, черт его знает.       — Тебе необходимо поговорить с ним.       — И что сказать, Ко? Что? Когда я узнал про ЭКО, мать заверила, что не в курсе, кто стал донором. Это был выбор на основе риска. Я рассказал Ло, получилось неосознанно. Попросил его проверить подлинность справки и спросил, какова вероятность найти донора. Но сейчас я не уверен, действительно ли хотел этого. Жизнь все равно распорядилась по-своему. И довольно жестко, как мне кажется.       На какое-то время повисло молчание. Сабо слез с барного стула, сходил налил себе в стакан воды и вернулся, здоровым плечом привалившись к стойке.       — Если подумать, — вдруг начала Коала.       — Что-то не хочется в последнее время.       — Нет-нет, погоди, ты послушай! — она открыла галерею фото в телефоне, принявшись ее тщательно просматривать. — Если подумать и присмотреться, у вас внешне есть общие черты! Смотри, форма лица, глаз, губы. Особенно губы! И даже немного нос…       Коала отыскала прошлогоднее фото с одной из неофициальных встреч с представителями департамента международных связей. На нем Сабо и Монки Джеймс стояли рядом и как один пристально смотрели в сторону, не замечая, что их фотографируют.       — Что? Нос?! Коала, ты рехнулась? Мой нос и его орлиный клюв? Ни разу!       — Нет, ну кончик у тебя немного книзу, — она потянулась было ткнуть Сабо в нос, но он увернулся.       Обстановка слегка разрядилась, а Коала мягко улыбнулась, глядя на его напряженное лицо.       — Что ты чувствуешь, зная, что он твой отец?       — Не понимаю.       — Или не хочешь понимать?       — Или не хочу.       — Но поговорить-то надо.       В его глазах мелькает неуверенность напополам со скепсисом.       — Мне много с кем надо поговорить. И вот пока ты не пришла, я составлял список очередности. До нормального диалога с Эйсом с другими не стану.       — Отложи. Отложи ваш разговор. Дай ему остыть. К тому же прошло всего чуть больше двух недель. У него все еще как будто вчера.       — Вы общались?       — Нет, но по нему и так видно. Вдобавок процесс по делу Сакадзуки, его наркокартели и этой чертовски огромной трафиковой сети идет полным ходом. Драгон сказал, что положение Эйса далеко не самое хорошее. Доказательств его вынужденной работы на Сакадзуки фактически нет. Все выглядит как добровольное сотрудничество. Особенно это подчеркивает наличие нехилой такой суммы на счете Эйса. Я не особо лезу, это все, что знаю. Драгон запрещает мне совать нос. Но ты можешь попробовать помочь. У него есть связи в SOCA. Они активно сейчас сотрудничают. И насколько мне известно, едва ли не каждый день катаются в департамент. Пока Эйса спасает только содействие.       — Ясно. А ты чем занимаешься сейчас? — осознанно увел он тему, глядя сквозь балконное окно за ее спиной.       — Было маленькое расследование по приезду, но на этом и все. На месяц-полтора взяла перерыв. Надо выдохнуть после нашей горячей поездочки в Африку. Робин вот собирается в Исландию по работе. Звала составить компанию.       Заинтересованный впервые за последние несколько дней Сабо переводит взгляд на подругу, детально считывая ее мимику. И улавливает некоторое… смущение?       — А что ты? Поедешь?       — Да чего я там забыла? Она работать будет. Да и напрашиваться как-то…       — Она же сама тебя зовет.       — Ну и что.       — Коала, — Сабо вздохнул. — Ты говоришь мне, как стоит поступить с Эйсом, но в своей жизни не замечаешь очевидное.       — Это ты про что? — захлопала она ресницами.       — Я про то, что на твоем месте я бы согласился на предложение слетать в Исландию. Перезагрузишься, — немного подумав, он решает добавить. — Тебе тоже полезно. Ты мне очень помогла. Я у тебя в долгу. Как у Ло, Кида и Робин.       — Из нас четверых только ты пострадал сильнее всего. Юстасс, конечно, тоже пулю словил, но Ло сказал, что у него уже все хорошо и заживает как на собаке. Юстасс решил пока остаться на время с друзьями Эйса, не хочет снова так скоро в самолет садиться. Поэтому не надо вот этого всего. Мы все знали, на что шли, и делали это не в долг и не за благодарность. Эйс так или иначе важен каждому из нас.       — Но не Робин.       — Робин любит загадки и использовать свои знания.       Усмехнувшись ее наивности, Сабо подходит к дивану, садится на его край, чуть морщась от легкого дискомфорта под бандажом, и начинает шарить рукой в сумке с вещами.       — Ты куда-то собрался? — спрашивает она с удивлением.       — Прогуляться. Я не планирую сидеть у тебя безвылазно.       — А разве можно?       Сабо наконец находит, достает тонкий серый свитер и поднимает на Коалу глаза.       — А мне кто-то может запретить?       Он уходит, не позавтракав. На голодный желудок по пути выпивает кофе со спайси сиропом, и жизнь становится чуть менее отстойной. Сабо действительно вышел на улицу без какой-либо цели. Хотелось проветрить голову, позволив себе ни о чем не думать.

