Глава 30. О, дьявол, что ты наделал?
1 июня 2026 г., 19:01
Альтан всегда говорил — ни хрена он не боец, не герой и уж тем более не лидер. Всё, что он умел, так это в нужный момент прикрикнуть особым тоном, чтобы зашевелился кто-нибудь другой. Иногда удавалось сбивать со следа ноктисов, оказывавшихся слишком близко к местам его проживания, или помогать другим демонам, обращавшимся к нему за помощью. Ещё реже — людям. Нико, самый настоящий засранец, заставил его поверить, что с людьми можно вести дела чуть чаще. Данталион же доказал, что придурки всё ещё встречаются. Сионий — что коалиция своё слово держит.
Не то чтобы от этого был хоть какой-то толк теперь, когда на них напал Охотник с разноцветными глазами.
Поначалу всё шло более-менее гладко, насколько это вообще возможно. Маги и рыцари коалиции пусть и поглядывали на них с недоверием и презрением, не нападали и даже помогали, если это было нужно. Если кого-то из них и зацепляло магией или оружием коалиции, печать, созданная сальваторами, защищала. Разбираться, и впрямь ли это было случайностью или кто-то вопреки приказам самих сальваторов всё же пытался убить демонов mer daran, Альтан на месте не стал. Ни времени, ни сил, ни толку — важнее было остановить демонов Ситри.
Появление Дикой Охоты ухудшило положение, но не настолько критично, как боялся Альтан. Все драу, перепуганные, попрятались, так что он не сразу выяснил, что им удалось заметить: Охота вклинивалась во все сражения, какие замечала, и пыталась подчинить себе уже мёртвых сигридцев и землян. Удачно или нет, Альтан тоже не знал. Ходячих мертвецов он вроде не замечал, но кто знает, не использует ли Охота хаос, чтобы исказить трупы до неузнаваемых чудовищ. С ними-то ещё можно было справиться, тем более что mer daran страдали от хаоса противников всё же меньше, чем сигридцы и земляне.
Ворвавшийся в самое сердце боя, развернувшегося где-то на западе города, Охотник изменил и это.
Его появления Альтан не заметил, зато сразу стало ясно, что он здесь. На долю секунды застыли даже твари, только что остервенело нападавшие на них. Мгновением позже, когда они, казалось бы, уже дёрнулись, готовы бежать прочь, Охотник заставил их продолжить сражение — яростнее, стремительнее и безжалостнее, чем до этого.
Альтан, голыми руками отбивавшийся от обезумевшего ноктиса, едва-едва успел подставить предплечье, чтобы тот не прокусил ему шею. Что бы Охотник ни сделал, это дало тварям больше сил и будто открыло им второе дыхание. Те, кто ещё мог поднимать оружие или успевал восстанавливать барьеры, падали один за другим.
Охотник кружил вокруг них, легко перешагивая трупы и уклоняясь от чужих ударов, и двигал ладонями, словно тянул за нити, которым были вынуждены подчиняться ноктисы. Сам он смеялся как безумец, стеклянными глазами за мгновение до смерти вцеплялся в фигуру то одного из сражающихся, то другого, и широко улыбался, демонстрируя окрашенные алой кровью зубы.
Альтана, лишь чудом сбросившего с себя ноктиса, которому он проломил голову, бросило в дрожь.
Легко было узнать Катона Беспощадного, возглавляющего Дикую Охоту, и тяжело было увидеть, как он без какой-либо логики заставлял тварей бросаться на каждого, на кого падал его взгляд. После вторжения в зал Истины, о котором Альтан узнал от сальваторов, он перерыл все записи, которыми владел, но о Дикой Охоте нашёл лишь несколько строк: яростная, неудержимая и непредсказуемая сила, сгинувшая раньше, чем элементали впустили в свой мир беженцев из других миров. Никакой пощады от Охоты ждать не стоило, но Альтан не думал, что у её Вождя не окажется и разума.
Едва только ряды сигридцев и демонов mer daran поредели, как он принялся стравливать тварей друг с другом, будто и не замечал тех, кто ещё был жив. Они, впрочем, нападать не спешили: замерли в ужасе, как и Альтан, тяжело привалившийся к стене какого-то полуразрушенного здания, и смотрели за тем, как быстро и неуловимо двигался Катон, как шагами ломал у трупов головы, грудные клетки и конечности, как лёгкими движениями пальцев, к которым и впрямь будто бы прикрепили невидимые нити, заставлял тёмных созданий нападать друг на друга.
Альтан едва-едва успел перевести дыхание, когда ему показалось, что взгляд Катона остановился на одном из выживших. Сколько здесь было членов коалиции и демонов mer daran, Альтан не знал. Трупов в любом случае стало больше, они, почти все разорванные и лишь немногие — целые, усеяли дорогу, своеобразно очертив вокруг Катона пустое пространство. Ноктисы тоже не обращали ни на кого внимания, лишь драли друг друга и отчаянно скулили, как казалось Альтану, в точно таком же страхе перед Катоном.
Он наслаждался происходящим безумством, и с каждой мучительной секундой, в которую один из ноктисов падал мёртвым, Катон всё чаще останавливал взгляд на одном из выживших. Шаг — на рыцаре, застывшим с поднятым мечом. Ещё один шаг — на эльфе, чьи тёмно-серые доспехи из-за крови тварей стали совсем чёрными. Ещё несколько шагов вместе с резкими движениями рук — обессилевшая фея, демон, чьи крылья были изуродованы дырами, великан и человек, держащиеся друг за друга, чтобы не рухнуть.
Никто не мог выгадать момент, чтобы избежать внимания Охотника, открыть портал и сбежать. Никто не мог пошевелиться: стоило его разноцветным глазам впиться хоть в одного, как тот застывал и, казалось, переставал дышать.
Внешне Катон напоминал человека, но всё в нём было неправильным. Резкие движения, за которыми не успевали взгляды, абсолютно бесшумные шаги, взмахи рук, огонь в глазах. Часть тканей, что держалась у него на руках или бёдрах, украшенная символами, которых Альтан никогда не видел, порвались, зато металл и кожа, составляющие большую часть его доспехов, были целы.
