Бродяжники

      Я открываю глаза. Опять сон, опять чужое сознание. Девочка сидит на остановке автобуса в незнакомом заснеженном городе и плачет навзрыд. Её остаточные мысли проникают в меня, но как-то обрывочно. «Мне больно» «Я тоже хочу с ними» «Почему я не они» «Я так была рада их видеть» «Мне одиноко и холодно»       Мне кажется, речь не про погоду. Я сижу в её тёмно-сером сознании в пижаме и осматриваюсь. Вижу её глазами хлопья снега, похожие на огромных мух, яркую вывеску аптеки по другую сторону дороги и спешащих по своим делам людей, заметённых пургой. Девочка сидит совсем одна. От её горько-терпкой боли у меня начинает болеть голова. Мы сидим ещё около получаса, безучасно наблюдая за снегом и огоньками. На переферии я замечаю движение. Удобно, когда во сне ты всё видишь и очки не нужны. К девочке подходит пожилая женщина. Она чем-то обеспокоена. Жестами показывает на телефон и явно хочет что-то спросить, но рта не раскрывает. Протягивает ей бумажку с адресом, и мычит что-то. Мы понимаем: «Глухонемая».       Девочка подскакивает, надевает на худенькие плечи огромный рюкзак и склоняется над бумажкой. Утирает слёзы и вбивает в навигатор адрес. А потом вдруг робеет. Я смотрю на проложенный маршрут и беру дело в свои руки. Мягко отстраняю её разрозненные мысли и улыбаюсь женщине. Печатаю в заметках, что доведу её до остановки и покажу дорогу. Она соглашается и бредёт за мной по сугробам, сухими пальцами обхватывая крепче ручку чемодана. Я предлагаю помощь. Перетаскиваю чемодан — нет, это настоящий чемоданище, — через тротуары и выступы, оборачиваюсь попеременно в несколько минут, чтобы дать ей понять, что я не собираюсь её бросать. Мы идём ровно 150 ударов девочкиного сердца. На сто пятьдесят первом я вижу нужный женщине автобус. Старый и грязный, но пустой. Повезло. Объясняю ей, сколько остановок проехать и на какой выйти, печатая всю информацию в заметках уже на её телефоне, чтобы она не заблудилась. Смотрю ещё раз на маршрут: идти до цветочного склада далековато. Прошу её телефон снова и переписываю названия ничего мне не говорящих улиц и заведений, чтобы она успешно дошла. Женщина сжимает мои руки и раскрывает рот. Звуки её голоса очень тихие и я едва разбираю в шуме вьюги надтреснутое «Спасибо». Помогаю занести в салон чемодан, улыбаюсь на прощание, машу рукой вслед удаляющемуся автобусу и снова отдаю девочке с тяжёлым рюкзаком её мысли. Она вся дрожит и очень устала, но больше не плачет. Поправляет сползающую лямку и уходит в сторону красной вывески метро.       А меня снова уносит ветер куда-то дальше. Начинается новый сон.       Я сижу по-турецки в сизом тумане, а маленький человечек бьётся в истерике. «Опять слёзы», — отстранённо думаю я, перебирая завивающиеся космы тумана.       Мальчик горюет в своей комнате, прижимая к груди белого мохнатого искусственным мехом тигрёнка.       — Не ожидал здесь кого-то встретить. А вы кто? — раздаётся откуда-то сверху незнакомый голос. Я поднимаю голову. Мужчина стоит передо мной и в его странно-бордовых глазах удивление вперемешку с радостью. Он высокий, в чёрном костюме, замотанный в кричаще-красный шарф.       — Я в своём сне, — отвечаю я. Откровенно говоря, я в ступоре. Никогда раньше мне не приходилось сталкиваться с такими же «бродяжниками», как я их называю.       Бродяжники видят не простые сны, но проникают в сознание других людей. Люди воспринимают их как второе «я» или даже не замечают. Я так бродяжничаю уже с десяток лет, но других мои глаза не видели, поэтому я цепляюсь за каждую деталь в этом человеке.       