***

      В рассмотрении дела наметился перерыв. Контактное лицо в SOCA, низкий и полноватый мужчина с залысинами, имени которого Эйс не запомнил, сказал, чтобы они сходили поесть, так как, вероятно, другой возможности не представится до самого вечера. Именно поэтому он сидел недалеко от Трафальгарской площади у Нортумберленд-авеню в самом простом кафе, которое можно было найти в районе Скотланд-Ярда, и без аппетита жевал остывшую картошку фри. Монки Джеймс Драгон присоединился минутой позднее, поставив поднос на стол и сев напротив. В такой непритязательной обстановке в своем строгом и явно дорогом темно-бордовом костюме он выглядел неуместно. В отличие от Эйса, одетого во все черное.       — Больше ты не будешь выбирать место для еды. Там тараканы бегают крупнее моего мизинца.       — Что же вы, надо было ловить. Такая редкость. Городские тараканы в Лондоне обычно не достигают размеров два с половиной дюйма в длину.       Драгон замер с поднесенным ко рту бургером, зыркнув на Эйса.       — А ты, я смотрю многопрофильный специалист, — сказал и откусил треть.       — К сожалению.       — Радовался бы. Ведь кто знает, кем работать придется, когда вся эта канитель закончится. Может, и знания о тараканах пригодятся.       Эйс фыркает, токсично ухмыляясь. Откидывается на спинку стула, а руки складывает на груди.       — Мы оба прекрасно понимаем, что она закончится только одним образом.       — Поэтому ты решил, что есть не надо?       — Я не голоден.       — Тогда за каким чертом мы сидим в этой забегаловке?       — Потому что я не буду сидеть в снобском месте в кругу снобских лиц, от которых меня тошнит.       — А-а-ааа, — тянет Драгон, запивая газировкой, — понятно.       В кафе стоит гам людских голосов, негромкая музыка, писк терминала, звенят о тарелки вилки, ножи и ложки, кто-то смеется, кто-то возмущается. Шаркают по полу стульями, и пахнет фастфудом.       — Поуменьши скепсис. Кристофер сказал, да и я раньше слышал некоторые слухи, что SOCA планируют реорганизовывать. Хотят сделать вместо него более функциональный департамент с расширенным полем деятельности и возможностей. В SOCA давно мало финансируют, дела раскрываются плохо, статистика неутешительна. Я не раз с этим сталкивался в работе. И пока твое дело не вышло на международный уровень, а это может произойти в любой момент, нужно успеть вычистить и закрыть всю информацию по тебе. Что мы и пытаемся сейчас сделать. Уязвимость и ослабленность SOCA сейчас – наш главный козырь, как бы трудно ни было это признавать.       Монки Джеймс в два присеста доедает бургер, вытирает руки салфеткой. Газировки в стакане осталось на дне, он допивает ее, сняв крышку. И все его действия аккуратные, но довольно уверенные.       — Могу я поинтересоваться? — спрашивает Монки Джеймс, отвлекая Эйса от безразличного рассматривания за окном колонны в честь адмирала Нельсона. — Ваш разговор с Сабо. Я так понимаю…       — Я не сказал “да”, — не меняясь в лице, отвечает Эйс, — на то, можно ли поинтересоваться.       — Вначале я подумал, что ты похож на него, — Драгон положил руки одну на другую, перенося вес тела на локти и столешницу. — Однако я ошибся. Иори ни о ком не думал.       Медленно повернув голову, Эйс посмотрел ему прямо в глаза.       — Даже не смей, — предостерегающе низко, забыв о субординации.       — Я не собираюсь тебе рассказывать истории из прошлого, но когда-то мы были хорошо с ним знакомы. Иори и я рука об руку начинали строить дело своей жизни, но совершенно в разных направлениях. У нас с ним была негласная договоренность насчет территории влияния, которую он в конце концов нарушил. Говорю это затем, чтобы ты знал – я в курсе, на что он способен. Я видел. Но был слишком молод и неопытен, чтобы остановить его тогда. Наверняка ты осудишь меня за это, на то у тебя есть право. Вот только не думай, что я ничего не понимаю.       Все это время Эйс, будто зверь, цепкими черными глазами неотрывно смотрел на Драгона. Сжимал челюсть, стискивал кулаки в карманах штанов. И это была боль. Невысказанная, нарывающая, пульсирующая боль, которую он держал в себе и не позволял ей выйти наружу. Он проглатывал ее, он так привык. Как и все остальное, что делал с ним Красный пес. Монки Джеймс знал – у всего свой конец. И у места для любой боли. А когда рванет, тогда обдаст тех, кто совсем не заслуживает таких последствий.       — В общем, хочу что сказать. Ты сильный. Но не бесконечный. Любому нужна помощь, а сильным тем более. Ведь они не способны просить о ней.       Драгон достал портмоне и из него вытянул синюю карточку – визитку. В одно движение, припечатав к поверхности стола, он пододвинул ее в сторону Эйса, затем забрал свое пальто со спинки стула и двинулся к выходу. Напоследок бросил:       — Не задерживайся. Пятнадцать минут осталось.       На визитке белым тиснением было выбито:

“Психологическая поддержка.

Работа с травмами, ПТСР, депрессиями, суицидальными мыслями. Групповые и индивидуальные сеансы.

Психолог и психотерапевт

Адель Сенфри”

      Мирная обстановка кафе разбилась вдребезги. С небывалой яростью Эйс смахнул визитку вместе с подносом из-под еды, и тот с грохотом ударился о кафельный пол. Кафе затихло. Люди испуганно посмотрели в его сторону.