Никаких иных ран, кроме ожогов и царапин на шее, Альтан не заметил.
На бледной коже отчётливо выделялись тёмно-красная, местами почти багровая неровная полоса. Где-то проступали более чёткие отметины, слегка вытянутые, опалившие плоть практически до черноты. По краям ожогов кожа стала едва ли не бледной и покрылась мелкими трещинами, где-то — тонкими, болезненными на вид волдырями. Поверх всех этих уродливых следов тянулись глубокие царапины, словно кто-то остервенело царапал Охотнику шею, оставив полосы уже засохшей крови.
Альтан легко бы поверил, что кровь, из-за которой слиплись несколько прядей в его растрёпанных светлых волосах, принадлежала кому-то другому. Лёгкие следы боя, царапины от клинков, что остались на его броне, — максимум, что говорило о том, что он вообще с кем-то сражался.
Но то, что было на шее…
Разве Вождя Дикой Охоты вообще можно ранить настолько глубоко, что этот след не исчезнет сразу же?
Настолько глубоко, что боль оказалась достаточно сильной для него, чтобы встряхнуть его разум?
Альтан это понял.
Он, как самый настоящий трус, старался особо не думать о том, что Дикая Охота реальна и к тому же последовала за сигридцами, когда те бежали из Диких Земель. Всё это будто касалось только их, но никак не демонов mer daran, занятых своими проблемами.
Вот только для Охотника они все были одинаковыми.
Ноктисы, которые подчинялись Ситри, его союзнице, демоны mer daran, сигридцы и люди с кровью первых — ему было плевать, к кому протягивать руки. Пальцы, окрашенные тёмно-красной и чёрной кровью, на долю секунды замирали, указывая на одного из живых, и захваченные им твари бросались на цель. Растерзанные друг другом, не способные сопротивляться, они кидались на жертву, прогрызали шеи и руки, пачкая морды в крови. Оружие с лязгом падало, последние искры магии ещё вспыхивали, срываясь с кончиков дрожащих пальцев, тогда как глаза уже гасли. Катон поворачивался к следующему, молча приказывая ноктисам напасть, и те нападали.
Они рвали фей, едва держащихся на ногах от истощения, задавливали великанов и эльфов, когтями и зубами терзали крылья демонов, от оцепенения даже забывших, что они могли попытаться взлететь.
Жертвы показались бы случайными, если бы при этом Катон не заставлял часть тварей драться друг с другом вокруг него.
Альтан решил, что уже умер, точно так же растерзанный, потому что увидел в этом последовательность. Систему — не строгую, но имеющую закономерность, в результате которой Катон точно выбирал моменты, когда должна была пролиться кровь сигридцев, землян и демонов mer daran, а когда — самих ноктисов.
Пусть Катон вёл себя как безумец, в его действиях был смысл, неясный никому другому. Он что-то делал, — что-то важное, опасное, такое же сумасшедшее, как он сам, — иначе бы просто приказал демонам, теням или другим Охотникам убить их всех.
Большего понять Альтан не успел.
Он рухнул на спину, застигнутый врасплох ноктисом, вцепившимся ему в ногу. Другой, встав ему на грудь передними лапами, выбил из лёгких весь воздух. На рассечённое когтями лицо закапала чёрная пена, разъедавшая кожу. Альтан, как ни старался, не мог открыть зажмуренных глаз.
Он не боец, не герой и уж тем более не лидер, за которым могли бы следовать другие. Он такой же демон, нашедший место под солнцем, как и другие. И всё, чего он хотел, так это не умирать.
Альтан хотел жить.
Но руки, которыми он ещё минуты назад сражался с этими самыми ноктисами, не поднялись. Налитые свинцом, так и остались лежать на земле. Нависнувшая над ним тварь раскрыла пасть.
Что-то ударило по его лицу, острое и быстрое настолько, что Альтан этого и не понял. Ещё мгновение он с трудом дышал, чувствую вес демона на своей груди, который вдруг исчез. На лицо Альтану закапало нечто липкое и гнилое. Ногу прострелило болью, когда зубы разомкнулись и выскользнули из плоти.
Он перевернулся, дрожа всем телом, провёл ладонью по глазам и сплюнул гадость, попавшую в рот. Заметив на пальцах чёрную кровь, пену и ошмётки плоти, он чуть было не рухнул обратно, едва подавив приступ тошноты.
Странная тишина, охватившая это место, вдруг наполнилась криками и лязгом стали. Шатаясь, Альтан поднялся и краем глаза заметил ноктиса у своих ног: голова перерублена, челюсти распались. Это плоть и кровь твари попали ему на лицо, понял он, чувствуя, как грохочет сердце.
Мгновение назад кто-то легко и быстро обезглавил ноктиса, которому Альтан успел сдаться.
Кто-то так же легко и быстро теснил в противоположной стороне улицы Катона, рычащего, как дикий зверь.
— Что ты наделал?
Голос у их неожиданной спасительницы был низкий и хриплый, а речь — такой же резкой, как взмахи клинка, оставляющего на Катоне глубокие раны.
— Что ты наделал?!
Она полоснула мечом совсем близко к его шее, но он отступил, выхватывая из ластившихся под руку теней оружие, и тут же кинулся обратно. Альтан не успевал следить за ними: оба двигались до того быстро, что их силуэты размывались, превращаясь в разноцветные пятна. Она — в белых тканях, до ужаса напоминавших одеяния Геирисандры и Эквейса, которых Альтан видел, он — в чёрном, как тени, что бросались ему на помощь. Ноктисы больше не нападали ни на кого из сигридцев или демонов mer daran, как и не дрались друг с другом. В момент, когда на Катона напали, он будто отбросил контроль над ними. Вольными они тоже не стали — то и дело попадали под скрещенные клинки.
Альтан прижался спиной к стене, с силой вдавив ладони к липкую и тёплую от крови поверхность. Всё, что он видел, ограничивалось искрами, высекаемыми мечами, которые всё сталкивались и сталкивались друг с другом. Сколько бы ран Катону ни наносили, он всё двигался, то отступая, то нападая. Его противница не останавливалась ни на мгновение, атаковывала, резала, била, рычала нечто, чего Альтан не понимал.