У него чернильно-чёрные волосы, но он уже не молод. Белой паутиной в пряди въелась седина. Он осматривает меня с той же скрупулёзностью.       — Отнюдь, — наконец заговаривает он. — Это мой сон. Я улыбаюсь:       — Значит, вы попали в мой сон, либо же я нахожусь в вашем.       — Полагаю, так и есть. Но мне сейчас лень размышлять. Я слишком поражён, — он задумчиво проводит рукой в белой перчатке по волосам, ероша их. Пряди падают на лицо, они длинные, и незнамец собирает их в низкий хвост, чтобы не мешали.       — Тоже никогда раньше не сталкивались с другими? — понимаю я.       — Точно, — он улыбается мне и хочет ещё что-то сказать, но громкий всхлип мальчика, в чьём сознании мы ведём непринуждённую беседу, его прерывает. Мужчина замолкает и потерянно поправляет бордовый галстук.       — Вы давно здесь?       — Довольно-таки. Я видел ссору родителей и то, как Рё делал уроки.       — О, так мы в Японии.       — В Óсаке, если быть точным. Вы бывали в Японии?       — Нет, но знаю много о ней. Для университета мы с одногруппниками писали статьи о межкультурной коммуникации, и мне в порядке очереди выпала Япония.       — О, так вы — студент? А я врач. — Мужчина неловко садится в туман, и протягивает руку. — Я Освальд.       Мы знакомимся. Оказывается, Освальд был военным переводчиком и врачом в период русско-японской войны. Он единственный из всего отряда знал русский, поэтому ему приходилось совмещать работу в полевом госпитале, тяжелейшие операции и дипломатические выезды.       — А я — будущий лингвист.       — Как здорово! — Освальд — странное имя для японца, но я всё понимаю: мало кому доверяешь во сне, да и сбросить оковы настоящей личности он может только здесь, — говорит много, интересуется новой эпохой и распрашивает меня о книгах. Он любит читать, но в госпитале совсем нет времени.       Рё успокаивается, садится на кровати и тянется под подушку. Достаёт томик манги и, утирая ручкой слёзы, погружается в мир ниндзя.       Мы с Освальдом говорим ещё долго: Рё засыпает на 189-й странице, а мы всё болтаем. О кинематографе, литературе и даже о медицине, в которой я совсем не смыслю. Пространство заполняет больше тумана, и Освальда я почти не вижу, только слышу его голос.       — Как жаль, — он и вправду огорчён. — Мы так мало смогли поговорить. Я скучал по такой тишине и умиротворению.       — Пора уходить, — соглашаюсь я. — Может, ещё встретимся.       Мы поднимаемся на ноги и наша разница в росте очень заметна: он на целую голову выше меня. Необычно для японца.       — Я был бы очень рад! — Его образ истончается, но он протягивает руки для объятий. Мы обнимаемся и я слышу его последние слова:       — Мне было очень интересно с вами. Надеюсь, мы ещё встретимся.       И я просыпаюсь. Проходят месяцы. Я уже на втором курсе. Всё также брожу в чужих сознаниях, но больше никого не встречаю. Иногда помогаю, но чаще просто сижу рядом, успокаивая, хохоча над забавными воспоминаниями людей из разных стран, смотрю на мир их глазами, впитывая в себя запахи и звуки разных культур, эпох и городов.       Однажды, когда я сижу в сознании монаха из Йемена, я вдруг ощущаю нечто знакомое. Чьё-то присутствие. Отвожу взгляд от гор и вижу его.       Освальд похудел и осунулся. В руке он сжимает трость и идёт ко мне, прихрамывая. Он улыбается искренне и я возвращаю ему радость от нашей новой встречи. Руки у него перебинтованы и пахнут медикаментами, под скулой тонкий шрам, а седины прибавилось. Он обнимает меня одной рукой и я слышу тихое:       — Я скучал.