***

      Каждый раз Монки Джеймс поручался за него. Каждый этот раз, беря под свою ответственность, доверял ему, что позволяло Эйсу почти не ощущать себя под следствием и не без усилий коротать похожие одна на другую ночи в невзрачном захолустном отеле. Но не сегодня. Не после двенадцати часов бесконечных бесед и допросов, тошноты и головокружений.       Эйс остановился у кислотно-желтой вывески какого-то бара. Задрал голову, несколько раз прочел название, которое не отложилось в его памяти, и пустым взглядом скользнул вниз по железной двери. Вокруг гудела своеобразная тишина, потому что улочка, куда Эйс забрел, оказалась где-то далеко от шумных проспектов с оживленной проезжей частью. И вот эта пронзительная ночная лондонская тишина безмерно давила на Эйса и делала его собственные мысли еще громче, еще невыносимее. До момента, когда дверь приоткрылась, разрывая в клочья тишину утробным гулом музыкальных басов из глубины бара. Со смехом выпрыгнувшая оттуда парочка едва не впечатались в Эйса. Они взглянули на него мельком, захохотали и шаткой походкой исчезли за пазухой ночного города. Растворился их смех, исчезли шаги. Эйс же бесшумно шагнул вперед и исчез в неоновых недрах бара, в приторно-сладких парах с отвратительным запахом миндаля.       Он давно не пил. Или, может, правильнее сказать “никогда”? Вряд ли бутылочное пиво десять лет назад считается, особенно когда из-за барной стойки галактической люминесценцией полыхают десятки различных витых, высоких, узких и интригующих бутылок, о содержимом которых знает только бармен.       Вокруг вьется фруктовый пар. Музыкальные басы сменяют гипнотические переливы электронного техно. Негромко, но вибрацией по коже и в диафрагме мелодия находит отклик. Исключительно на физическом уровне. В резных нишах стен магически мерцает подсветка в виде тропических растений и длинноногих розовых фламинго. Она словно пульсирует в такт биению сердца, пока вдруг не гаснет, меняя цвет. С туманно-розового на кислотно-оранжевый. Эйс краем глаза замечает движение бармена, что плавным жестом ставит напротив него стопку такого же, как тошнотворная подсветка, оранжевого цвета. От жидкости пахнет горькими апельсиновыми корками. У девушки-бармена на глазах цветные линзы, и кажется, что изнутри нее на Эйса коварно смотрит радуга, переливаясь, подобно мыльному пузырю. Ее худые щеки щедро намазаны люминесцентным глиттером. Лицо девушки – почти как маска шамана из индейских рассказов детства, только на новый лад и совсем не про путь к себе и к истине. Скорее, совсем наоборот.       Она кивает на стопку, улыбается узкими губами.       — “Сомалийский полдень”, — говорит она, — подарок. Чтобы расслабиться, — и скребет по стойке длинными ногтями, отстраняется. Довольна собой, поправляет пестрые сине-розовые волосы с вкраплениями мишуры, как у рождественских елок.       Губы Эйса растягиваются в самоуничижительной улыбке. Он берет стопку, смотрит поверх нее, чувствует, как промерзшее стекло жжет холодом пальцы. Перед тем как влить в себя залпом, он говорит сквозь басы:       — Он не расслабляет. Он убивает.       Шесть. Шесть таких стопок он насчитывает, потерявшись во времени. Все они разные: классические прямые, изогнутые, парочка в виде тропических птиц. В одной из них, к своему внезапному удивлению, Эйс узнает тукана с огромным клювом, спрятанным под крыло. Эйс коварно улыбается стеклянной птице и думает, что та плохо прячется, ведь он ее видит насквозь. Буквально. Она же из стекла.       — Из стекла, — со смехом повторяет он себе под нос, будто ловит стопку-тукана с поличным, а после допивает из нее остатки чего-то кисло-терпкого. От этого немилосердно вяжет язык.       — Эй, — говорит ему девушка-бармен, растекается локтями и грудью по барной стойке, глядит на Эйса с прищуром. — Ты уже совсем хорошенький. Тебе много не надо, да?       Он в ответ мотает головой, брякают кольца в ушах, дополняя звоном густой поток электронной гипнотической музыки.       — Мне вообще ничего не надо.       Но голос его звучит невероятно трезво, и это странно.       — Те, кому ничего не надо, не приходят сюда за моими коктейлями. Ты выпил уже шесть. Обычно большинству хватает этого, чтобы либо вырубиться, либо пойти творить дичь. А вырубаться, я смотрю, ты не планируешь. Как тебя звать?       — Недоразумение, — Эйс отодвигает пустой шот, откидываясь на низкую спинку барного стула, запускает обе руки в растрепанные волосы, взъерошивает стриженый затылок и как-то недовольно морщится. — Странные у тебя напитки. Как будто и не пил вовсе. Такое чувство, будто…       — А, погоди, Недоразумение, — она смекает, щелкает пальцами. — Значит, еще не вдарило как следует.       