Катон рычал в ответ, обнажая зубы, взмахивал чёрным мечом и почти задевал то её руку, то плечо, то оголённую талию. Каким-то образом она успевала уйти в сторону до того, как лезвие пронзит плоть до крови. Попадая под удар, она всё равно не позволяла ему ранить её достаточно глубоко, что явно выводило Катона из себя.
Он бросался на чужой меч всё отчаяннее и яростнее, поднимал свой и притягивал тени, обволакивающе его руки и ноги. Она отступала, отражая каждый выпад ровно до тех пор, пока Катон не вскинул левую ладонь вверх.
Тело одной из фей, убитой им, дёрнулось. Стеклянные глаза открылись, но ни перегрызенная шея, ни разодранная грудь не двинулись. Зато зашевелились руки: труп, изгибаясь, нелепо двинулся вперёд, к сражающимся.
Альтан кинулся ему наперерез быстрее, чем успел осознать, что двигается. Какой-то эльф сделал то же самое, откуда-то сверху нырнула тень — должно быть, один из демонов mer daran, успевший взлететь достаточно высоко, чтобы Катон решил не тратить на него силы. Меч эльфа снёс мёртвой фее голову, mer daran вцепился ей в плечи и потянул за собой, тогда как Альтан едва не сбил её с ног.
Помешал другой труп, вдруг поднявшийся на ноги.
— Что ты наделал?! — вновь прогремел яростный женский голос.
Убитые Катоном поднимались: трупы дёргались, дрожали, неровными шагами приближались к ещё живым, заставшим в оцепенении. Их было много, — слишком много для выживших, истощённых боем и едва способных пошевелиться в присутствии Охотника и той, кто сражалась с ним на равных, — и хотя поначалу они двигались медленно, с каждым мгновением их скорость увеличивалась.
Альтан отбивался, как мог, убеждая себя, что это всего-навсего трупы, которые ничего не почувствуют — они уже мертвы, они уже пали в битве и не должны вступать в ещё одну. Но они двигались, щёлкали челюстями, издавая хриплые, несвязные и тошнотворные звуки, дёргали руками, будто пытались ударить, оцарапать или повалить на землю. И их было бы относительно легко остановить, если бы Катон не продолжал двигаться, отражая удары уранионши и нанося свои.
Несколько раз их мечи перерубали трупы и едва не задевали ещё живых. С десяток раз, не меньше, клинки свистели прямо над головами. Альтан ощущал себя запертым в клетке с двумя дикими зверями, которые без устали бросались друг на друга, готовые растерзать. Кровь грохотала в ушах, дыхание сбилось, как и чувство ориентации — он не понимал, где враги, а где союзники.
Все вдруг превратились в уродливые тени без лиц, тянувшие длинные тонкие руки вверх.
Альтан начал остервенело тереть лицо, думая, что прогонит этот странный морок. Клинки ещё скрещивались, трупы стонали и мычали, а он просто рухнул на колени, вцепившись в волосы, не понимая, где он и кем является.
Один из клинков с хрустом вошёл в плоть.
Альтан отчётливо услышал этот удар и в первое мгновение даже решил, что это его зацепило. Вокруг, однако, никого, кроме убитых, не было. Все выжившие, ещё пытавшиеся усмирить трупов, отступили, давая пространство Катону и его сопернице.
Это её пронзило мечом — Альтан осознал это уже в мгновение, когда Катон вырвал клинок из её бедра. Хлынула золотая кровь, окрасившая её белые одежды.
Несколько капель упало на землю.
Катон, дико улыбаясь, раскинул руки и отступил на несколько шагов. Меч выпал у него из ладони и растворился в тенях. Они же зашевелились вокруг его ног, оплели их и растянулись во все стороны.
Сердце Альтана упало, когда из теней потянулись чёрные руки с неестественно длинными пальцами.
— Что ты наделал?! — вновь закричала уранионша: её лицо было частично сокрыто металлической маской с острым клином, уходящим вниз, от висков вверх тянулись переплетения, напоминавшие крылья. Не считая пронзённого бедра, она выглядела ничуть не потрёпанной боем — короткие чёрные волосы, обнажавшие шею, не растрепались, одежда не порвалась, а все предыдущие раны успели затянуться.
Но её рот, не скрытый маской, исказился в гневном оскале, а в голосе дрожал настоящий ужас.
— Жертва, — только и сказал Катон, сделав ещё один шаг назад, уступая место фигурам, выползшим из теней.
Альтана передёрнуло, когда он, наконец, сложил все детали воедино. Безумство Катона, то, как он заставлял тварей драться друг с другом и с ними, трупы, поднятые лишь для того, чтобы всех отвлечь.
Он пролил кровь в диком, древнем ритуале, чтобы принести жертву и поднять очередных чудовищ.