Эйс склонен думать, что непьющих людей должно выносить сразу, но почему-то…       По голове бьет внезапно. Не в буквальном смысле, однако когда он хочет кивнуть, мир уносится в головокружительную круговерть. Картинка перед глазами смазывается, затягиваясь не то улиткой, не то фракталом. Эйс успевает ухватиться руками за край барной стойки, хотя он и не падал. Правда, его собственное тело о том не знало, обманутое гуляющим в крови алкоголем, который наконец добрался и отправил отдыхать его вестибулярный аппарат.       — … теперь чувствуешь?.. — доносится голос девушки. — … легкость, оторванность, радость…       Голос ее превращается в странный гул, исчезает в музыке. Эйс старается проморгаться, сфокусироваться, но видит под ногами и барным стулом лишь мерцающий графитовый пол.       — Это… ого…       Наконец он смотрит в ее улыбающееся лицо, девушка пальцем тянется к его щекам и щедро мажет им по одной и второй. Смеется. И шепчет. Что-то шепчет. Подозрительно знакомое, судя по движению губ. Звук запаздывает, на щеках жжет от чего-то липкого и густого.       — Что?..       — … светишься… как…       — … как кто? Я?.. кто?.. где?..       — … как маленький фонарик… как светлячок!       Смех звучит громче, смех удлиняется и тянется, тянется. Как бесконечное эхо в лабиринте коридоров. У них шершавые стены, слегка сырые, исписанные флуоресцентными маркерами, плавные углы, глазастые птицы в черных нишах, мягкие и одновременно скользкие полы. Музыка, вибрирующая под кожей, в венах в межреберном пространстве. Пахнет тропическими фруктами, сладостью и мятой так ярко, что Эйс готов поверить в существование телепорта, пока чей-то шепот не касается его уха. Он скребется тихо, вкрадчиво:       — … зовут? как?.. или лучше… светлячок?       Эйс резко распахивает тяжелые веки. Воздух врывается в легкие, сжавшиеся от его отсутствия. Снова довольно громко долбит музыка, перекатывается басами где-то за стенами. Он с жадностью и хрипом шевелит ртом и дышит, дышит, дышит.       — Эй, светлячок?       Кто-то шевелится внизу. Эйс опускает взгляд и видит стоящего перед ним на коленях пацана. Мокрые растрепанные волосы, выкрашенные синим глаза, яркие кожаные шмотки. Пацан смотрит на него снизу вверх с непониманием. Во взгляде пацана – разочарование.       — Слушай, ты, конечно, симпатяжка и все такое, но я люблю, когда прибор работает…       Светлячок.       Ярость вспыхивает мгновенно. Ярость, паника, страх. Ногой он отталкивает пацана и прижимает его к противоположной стене, облицованной розовой плиткой.       — Эй, какого… хрена? — кряхтит тот, морщится от боли. Он пытается отпихнуть ногу Эйса, но та прочно врезалась ему в грудь рифленой подошвой ботинка. — Обдолбался, что ли? Пусти!       У Эйса скрипят зубы. Он шумно дышит, сглатывает противную вязкую слюну, осевшую во рту, и с ненавистью смотрит на незнакомого ему пацана, рука которого еще минуту назад была у него в штанах.       — Какого черта ты только что делал? — опасно рычит Эйс не своим голосом, сильнее вдавливая ботинок в упругие ребра.       — Ай, черт! Больно! Пусти, больной ублюдок! Пусти! — парень извивается и едва уже ни хнычет. Его подводка размазалась от выступивших слез. Он не мог открыть глаза из-за страха, охватившего его. — Ты же сам! Сам подошел ко мне! Черт! Я даже денег не брал! Ты показался мне симпатичным!       Эйс убрал ногу так же резко. Не ожидавший этого парень обмяк, стек по стене и схватился обеими руками за свою тонкую кожаную майку, словно хотел ее снять. Он дергано кашлял в пол, едва не тычась в него носом. В провонявший мочой туалетный пол.       — Проваливай, — хрипит Эйс, и парень, не дожидаясь помощи, выползает из незапертой кабинки, цепляясь за скользкие стены.       — Гондон… — не сдерживается напоследок тот.       Слышны неуверенные шаги, звук наматываемой бумаги, а в конце – скрип петель и громкий дверной хлопок. В туалете остаются только музыка из колонок, звук воды в трубах и специфический неприятный запах, свойственный подобным местам. С отголосками блевотины и мятного манго. Эйс оседает на унитаз, взмокшим лбом утыкаясь в холодный кафель. Только сейчас он понимает, как его трясет. Трясет с головы до ног, а больше всего дрожат руки. Однако у него получается найти в кармане телефон и набрать нужный номер.       Веки щипет, во рту вязко и сухо. Голова горит и вот-вот взорвется. Он пережидает гудки и, когда слышит голос, собирается с силами, чтобы звучать как можно увереннее:       — Можешь забрать меня? Я… боюсь, что натворю херни. Если еще не успел…       — Разберемся. Куда ехать?       Ло, как всегда, краток. Как всегда, по делу. Совсем не изменился. Эйс усмехается этой мысли и чувствует, как затихает внутри ураган. Ему самую малость легче.