***
— Жертва. Стоило Клаудии произнести всего одно слово, как все остальные затихли. Они оставили зал, полный раненых и целителей: Гаап окинул его покровительственным взглядом и с лёгкой, почти что мечтательной улыбкой сказал, чтобы ведьму мёртвых отвели в более тихое место. Энцелад, помогавший ей стоять на ногах, так и сделал. Марселин получила приказ одновременно следить и за Клаудией, и за Пайпер, которой Лерайе всё ещё не отдавала контроль над телом. Эйс всё крутился рядом, даже попытался помочь Стефану нести цепи, но тот его отогнал. Меньше, чем через минуту он всё-таки сбросил цепи прямо в руки Эйсу, передав ему роль мальчишки на побегушках, и сказал Марселин сосредоточиться на Клаудии. Его магия была сильнее, но она разбиралась в целительстве в сотни раз лучше, к тому же Гаап, судя по всему, не позволил бы своему любимому объекту наблюдений умереть. Стефан, не слушая возражений Лерайе, заставил её сесть в кресло напротив дивана, куда Энцелад усадил Клаудию, и занялся ранами Пайпер. Хорошо, что Лерайе всё же молча приняла его помощь. Плохо, что в какой-то момент сбивчивый шёпот Клаудии стих, но только для того, чтобы вновь зазвучать одним-единственным словом. — Жертва? — высоким от напряжения голосом переспросил Эйс. — Жертва? — с интересом подхватил Гаап. От его присутствия у Стефана мурашки ползли по всему телу: горло болезненно сжалось, чувство незначительности, похороненное давным-давно, вернулось. Долгие годы он не говорил с кем-то, кто был в тысячу раз сильнее и опаснее его, и не ощущал ответственности за чужие жизни, что ложилась на него с каждым произнесённым словом. — Они сопротивлялись, — бормотала Клаудия, царапая пальцами сжатую ладонь Энцелада — вторую держала Марселин, вливавшая в тело девушки магию. — Не хотели, сражались, сопротивлялись… Он начал на востоке, кровью нарисовав ритуальные круги, продолжил на севере и юге и закончил на западе. Она пыталась помешать, ведь это несправедливо, это неправильно, но он принёс жертву. — Для чего, моя милая ведьма? — практически промурлыкал Гаап. Стефана передёрнуло от этого тона, но Клаудия, как и во все разы до этого, ничего странного не заметила. — Он принёс жертву, — сбивчиво повторила она, зажмурившись, будто от боли, — чтобы поднять мёртвых. Заменил одних на других. Обманом окропил тени золотой кровью, надругался над священными законами Мерулы, вместо давно умерших подсунув ей тех, кого убил сам… — Он убил одних, чтобы они заняли место среди мёртвых? — недоверчиво уточнил Энцелад. — Заменили мёртвых. Они не сдавались, молили о пощаде, не хотели, но его сила… — Его сила — это совсем не то, с чем могут бороться мёртвые, — закончил за Клаудию Гаап, закатив глаза. — Сколько бы они ни сопротивлялись, он бы всё равно втянул их в эту битву, в виде своих теней или же чудовищ — неважно. — Разве Мерула не должна вмешаться? По спине Стефана пробежал холод, когда Гаап наклонил голову, рассматривая Энцелада. Тот нервно сглотнул, но взгляда не отвёл. — Это сражение ниже их достоинства, мальчик, — снисходительно ответил уранион, улыбаясь. — Ильматар, полагаю, будет молиться за все жизни, какие удастся сохранить, Мерула будет принимать мёртвых в свои объятия, как и всегда, но… Катон когда-то мог подчинить своей воле тех, кто пал в битвах. Что я говорил про его извращённую силу? — Если он кого и поднимет, то чудовищ, потому что сам стал чудовищем, — будто через силу ответил Энцелад. Давления магии Стефан не ощущал, но само присутствие Гаапа, его близость, интерес к Клаудии и то, как легко он каждую минуту дарил им улыбки, давили ничуть не хуже. Зная, что сейчас опаснее Катон, обманом заменивший одних мёртвых на других, кого посчитал более подходящими для битвы, Стефан не мог не испытывать страха перед Гаапом. От Катона хотя бы можно ожидать безумств, Гаап же пусть и был на их стороне, ещё мог неприятно удивить. С открытой ненавистью бороться проще, чем с доброжелательностью от существа точно такого же, как те, что приняли сторону Ситри. — Это совсем не те мёртвые, что когда-то пали в объятия Мерулы. Как и сказала моя милая ведьма, Катон осквернил её священные законы и поднял чудовищ. — Но их ведь можно убить снова? Сделать хоть что-то, чтобы остановить их? Нам и демонов хватает. — Отрубите змее голову, и её тело больше не будет представлять угрозы. Энцелад так громко скрипнул зубами, бросив на ураниона раздражённый взгляд, что Стефан уже хотел кинуться ему наперерез и удержать от совершенно нелепой, продиктованной отчаянием попытки напасть на Гаапа. Какими бы легкомысленными ни казались его слова, — например, Эйс сказал, что он просто приказал им «не умирать, чтобы никакие мёртвые не пополняли потенциальную армию Катона», — он всё ещё уранион, обладающий огромной силой. Он использовал её, чтобы определить, кому из раненых во дворце эльфов ещё могла понадобиться помощь, а кого уже не спасти, и помогал Клаудии справиться с шёпотом мёртвых. Он, в конце концов, как-то убедил Онорину повлиять на воды Второго мира, чтобы они не нанесли ещё больше разрушений, чем уже нанесли демоны. Как бы Стефану самому ни хотелось врезать Гаапу, он всё же сдерживался и был готов в случае чего сдержать Энцелада. У него хотя бы нет Силы Лерайе, чтобы врезать ему по коленям так, что те теперь жутко ныли. — Замечательно, — фыркнула Лерайе, устремив на Энцелада пронзительный взгляд. — Всего-то надо убить Катона, чтобы остановить его чудовищ. Справишься? Он ответил ей точно таким же взглядом, но промолчал. — Если бы ты уступила контроль Пайпер, уверен, она бы сказала, что сделает это одной левой, — пробормотал Стефан. — Ты смеешь критиковать мои методы? — Просто считаю, э-э, немного неэтичным забирать контроль над телом у той, кому оно принадлежит. Лерайе казалась ему до невозможности странной даже для существа, сотворённого волей богов, и всё же он знал, что она не станет использовать Пайпер так, как ей хочется. Но она до сих пор держала под контролем её тело и голос, что заставляло Стефана волноваться. Лерайе, конечно, сказала, что Пайпер нужно немного прийти в себя, но что такого с ней сделала Ситри на самом деле, что вообще понадобились такие меры?.. — А можно вопрос? — робко подала голос Марселин, позволив себе осторожный, отчасти благоговейный, отчасти испуганный взгляд на Гаапа. — Как убить Катона, если это не удалось в Диких Землях, где он был слабее? — То была вынужденная мера, — ответила Лерайе таким тоном, будто делала им всем огромное одолжение, объясняя что-то настолько очевидное. — Польза от Дикой Охоты в целом была выше, чем ущерб, наносимый лично её Вождём. — Тени были там, куда не могли добраться люди, — тревожно забормотала Клаудия, подхватывая её слова. — Искали, слушали, преследовали, загоняли в углы. То, что сокрыто от смертных и опасно для них, может быть безвредным для его теней. Всё, что угодно, лишь бы выжить и спасти. Жертва магии, меча или боя — ничто. Стефан понял её лишь отчасти — о том, какой была жизнь в Диких Землях до того, как Риндскавор с помощью одной из своих ипостасей, Райкера, заманил их в Лабиринт, Фортинбрас особо не рассказывал. Но Пайпер испытала эту жизнь на себе и явно отреагировала на слова Клаудии, на мгновение перехватив контроль у сакри. Золотые глаза сузились, челюсти сжались, плечи охватило напряжение — Пайпер впилась взглядом не в Клаудию, бормотавшую всё тише, а Марселин, задавшую вопрос о Катоне. — Он был богом, — Гаап пожал плечами, словно говорил о чём-то незначительном. — И как бы ни был силён теперь, вырвавшись за пределы мира, что вы зовёте Дикими Землями, и получив ещё больше хаоса от aerkor, он всё ещё слабее нас, уранионов, не наказанных падением. — Как очаровательно, — проворчал себе под нос Энцелад. — Даже если оружие с каплями ихора может ранить его, как нам вообще подобраться ближе? — У Фортинбраса получилось, — напомнил Стефан, отчего Пайпер, на плече которой он держал ладонь, окутанную бронзовым светом магии, дёрнулась. Кивнув в сторону Эйса, он уточнил: — Эти цепи смогли удержать его. Мы бы, наверное, успели убить Катона, если бы он не пожертвовал одним из своих Охотников, чтобы освободиться и сбежать. — Иан, — выдохнула Клаудия. — Связанный дольше всех, ставший частью Охоты ещё до того, как та оказалась в Сигриде. Он не хотел умирать. — Мог ли Катон снова поднять его, чтобы он продолжал сражаться? — уточнил Гаап, как сова, следящая за добычей, склонив голову набок. Клаудия промолчала. — Значит, если мы поймаем Катона, он может просто заставить своих Охотников прийти ему на помощь и пожертвовать собой, чтобы спасти его? — повторил Стефан. — Великий Лайне, это просто мерзость. Они же часть его Охоты. — Охота берёт всё самое лучшее, — снова подала голос Клаудия. — Её Вождь — особенно. — Даже если вы разделите его с другими Охотниками или убьёте их, чтобы он не смог никого призвать, шансы на победу всё ещё низкие, — милостивым тоном и с обворожительной улыбкой сказал Гаап, окинув их быстрым взглядом. — Вы, — повторил Энцелад. — Как это удобно — свалить всё на людей и ждать, что они справятся с каким-то сверхсильным сумасшедшим ублюдком. — Неужели ты ждёшь, чтобы я лично сразил Катона? — Гаап слегка наклонился вперёд, в притворной невинности прижав ладонь к груди. — Я уранион, мальчик, но я не властвую над морями, как Онорина с Онореем, и не сражаюсь, как Эквейс или Сейхарион. — Но вы можете исцелить его от хаоса. Стефан инстинктивно отнял ладонь, прекратив вливать магию в тело Пайпер: её тон — именно её — был таким ледяным, что заставлял замереть, задержав дыхание. Она так и сидела с неестественно прямой спиной, закинув одну ногу на другую, сцепив пальцы на коленях до того сильно, что побелели костяшки. Пайпер, как ожидал Стефан, просто бы развалилась на диване, сказав, чтобы он изворачивался как хотел, пытаясь её подлечить, а она ничуть не будет ему помогать. Эта неподвижность, железность во взгляде, опущенные брови, застывшая на лице несгибаемость — это всё было от Лерайе, но голос принадлежал Пайпер: — В Цитадели вы исцелили Хайбаруса от хаоса, когда нам удалось схватить его. Если лишить Катона хаоса, который ему даровала Ситри, уровень его сил вернётся к тому, что был в Диких Землях. Разве не так? Гаап сухо улыбнулся ей, будто заставил себя сделать это, хотя в его ртутных глазах, обратившихся к Пайпер, Стефану показался блеск удовлетворения и совсем немного — гордости. — Звучит интересно, Первая. Полагаю, это может сработать, особенно если Катона удастся не просто ранить, но и сковать цепями. — Стрела, — снова забормотала Клаудия, опустив взгляд к ногам. — Меч. Золото. Мёртвые сражаются, живые не умирают. Марселин осторожно приложила ладонь к её лбу, и глаза Клаудии, по которым на секунду пробежали изумрудные нити магии, закрылись. Дыхание стало чуть глубже и ровнее, но сознание она не потеряла, прошептав: — Эрмано… Марселин побледнела, будто поняла, о чём говорила Клаудия. Или, по крайней мере, догадывалась. В сознании Стефана что-то шевельнулось: что-то знакомое, затерянное в самом дальнем уголке памяти, к которому он давно не обращался. — К нему сумел подобраться только Фортинбрас, — возразила Пайпер. — Да и в принципе он единственный, кто знает, на что способен Катон. — Он пролил золотую кровь, чтобы поднять мёртвых, — напомнили Гаап. — Значит, кто-то из моих братьев или сестёр уже сражается с ним. — Неужели уранионы не могут остановить его? — снова огрызнулся Энцелад. — Чем чаще ты открываешь рот, чтобы сказать очередную глупость, мальчик, тем сильнее моё желание навсегда упокоить тебя. Не искушай меня становиться таким же, как