***

      Квартира у Ло крохотная, необустроенная. Совсем неживая. Серая. Оно и понятно. Ведь он здесь не навсегда. Просто перебивается очередную неделю, счет которым Эйс, конечно же, потерял. И все снова ради него. Снова. Эйс хочет привычно разозлиться, но не выходит. У него получается только убрать ото лба мешок со льдом и устало скинуть его на журнальный столик, чтобы сильнее и глубже вжаться в кресло. Он жмурится от света торшера, что нависает над ним из-за спины, и отворачивается.       На столешницу опускается стакан, в нем шипит и пузырится вода. Взгляд Ло, застывшего рядом, прожигает Эйса насквозь. Он это чувствует, но покорно берет стакан и выпивает до дна почти безвкусную воду. Безвкусную по сравнению с тем, что он вливал в себя в баре еще с час назад.       — Я много о чем хотел бы спросить тебя, — вдруг говорит Ло в образовавшейся тишине квартиры. — Но я знаю, что ты не отзовешься на большинство вопросов. Ответь хотя бы на один.       Без интереса Эйс на автопилоте спрашивает:       — На какой?       — Почему ты позвонил мне, а не Сабо?       Ло ловит на себе взгляд Эйса. Полный обескураженного непонимания на взмокшем усталом лице с еще не сошедшими синяками под глазами и не пойми откуда взявшимися блестками вместо веснушек на щеках.       — А ты не понимаешь?       — А ты?       — Не отвечай вопросом на вопрос. Ненавижу эту твою долбаную привычку.       Усмешка Ло звучит до абсурдности громко. Он размыкает руки, сложенные на груди, проходится босыми ногами по выцветшему ковру с геометрическим рисунком и останавливается у журнального столика, чтобы сесть на него.       — Я терял тебя дважды. И дважды обретал заново. Знаешь, как сложно принимать, что тот, кого ты потерял, уже не вернется? Что тот, кого ты видишь теперь, – совершенно другой человек?       Эйс смотрит на него не шелохнувшись. Большими черными глазами. И это его внимание Ло интерпретирует по-своему. Слабо кивает головой. С Эйсом всегда было неуютно говорить тет-а-тет, а сейчас особенно. Таким чужим он не ощущался ни разу.       — Понимаешь. Вижу. И знаешь, я не буду тебе рассказывать что-то про все эти годы. Я… — замолкает на полуслове, трет пальцами между нахмуренных черных бровей, а потом срывается в облегченном смешке. В таком обезоруживающем, что заклокотавшее раздражение внутри Эйса мигом усмиряется. — Давай просто посидим. Выпьем кофе, чай, если хочешь, что угодно, кроме дряни, которой ты накачивался в том клубняке. Посидим, посмотрим телек, я врублю какой-нибудь фильм, и мы проведем так ночь напролет, пока сон нас не вырубит. И я могу сделать сладкий попкорн. Если ты его все еще любишь, конечно.       Ло умолкает. Его покрытые татуировками руки ныряют в карманы домашних штанов, а сам он некоторое мгновение смотрит в стену перед собой.       — Да, — неожиданно даже для себя отвечает Эйс, поднимая голову.       Напряжение сдает. Вдруг внутри становится так бархатно тихо. От прежнего хаоса будто не остается и следа. Наверное, именно потому у Эйса сбоит голос, когда он решает повторить:       — Хочу.       — Тогда сходи умойся, а потом, — Ло осторожно треплет рукой его волосы, как всегда делал это раньше, — выбери, что будем смотреть. Ноут там, возле кровати. Я пока займусь остальным.       У Ло седина на висках появилась, замечает Эйс, когда тот уходит в кухню. Возможно, не только на висках, может, ее гораздо больше, Эйс не рассматривал. Что ж, тут они в чем-то похожи. Год назад он и у себя нашел седые волосы за ушами. Тогда Эйс подумал, что он лишь на шаг ближе к смерти. А сейчас… сейчас он оказался в маленькой ванной комнате перед освещенным подсветкой зеркалом, безэмоционально взглянул в отражение и стер мокрой рукой густой глиттер со щек. Снаружи запахло попкорном.       Фильм в итоге выбрал Ло. Потому что, как оказалось, Эйс вообще ничего не знал о вышедших за последние десять лет картинах. Чему удивляться? Вся его жизнь крутилась в совершенно параллельной вселенной. Вселенной, наполненной Акаину Сакадзуки. Вселенной, в которой не было повседневных радостей, отсутствовало счастье и забыто спокойствие. И теперь было так дико и так странно наблюдать себя закутанным в теплый плед, сидящим на кровати с чашкой горячего травяного чая перед монитором ноутбука, где сменяющие друг друга кадры складывались в легкий и ненавязчивый фильм. Ло сказал, что он смотрел его раз пять, но ему по-прежнему интересно. И Эйс замечал его интерес во взгляде, в блуждающей улыбке. Как будто все было как раньше. Как будто Эйс не появился вновь на пороге его жизни вот так спонтанно, с таким багажом прошлого, от которого отвернется любой нормальный человек. Но не Ло.       — Вот сейчас он подойдет, а на машине глубокая царапина. Выражение его лица просто бесценно. Каждый раз получаю удовольствие, — закидывая в себя попкорн, Ло почесывает висок, мельком проверяет телефон на наличие сообщений или звонков, а затем возвращается к просмотру. — Вот, да, вот оно. А он, кретин, думает на пса.       — Сколько Айк прожил? — внезапный вопрос от Эйса застает Ло врасплох.       Он на секунду замирает с рукой возле рта и попкорном в пальцах.       — Еще два года после твоего отплытия.       — Он сам? От старости?       Выдохнув, Ло поджимает губы. Врать Эйсу нет смысла. Он хочет быть с ним предельно честным, поэтому, когда поворачивается к нему, смотрит в глаза и говорит:       — От тоски. Я уверен, собаки знают больше нас. И чувствуют. Я не смог усыпить его. Не только он надеялся.       Эйс молчит. Сглатывает ком, заедает попкорном и еще какое-то время тупо пялится в экран ноутбука. В комнате сумеречно, горит только торшер в дальнем углу, задернуты темные шторы у маленького окна. Пустеющая геометричность пространства не располагает уютом.       — У тебя на заставке твой пес или просто картинка? — зачем-то Эйсу хочется продолжить разговор. Впервые с кем-то за очень долгое время.       — Это мой, да. Роси зовут.       — Сколько ему?       — Три.       — Помнится, ты говорил, что когда Айка не станет, то не заведешь больше никого.       Ло удивлен, что Эйс помнит. Ведь сам он забыл об этом.       — Да, но. Я тут, можно сказать, не при чем. Это Кид. Показал мне на ютубе щенков, а там…       Сам того не планируя, Ло пустился в рассказ, как привязался к одному из щенков, как поставил ему едва ли не летальный диагноз, как экстерном получил ветеринарную практику, диплом и как лично проводил операцию на сердце восьмимесячного щенка. Ло рассказывал и проживал заново все то, что пережил тогда.       — Любишь ты спасать безнадежных, — спустя мгновение незло усмехается Эйс.       Они оба поняли, что он имеет в виду не кого-то абстрактного, а себя.       — Я кардиоторакальный хирург, это моя работа.       — Рад, что ты вернулся к тому, что любишь.       Впервые за вечер Ло наблюдает, как Эйс улыбается. Не вымученно, не фальшиво, а искренне. И, понимая это, он быстро прячет свою улыбку. Ло кажется, что Эйс стыдится своих эмоций.       — Было сложно, — говорит Ло, делая глоток остывшего кофе. — Но рядом оставался человек, который верил в меня.       Вот тут Эйс задумался. Хороший момент расспросить Ло на данную тему, однако он вдруг не уверен, стоит ли. Понравится ли это Ло, захочет ли он отвечать. Но какая-то часть Эйса не привыкла, что его можно игнорировать. В очередной раз сказывалась работа на Сакадзуки. Эйс разрешает себе быть разговорчивым сейчас. Сейчас он чувствует безопасность. Пусть не надолго. Хотя бы так.       — Я не знаю ничего о том, что у вас тогда… Ты же не собирался с ним, разве нет?       В фильме кто-то засмеялся. Они оба, не сговариваясь, мельком посмотрели на монитор, а потом снова забыли о фильме, воспринимая его как располагающий фоновый шум. Ло потер пальцами свою неизменную бородку, поводил глазами, покачал головой.       — Ну. Скажем так. Мы много друг о друге не знали. Многое не рассказывали о себе в самом начале. Отсутствие доверия, страх быть непонятым, внутренние сомнения и личные травмы не способствуют близким отношениям. Не способствуют контакту. Поэтому мы и разошлись в первый раз. Ну а тогда, когда он заявился в больницу… честно, я хотел выставить его прочь и не ворошить прошлое. Я был уверен, что у нас нет с ним ничего общего. Нет и не было, — тяжело вздыхает, откидывает голову на подушку за спиной. — Вот только знаешь, какая огромная разница между тем, что в голове, и тем, что чувствуешь? Рационализм всегда был моей сильной чертой, но тогда он сыграл со мной злую шутку. Потому что рациональным оказался именно Кид, а я пал под властью эмоций.       — Ты и эмоции? — подкалывает его Эйс.       Оба прыскают со смеху, а Ло чуть не обливается кофе.       — Представь себе. Люди меняются. Думаю, ты и сам это должен понимать.       Эйс вздохнул.       — Лучше б не понимал, — запихивает в рот побольше попкорна, медленно хрустит им, пережевывая. Потом вдруг спрашивает. — Ты счастлив?       — Относительное понятие. Возможно, теперь…       — Нет, я про тебя и Кида.       — Он долбоеб, но я его люблю.       Повернувшись, Ло замечает, что Эйс смотрит на него во все глаза. Точно фраза, услышанная им, какая-то невероятная.       — Почему ты так на меня смотришь?       Эйс спохватывается, отстраняется.       — Извини.       — За что?       Ло чувствует, что делает очередной шаг на чужую часть игрового поля, где каждый последующий может стать последним. Разорвет без возможности для реабилитации.       — Просто, — и замолкает.       Ло дает ему и его выбору, его чувствам пространство. Оба негласно возвращаются к просмотру фильма, суть которого Эйс так и не уловил, а Ло на любой минуте мог сказать, о чем речь. Поэтому возникшее молчание стало своего рода паузой с необозначенным сроком действия.       — Когда я тебе позвонил, я был в туалете. Чуть не удавил ногой какого-то пацана за то, что он мне едва не отсосал. Не помню, как я попал туда, как там оказался он. Но когда я осознал, что он собрался сделать, я думал, что прибью его там на месте. Задушу подошвой ботинка. Я почти это сделал. Потом внезапно отхлынуло. И я отпустил его.       Ло думает несколько минут и понимает, что не знает, как должен ответить. Он так и говорит:       — Не знаю, что ты хочешь услышать от меня.       Но он может предположить, что Эйсу и не нужно отвечать. Эйсу нужно, чтобы его слушали.       — Ничего. Ничего, чего бы я сам не знал. Я… просто знаешь, я чувствую внутри себя либо пустоту, либо злость. Ярость. Либо и то, и другое вместе. Я… я не могу… не получается чувствовать что-либо еще.       — А сейчас?       — Не знаю. Не понимаю. Похоже на пустоту, но какую-то другую. Не безразличную, спокойную.       — Ты хотел бы сделать сейчас что-либо?       — Нет. Фильм, попкорн – вполне достаточно. Спасибо за это. Я знал, что ты поймешь меня.       — Мне не понять тебя, Эйс. Никогда. Но я могу слушать, я могу сделать тебе немного обычной жизни, чтобы ты передохнул. Даже могу дать совет, но только если ты сам его попросишь. Я не буду говорить, что и как тебе теперь делать, где ты прав, а где нет. Я могу быть тем местом, куда ты можешь прийти отдохнуть и не думать.       — Ты надолго здесь? — задает Эйс тот самый вопрос, которого он отчего-то очень боялся, переводя тему.       — Ну, — глубокий вздох, — я тут уже две недели, плюсуем еще африканскую почти недельку… Мне, разумеется, дали бессрочный отпуск в больнице, вот только и Кид не работает сейчас. За домом смотрит Бонни, но как бы это… Денег не бесконечный запас, да и лимит доверия тоже.       — Бонни? Как она? — Эйс даже не знает, почему так оживляется, заслышав знакомое имя.       — О, ну. Если не жалуется на свою дочь, то в целом сносно.       — Дочь? Не думал, что она…       — Замужем, да. Живут недалеко от нас.       — Ясно. Рад за нее. Так на сколько ты еще планируешь тут быть?       — Пока не закончится твое дело. Драгон сказал, что должен уложиться до конца декабря.       — А потом?       Наконец Ло останавливает фильм и поворачивается к Эйсу, смотрит долго, изучает каждое изменение в его лице, взгляде, находит морщинки, которых не было когда-то. Которых у него самого уже выше крыши.       — А потом я спрошу тебя, хочешь ли ты вернуться домой? Или остаться здесь? С Сабо?       Сначала Эйс смотрит молча, ровно, а затем его верхняя губа недовольно дергается.       — Я не спрашиваю тебя сейчас, заметь. Время еще есть. Приму любой твой ответ. Во всяком случае, там тебе будут рады.       Эйс мнет губы, как будто хочет что-то сказать, но не может. Словно червь сомнений грызет его там, в глубине вороха мыслей и чувств. И вдруг он резким движением распахивает плед, снимает его с головы и падает спиной на подушку, закрывая глаза.       — Ты, наверное, хочешь спросить меня про Сабо? — устало выдает он.       — Нет. Только если ты сам хочешь поговорить о нем.       А вот и болевая точка, думает Ло. Смотрит на часы – второй час ночи.       — Не знаю. В Могадишо я думал, что рехнусь. Я буквально дышать не мог, когда чертов Сакадзуки на моих глазах делал с ним все эти вещи. Я… я думал, что сам умер, когда не нашел у него пульс. Но потом… в больнице. Я не хотел приходить. Правда. Потому что из-за меня. Хотя я не просил, понимаешь? Я не просил этого придурка делать что-то подобное! Сказал ему валить обратно в этот сраный Лондон, а он еще в это впутал вас. И я, черт… я так зол на него! Я его буквально ненавижу за это все! За его чертов эгоизм, за то, что ему на самом деле насрать на меня, на мое мнение! Он вдолбил что-то в свою голову, что он какой-то, нахрен, герой! И теперь хочет от меня не пойми чего! Я ничего ему не должен! Ничего. А он… живет какой-то идиотской иллюзией, мечтой, что все будет так, как он там придумал себе. Но так не будет, Ло! Он не видит, что я другой, что и он тоже нафиг не тот…       Ло молчит, пораженный услышанным, и не шевелится. Нарыв лопнул так внезапно, так резко, что даже не было времени подготовиться. А в импровизации Ло не силен.       — Я не знаю, как с ним разговаривать. Не знаю, надо ли вообще и хочу ли я. Больше всего мне сейчас хочется исчезнуть. Как исчез Сакадзуки. Потому что я… я не знаю, кто я теперь такой. Представляешь? Ни хрена не знаю. Мне тошно от самого себя. Видеть себя, думать. Я, наверное, двинулся. Даже этот Драгон сунул мне визитку с психологической помощью. Понимаешь? Кстати, он реально отец Сабо?       — Что? — переспрашивает Ло, выбитый из колеи таким странным вопросом про Сабо. — Он его начальник, насколько я знаю. Но то, что Аутлук не был его биологическим отцом, я в курсе. Почему ты мне задал этот вопрос?       — Драгон сам мне сказал. Не вижу в этом ничего странного. Они даже в чем-то похожи.       — Сабо ничего мне не говорил.       Эйс фыркает.       — Я хотел сказать, что… Когда-то я считал, что, закончив все это дерьмо, я наконец начну жизнь. Буду делать что захочу и как захочу. Жить в свое удовольствие и радоваться каждому гребаному дню…. А столкнувшись с реальностью, получив эту свободу, о которой боялся мечтать, я осознал, что не знаю… не знаю, что с ней делать. Что дальше?       Говорить, что тюрьма для него – единственный логичный исход, Эйс не стал. Вовремя остановился. Ло многое может понять, но такое вряд ли. И слова осыпались с языка Эйса опустошенным молчанием. Не то чтобы он много думал о подобном, оно как-то само слишком правильно легло в русло происходящих событий. Эйс тогда решил, что сопротивляться нет смысла, ведь уголовное наказание – естественная цена за все его деяния. Кому какое дело до мотивов их совершения, всем плевать. И это нормально.       Крышка ноутбука захлопнулась под натиском ладони Ло, стоило титрам забегать на черном фоне. Эйс отметил, что буквы на его пальцах потускнели, но еще довольно различимы, и кажется довольно забавным читать по слогам слово “смерть”. Особенно теперь.       — Похожим образом я чувствовал себя, покидая пост в реабилитационном центре. Отчасти. Естественно, не сравнится и близко с тем, как это у тебя, но… Я уходил в никуда. Ты исчез, а мой ПТСР был в самом разгаре. Два года было просто невыносимо. Потом умер Айк, и меня снова крыло. Еще год. Потом появился Роси, и… и стало как-то немного легче.       — Что тебе помогало не рехнуться? Не сорваться?       Вдруг Ло растягивает губы в улыбке, думает, видно, о чем-то своем, гладит крышку ноутбука.       — Да долбонавт этот помог. Без него… черт знает, был бы ли я вообще жив.       — Ты о…       — Эйс, я попрошу тебя об одной вещи. Короткой, но очень важной. Хорошо?       — Допустим.       — Не обесценивай тех, кому ты важен. И дай время. Себе. Всем.       — Если ты про…       — Остановись. Просто пообещай помнить о моей просьбе.       — Окей. Говоришь, будто умираешь.       — Да нет, анализы крови были хорошими. Гемоглобин слегка шалит, но это ерунда.       Встав с кровати, Ло убирает ноутбук на тумбу, сверяется со временем и оборачивается на Эйса.       — Третий час. Постелю тебе на диване.       — Что, старость сказывается? — не сдержавшись.       — Завтра в клинику. Читать лекцию интернам.       — Шутишь?       — Нет. Договорился. Согласились. Надо же чем-то себя занять.       Больше Эйс ничего не спрашивает. Они молча ложатся спать. Ло на кровати, Эйс – на разложенном и скрипучем диване. На удивление он засыпает моментально, так же как проносится ночь. Просыпается Эйс в звонкой тишине. Рябит тонкий тюль от невесомого сквозняка из форточки, и пляшут солнечные зайчики на складках одеяла незаправленной кровати Ло. От этой пронизывающе одинокой атмосферы Эйс быстро избавляется виниловой пластинкой Nirvana, найденной в комоде под проигрывателем.       Привычка просыпаться рано никуда не делась. Однако она была ничем по сравнению с тем, как рано всегда уходил Ло. Шесть утра, а его уже и след простыл. На кухонном столе Эйс находит ключи, короткую записку о времени возвращения Ло и о завтраке в холодильнике.       И в холодильнике действительно обнаруживается завтрак. Банка сгущенки, хлеб, пачка яиц и две бутылки апельсинового сока.       Эйс не привередлив в еде, он питался порой и более скудно, только вид такого набора продуктов все равно смотрелся удручающе.       — Из вас двоих явно готовишь не ты, — резюмирует Эйс, хватает хлеб, яйца и сок.       Пока жарится яичница, он вспоминает о таблетках, несется в прихожую проверить карманы куртки и расслабленно выдыхает, найдя желтый пузырек. Радоваться, правда, долго не приходится. Таблеток осталось всего на неделю. Пару мгновений Эйс смотрит на них. Затем трясет, глотает одну и обещает подумать об этом позже.       Он завтракает так, словно за ним кто-то гонится. Спешно, плохо пережевывая пищу. Не потому что опаздывает на очередной день в министерстве с Монки Джеймсом Драгоном, а потому что так привык, из-за чего часто давится.       До встречи оставалось два часа, когда на его телефон пришло сообщение. Не на тот легальный, который ему выделили для связи с Ло, Драгоном и Сабо, а на другой. Тот, который был для Акаину. Эйс не сразу решается посмотреть. На периферии сознания мелькает дурацкая шальная мысль о живом Сакадзуки, но мигом гаснет. Он же сам все видел. Может, реклама?       С этой спасительной мыслью он берет телефон. В уведомлениях светится значок сообщения с незнакомого номера. Эйс открывает его и быстро пробегает глазами.       “На набережной у “Ока” через полчаса. Знаю, успеешь. Ты шустрый пацан. Один приходи. У меня есть кое-что для тебя.