те, кто нас предал. Стефан метнул на Энцелада предупреждающий взгляд, решив, что если они переживут весь этот кошмар, он лично убьёт его пару раз и ещё приплетёт к этому процессу Гилберта. — Но если же немного подумать, — как ни в чём не бывало продолжил Гаап, обратив взгляд обратно к Пайпер, — почему же уранионов, сражающихся за вас, не видно? — Потому что они долбанные… Стефан едва успел закрыть Пайпер рот. Гаап, улыбнувшись, будто бы с радостью произнёс: — Совершенно верно, милая Первая. Они сражаются, просто вы этого пока не видите. Эквейс помог Четвёртому, Онорина поможет Третьему, Сейхарион и Геирисандра, полагаю, выслеживают подобных тому, против кого сражается Онорей. Риндскавор пытается помешать, спутывает пути и дороги, а Рейна с её милым избранником распутывают их обратно. — Порталы, — выдохнул Стефан, когда в его голове, наконец, щёлкнуло. — Риндскавор намеренно мешает открывать их. — А Нико, что ли, мешает уже ему? — нахмурившись, подхватила Марселин. — Это же… Это вообще возможно? Разве это не значит… подчинить себе движение самой магии? — Не то чтобы магии, — милостиво исправил Гаап, — скорее самого пространства, которое она пронизывает. Ведь что такое пространство, если не переплетения, пересечения и столкновения всего, что находится в вечном движении? Лицо Марселин стало совсем белым. Эйс, будто испуганный этими словами, едва не выронил цепи — несколько звеньев в оглушительной тишине грохнулись на пол, которые он тут же потянул обратно, создавая ещё больше шума. Стефан, в сущности, никогда не видел даже половины от силы Рейны. Масрур мастерски маскировал её, используя оружие и простые чары, уходя от удара за два мгновения раньше, чем оно бы настигло его, позволял Йоннет руководить им, как марионеткой. Перескочить из одной точки в другую, не используя портала, пробраться туда, куда никто больше не мог, сбить все ориентиры для тех, кто отчаянно цеплялся за них, поменять им небо и землю местами, заставляя поверить, что так и должно быть — Стефан видел слишком мало, но и этого было достаточно, чтобы поразиться мощи, даруемой сакрификиумом. И теперь Гаап говорит, что Николас может ещё больше? Риндскавор, покровительствующим всем, кто отправлялся в путь, — неважно, из одной страны Сигрида в другую, из мира в мир, с помощью портала или только на ногах, — в конце концов сам осквернил то, за что ему возносили молитвы. Мешал открывать порталы, позволял брешам разрастаться, будто его самого наполнили хаосом, чтобы уже он мог позволить демонам наполниться магией, сокрытой в крови землян и сигридцев. А Нико, как сквозь землю провалившийся, уже мешал этому, возвращая пространству какую-никакую стабильность? Это не то же самое, что открыть тысячи порталов и сотни Переходов, чтобы спасти сигридцев от вторгшихся в их мир демонов. Это постоянное, ни на секунду не прекращающееся удержание разорванных слоёв пространства, латание всех без исключения дыр, которые множились с каждым мгновением. Бесконечное перетягивание каната с тем, кого гордость возвысила до бога, и с каждым восстановленным клочком того, что он разорвал, — плевок ему прямо в лицо. И всё равно Стефан, восхищённый осознанием масштабов того, что делал Николас, с ужасом выдохнул: — Он не сможет держаться вечно. — Зато Риндскавор готов продолжать до тех пор, пока Четвёртый не сломается, — с улыбкой отозвался Гаап. — Впрочем, он неплохо держится, не считаете? Сколько прошло прошло с момента, как вы вероломно напали на Ситри во время переговоров? Час, может, два? Солнце плыло к зениту, когда Стефан видел его в последний раз, и было разорванно чернотой. Не естественной, конечно, иначе бы погибли все — и сигридцы, и демоны, ведь те вряд ли знали, как избежать выброса радиации, если вообще слышали о таком. Значит, и то явление было лишь результатом борьбы Николаса и Риндскавора?.. Хотя Дикая Охота тоже рвала пространство, когда спускалась с небес, стремясь присоединиться к битве. Стефан убрал руку со рта Пайпер, — даже странно, что она не возмутилась этому раньше и не переломала ему пальцы, — и закрыл лицо ладонями. Сколько времени прошло на самом деле?.. И сколько им ещё потребуется, чтобы, наконец, понять, как победить? Если у них вообще есть хоть какие-то шансы. — Если кто-нибудь из уранионов помешает Риндскавору, — принялся рассуждать Стефан, подняв взгляд на Гаапа, а тот, ничуть не разозлённый отсутствием почтения в глазах и голосе, будто бы с интересом слегка подался вперёд, впившись в него взглядом, — у Николаса будет шанс восстановить и удержать в стабильности больше, чем получалось до этого. Тогда мы сможем застать Катона врасплох. С его губ едва не сорвалось полное отчаяния «наверное», которое он заставил себя проглотить. — Катон тоже может ускользать через порталы и бреши, если вы вдруг забыли, — напомнил Гаап. — К тому же хватит ли вам пары мгновений, которые выиграет Четвёртый? — Мёртвые сражаются, живые не умирают, — едва слышно забормотала Клаудия снова. Никто не обратил внимания на её слова, только Энцелад на секунду завис, будто почти уцепился за вспыхнувшую в сознании мысль. — Если использовать Силу и Время, то вместе с Движением они удержат пространство, разорванное Риндскавором, дольше, чем на мгновения, — продолжил Стефан, начав интенсивно массировать виски. — Фортинбрас придумает, как заставить всё замереть в одном мгновении, Пайпер поделится Силой, чтобы эта манипуляция не развалилась, а Николас… — Стрела, меч, золото, — чуть громче повторила Клаудия, ни к кому конкретно не обращаясь, всё так же смотря перед собой пустым взглядом. — Золото, меч стрела. Эрмано-эрмано-эрмано… — Тише, — мягко, практически шёпотом произнесла Марселин, подняв ладонь, чтобы коснуться ею лба Клаудии. Но та вдруг дёрнулась, отбила руку, которая к ней тянулась, и подскочила на ноги. Выглядела Клаудия безумной: карий цвет радужек почти полностью скрылся за расширившейся чернотой зрачков, такие же тёмные губы скривились в оскале, плечи дрожали, будто она изо всех сил сдерживала ярость, грудь часто поднималась и опадала. Заметив, что Энцелад ухитрился удержать её ладонь в своей, она со странным, практически звериным рыком выдернула её и отступила, окинув его убийственный взглядом. — Стрела, меч, золото! — заорала Клаудия во всё горло. — Золото, стрела, меч! Эрмано, Эрмано! Как ещё мне заставить тебя понять, как?! Мгновение они все просто смотрели на неё, непонятно из-за чего взбесившуюся, злую до невозможности, готовую едва не кинуться на любого, кто посмеет шевельнуться. — Не выйдет, ты слышишь?! — ещё громче завопила Клаудия на грани истерики, быстро, нервно переводя взгляд с одного на другого, отчего Гаап будто ожил: глаза его засветились предвкушением, по лицу расползлась восхищённая улыбка, ставшая практически такой же безумной, как крик Клаудии, когда она продолжила: — Снова, без воли, без тела, без любви, не за нас, нельзя, нельзя, нельзя… Как тебе сражаться, если он сильнее? Его не остановить, не замедлить, не заковать в цепи, он сильнее, быстрее, коварнее, а ты… Гаап лишь на шаг приблизился к ней, всё так же улыбаясь, а Клаудия дёрнулась всем телом, будто над ней занесли руку для удара. — Стрела, меч, золото, — судорожно забормотала она, вцепившись себе в волосы, и вновь заозиралась, на мгновение дольше, чем до этого, задерживая взгляд на каждом из них. — Эрмано, Эрмано, золото, меч… стрела. Она остановилась, впившись глазами в Энцелада. Лишь секундой позже Стефан понял, что смотрела она всё же не на него. Клаудия смотрела на его оружие — лук, прислонённый к дивану сбоку. Она метнулась вперёд, схватила его и кинулась через всю комнату. — Клаудия! Энцелад сорвался с места и бросился за ней, но она смогла увернуться, едва не врезалась в колонну, оплетённую мраморной лозой, и обогнула её. Скованный то ли страхом, то ли неожиданностью того, как безумно себя вела Клаудия, Стефан ещё мгновение смотрел, как она со всех ног убегала от Энцелада, прижимая к груди его лук — даже с такого расстояния было видно, как оружие, благодаря Фортинбрасу ставшее сокрушителем и окроплённое всего каплей ихора, жгло ей ладони. Энцелад был быстрее и крупнее, но Клаудия словно копила все силы для этого момента: ускользала за мгновение до того, как он почти ловил её, уворачивалась от его рук и один раз даже с размаху врезала луком по ноге, пытаясь остановить. Она едва не сбила Эйса, когда врезалась в него, почти наступила на растёкшуюся по полу ткань одеяния Гаапа, наблюдавшего за её безумством с чистым восторгом. — Клаудия! — рявкнул Энцелад. Стефан, наконец, будто очнулся ото сна. Замер, готовый преградить Клаудии дорогу за долю секунды до того, как она проскочит мимо, и почти повалился на подлокотник кресла, когда ощутил в мышцах неожиданную слабость. Пайпер — Лерайе — поймала его взгляд и хищно улыбнулась. — Разве ты не веришь ведьме мёртвых? — спросила сакри, выгнув бровь. Стиснув зубы, Стефан оттолкнулся от подлокотника, встал на ослабевшие ноги и, успев переглянуться с перепуганной Марселин, шагнул вперёд. И упал, когда Лерайе надавила на него своей магией, лишая всякой силы. Энцелад практически загнул Клаудию в угол. Она отступала к пустому пространству у стены, совсем близко к ураниону, будто надеялась, что тот защитит её, спрячет за своей спиной. Гаап не двигался, не моргал и, казалось, даже не дышал с тех пор, как Клаудия резко схватила лук. Она крепко держала его, прижимая к груди, но в какой-то момент ладони, разорванные до крови из-за отторжения, немного ослабли. Клаудия моргнула, — раз, второй, — неслышно выдохнула и застыла, глазами, которые заволокло пеленой, уставившись на подступившего Энцелада. — Что… Лук выскользнул из её рук и упал бы, не подхвати его Энцелад. Клаудия спиной вжалась в стену, вновь запустила пальцы в волосы и, ещё секунду не двигаясь, сползла на пол, принявшись тянуть себя за пряди. — Зачем, что… — судорожно бормотала она, одной рукой вцепившись в волосы и потянув их, будто хотела вырвать, а другой зацарапав себя по лицу, оставляя красные полосы. — Нет, хватит, я не… Силясь подняться на ноги, слабые, совсем не держащие его, и дыша едва-едва из-за того, как сильно Лерайе пыталась остановить его, Стефан помутневшим от слабости взглядом проследил, как Энцелад опустился перед Клаудией на колени, положил лук рядом и тут же взял её за руки, пытаясь остановить. — Как интересно, — практически в экстазе от увиденного произнёс Гаап. — Стрела, меч, золото, — едва не плача, повторила Клаудия, позволяя Энцеладу сжать её ладони в своих. — Золото, меч стрела… Я знаю, я понимаю, но пока он сильнее… — Катон? — с энтузиазмом уточнил Гаап, лишь немного склонившись ближе, будто боялся напугать. Стефан резко выдохнул, когда схлынула слабость. Он подскочил на ноги, бросив на Лерайе полный ненависти взгляд, на что она снова улыбнулась ему, на этот раз словно пытаясь быть очаровательной и милой. — Допустим, что Катон, — сквозь зубы ответил ураниону Стефан, пока Клаудия хриплым тихим голосом бормотала себе под нос бессвязный бред. — Допустим, это мёртвые говорят через неё, чтобы мы поняли, что его совершенно точно нужно остановить. Но мы и так это знаем. — И мёртвые не могут делать так, — напряжённым голосом добавила сбитая с толку Марселин, скользнув в сторону Клаудии взглядом. — Как они могут говорить с живыми без особого ритуала, просто… захватив Клаудию? — Кто сказал, что мёртвые говорили с вами? — Гаап резко обернулся к Марселин, из-за чего она замерла и затаила дыхание, опустив взгляд в пол. — Мёртвые говорили с моей милой ведьмой, она говорила с ними, и ни один из них — с