Г.К-М.”

      Эти инициалы Эйс знал. Он еще несколько раз перечитал сообщение, а после с подозрением глянул на проигрыватель и пластинку, с тихим потрескиванием накручивающую пустоту. Последняя песня все звучала и звучала в голове выученными еще в детстве строками:

“Everyone is gay

What else could I write

I don't have the right

What else should I be

All apologies.”

      Через тридцать три минуты Эйс огибает ограду у колеса обозрения. Лавирует поперек потока редких прохожих, поправляет шарф, натягивая его до носа, и ищет глазами знакомую фигуру. Проклятый мерзотный Лондон.       Фигура стоит у парапета набережной. За парочкой скамеек под облетевшим платаном. Все в той же идиотской шляпе. С теми же идиотскими усами.       “Какого черта тебе нужно от меня, старый маразматик?” — раздраженно думает Эйс и подходит к тому, кто его ожидает.       — С чего ты решил, что я приду? — без приветствия с ходу бросает Эйс, соблюдая безопасную дистанцию в несколько футов.       Гордон Кросби-Марлоу глухо смеется в усы и даже не смотрит на Эйса. Его глаза блуждают по мутному руслу Темзы, пока не задерживаются на башнях Вестминстерского дворца.       — Но ты ж пришел. Не так ли?       — Завали и говори, что хотел.       — Уже успел забыть, какой ты сученыш и как поган твой язык, — Кросби-Марлоу кивает головой и смотрит на Эйса без злобы. В его глазах – скорее насмешка и некая сытая удовлетворенность.       Эйс не понимает причину, начинает инстинктивно оглядываться по сторонам.       — Да нет тут никого. Параноик ты чертов. Одни мы. Я не за тем сюда тебя позвал.       Он ставит на парапет черный пластмассовый кейс, отщелкивает замки, а открыв, достает несколько перетянутых резинками папок. Всего пять. Эйс быстро посчитал.       — Что это? — передергивая плечами от пронизывающего ветра, Эйс подбирается на два шага ближе.       — То, что спасет твою тощую задницу.       — В смысле?       — В прямом, Портгас, — чуть более раздраженно. — Я в курсе смерти господина Сакадзуки. Поражаюсь, насколько же ты ебаный счастливчик.       — Пошел ты.       — Один вопрос только. Почувствовал ли ты радость, когда убил его?       У Кросби-Марлоу непривычно спокойный голос. И Эйс не вспомнит ни одного дня, когда бы он таким был. Смотрит глаза в глаза, ждет его ответа. Действительно, впервые ждет ответа от Эйса, не перебивая, без поучений и сарказма. Без насмешек.       — К моему великому сожалению, не я насадил его на ржавый штырь. Хотя очень этого хотел.       Он не знал, о чем подумал Кросби-Марлоу, услышав ответ. Возможно, о том, что Эйс – ссыкло, или о том, что он лжет. Быть может, Кросби-Марлоу на секунду представил лицо умирающего босса, главу самой огромной наркокартели во всем мире. А возможно, он подумал, что тот заслужил свою смерть. В любом случае, Эйс никогда об этом не узнает.       — Знаешь, я просто не представляю, почему тебе в жизни так везет.       — Я бы тебе сейчас врезал за твои слова, но руки мерзнут.       — Ну да, ну да. Сделать себе имя за чужой счет, заработать денег столько, что можно без скромности прожить пару жизней, объездить полмира, бесплатно научиться нескольким техникам боя, каждые три месяца проходить полный медицинский осмотр и всегда получать лучшее лекарство от болезни, лечения которой нет. И заметь, без побочных эффектов. И конечно же, в итоге победить своего самого страшного мучителя и врага, спасти друзей, а вишенка на торте – наследник семьи Кауэллов. Подумаешь, что уже и не такая громкая фамилия, тем не менее. Подумай, Портгас. Это ли не везение? И знаешь, оно не дается без трудностей. Самое смешное, что даже сейчас на этом оно не кончается.       Катастрофических усилий стоило Эйсу не наброситься на Кросби-Марлоу и не отправить его в воды Темзы. Лишь пара вздохов, крепко сжатые зубы, а еще одна незначительная просьба Ло заказать на вечер пару пицц… Господи, пицца. Как давно Эйс ее не ел! И главное, ничто ему ведь не мешало.       Стопку папок Кросби-Марлоу протягивает Эйсу. Вот так просто. Стоит, тянет в его сторону свои объемные руки в рукавах коричневого пальто.       — Что в них?       Видя, что Эйс не торопится брать свое спасение, он кладет папки на холодный камень парапета, сверху прижимая ладонью.       — Вероятно, то, чего ты не заслуживаешь. Но то, что я могу и хочу позволить себе самому. Как ни странно, у тебя еще впереди долгая жизнь, и в ней ты еще успеешь наделать херни. В моем же случае… — усмехается, на Эйса не смотрит, — для этого уже слишком поздно. Не поздно только исполнить одну маленькую прихоть, которая мне не удалась раньше. Забирай эти документы, Портгас, и неси Джеймсу Драгону и всем тем, кто просиживает свои зарплаты в SOCA. Неси и спасай свою никчемную жизнь, пока она дает тебе такой шанс.       Гордон Кросби-Марлоу убирает руку в карман, а другой подхватывает опустевший кейс. Они цепляются взглядами, и, вероятно, впервые Эйс рассматривает лицо этого мужчины так долго и пристально, чтобы заметить довольно явный белый шрам у него под бровью. Длинный. И тот замечает его внимание, касается шрама коротким толстым пальцем.       — Единственный раз, когда мы разговаривали с твоей матерью. Это она оставила своим ногтем, не приняв мою помощь. Никакого подтекста, мне просто было ее жаль. Тебя мне не жаль. Я наконец делаю что-то ради себя самого. Напоследок, — он натягивает шляпу на лоб. — Прощай, Портгас Ди Эйс. Надеюсь, эти десять лет чему-то да научили тебя.       Кросби-Марлоу уходит вдоль по набережной, теряясь среди монохромно серых людей, а Эйс стоит истуканом, смотрит поверх сложенных одна на другую папок, верхнюю из которых треплет ветер. Пахнет сыростью от воды, гнилыми листьями и остатками одеколона гребаного Кросби-Марлоу. Эйс чувствует во всем теле стылый холод, пока на том берегу Темзы звучит девятикратный бой Вестминстерских курантов. Ненавидеть все, что связано с Сакадзуки, для Эйса слишком естественно. И именно это он и делает, когда зачем-то берет папки и несет их Драгону. Когда безмолвно наблюдает за тем, каким образом переворачивается с ног на голову история его последних десяти лет, вся его жизнь. Как спустя долгую неделю в скромной геометричной квартире Ло, где Эйс остался, сам того не заметив, он зачем-то смотрит утренние новости на BBC One. Смотрит на широкий экран телевизора, где с напускной важностью незнакомые ему люди вещают в микрофоны, как спустя более двадцати лет смогли раскрыть и обезвредить верхушку одной из огромнейших трансконтинентальных сетей наркотрафика. Они не говорят о Красном Псе, эти слова под запретом для телевидения. Они не говорят ни слова о Портгасе Ди Эйсе, потому что его не было во всей этой истории. А вот главный фигурант этого громкого дела Гордон Кросби-Марлоу предстанет перед судом для открытого слушания, назначенного через три недели.       Эйс опускает вилку. Омлет остыл. Сыр подсох. Да и кофе теперь тоже холодный, успел подернуться пленкой. Ло снова на лекции. Эйс один, и он не голоден. С этого дня Эйс официально свободен. И он никто.       У Эйса внутри – глухая беспросветная пустота.