вами. — Но она сказала про Катона. Про цепи, — напомнил напряжённый Стефан и одновременно с этим немного сместился в сторону, закрывая Марселин от Гаапа, надеясь, что уранион не посчитает её вмешательство дерзостью. — Мёртвые желают одолеть его не меньше живых, но это не значит, что они через мою милую ведьму говорили с вами. Стефан, решив не спорить, всё же сомневался в этом. Всё, что говорила Клаудия, пусть и загадками и лишь пересказом шёпота мёртвых, так или иначе относилось к происходящему с живыми. Мёртвые говорили о жертве, Катоне и хаосе, что творили демоны, они реагировали на всё, что те делали. Было бы странно думать, что сейчас что-то изменилось. Даже если поведение Клаудии, обычно собранной, холодной и расчётливой, резко изменилось, она вдруг схватила лук и Энцелада и бегала от него, словно следовала приказам мёртвых. Мёртвые не умеют захватывать живых. Не без ритуала, благодаря которому Стефан и Марселин говорили с Еленой. С учётом всех безумств, которые настали из-за этой войны, подобное всё равно невозможно. Время стремительно утекало сквозь пальцы, но Гаап всё прожигал Стефана взглядом, заставляя молчать, не двигаться, беспрекословно принимать волю и правду ураниона. Эйс, всё ещё не оправившийся из-за выходки Клаудии, плотнее прижал к себе цепи, будто они могли защитить его, и косился в её сторону. Клаудия шептала себе под нос так тихо, перескакивая с одного на другое, что даже острый слух Стефана не помогал ему выловить что-то связное. Она, не моргая, не утирая слёз с бледных щёк, на которых краснели собственноручно нанесённые царапины, уткнулось виском в плечо Энцелада, позволяя ему обнять себя. Стефан ждал ещё несколько секунд, — четыре удара сердца, два ровных, медленных вдоха Лерайе, не спешившей возвращать тело Пайпер, и один долгий взгляд Марселин, направленный ему в затылок, — когда набрался достаточно смелости, чтобы нарушить затянувшуюся тишину. — Как бы там ни было, и мы, и мёртвые желаем одного — победы над Катоном. Гаап сместил ленивый, уже ставший практически скучающим взгляд на сидящую у стены Клаудию, которую держал Энцелад, и лишь немного опустил брови и сощурил глаза. Стефан успел решить, что это конец. — Сила, Время и Движение… — задумчиво повторил Гаап, переведя взгляд на цепи в руках Эйса. — Есть шанс, что это сработает. Если Онорина не будет упрямиться и поможет Третьему, шансы возрастут. Как он, однако, легко намекал на её почти детское поведение, хотя ещё недавно защищал её перед Пайпер, говоря, что Онорина не настолько глупа, чтобы позволить Второму миру пострадать ещё из-за природного бедствия, порождённого силой Онорея и его борьбой с одним из осквернённых ройаксенов. — Третий ведь не передал всю магию, которую забрал из Диких Земель, — продолжил Гаап, усмехнувшись, а Стефан застыл, застигнутый врасплох этим признанием, — и не всё пожертвовал на благо вашей дражайшей коалиции. Умный ход, хоть и лицемерный. Фортинбрас ни о чём подобном не говорил. Но его, в общем-то, никто и не допрашивал: правители Диких Земель слышали его аргументы и согласились, чтобы сальваторы забрали из Диких Земель всю магию, чтобы она не досталась возрождавшемуся Хайбарусу. Уже во Втором мире они, если верить озвученному ещё ночью плану, направили эту магию на помощь в создании сокрушителей, оружия с кровью богов, убежищ для землян и особой защиты для демонов mer daran, а также возведения барьеров и ловушек для тварей Ситри. Фортинбрас ни разу не говорил, сколько магии на самом деле сальваторы отдали и сколько оставили себе, куда её направили или где спрятали. И никто не спросил его об этом прямо. Никто. «А если они уже истратили её? — мелькнуло в мыслях Стефана. — Что, если они использовали её против Ситри и Катона, чтобы помешать Риндскавору и оказать поддержку остальным?..» Что, если этого всё равно оказалось мало? Может, Фортинбрас намеренно умолчал, не желая давать ложной надежды. Зная его, Стефан предположил бы, что так и есть: демоны могли найти способ разрушить убежища, убить сигридцев и землян, уничтожить сокрушители и оружие с ихором так же, как оно уничтожит их, но с сальваторами им всё равно пришлось бы тяжелее. Может, в этом был какой-то тайный план, которым Фортинбрас не поделился просто из-за того, что не видел в этом необходимости. Или у него не было никакого плана, только слепая уверенность в собственной силе, которая позволила бы ему продержаться дольше, чем остальным. Стефан нервно рассмеялся, чуть громче, чем ожидал от себя, когда до него, наконец, дошло: они сами сейчас строили шаткий план на одной слепой уверенности. — Отлично, — подытожил он, даже не пытаясь подавить напряжённую улыбку, — значит, ловим и ослабляем Катона. Ты готова, Первая? Пайпер вновь была собой и ссутулила плечи, смотря на него исподлобья. Лерайе пусть и вернула ей контроль, могла в любой момент захватить его снова и помешать либо ей, либо кому-то другому, как она уже ослабила Стефана. — Ловим и ослабляем Катона? — повторила Пайпер, фыркнув. — Да мы сдохнем раньше, чем найдём его. — Поэтому сначала помешаем Риндскавору и с помощью Силы, Времени и Движения заставим пространство застыть в моменте стабильности. Пайпер поднялась, быстро и скованно, будто уже не доверяла своему телу и хотела сжаться, скрыться от чужих взглядов. — Отлично. Катон же, конечно, не будет прятаться от нас по всему миру. — Никакого другого плана у нас всё равно нет, — тихо напомнил Стефан, встретившись с ней взглядами. Что бы ей ни говорила Лерайе, пока держала контроль над телом, — если вообще говорила, а не безжалостно затыкала, — и чтобы Ситри с ней ни сделала на том пляже, внутри Пайпер будто надломился один из стержней, которые всегда восхищали Стефана. Но она всё равно кивнула, сжав челюсти, и выплюнула: — Пусть, наконец, сдохнет.
