Сдаюсь перед тобой

— Поскорее бы, — который раз бормочет Хосок себе под нос. Он шепчет себе это непрестанно с момента, когда окончился рабочий день в праздник. Он всё говорит и говорит, не переставая и не откликаясь на прощания коллег или добрых знакомых. — Поскорее бы, — который раз молит Хосок, чтобы поскорее добраться до дома и снова ощутить на груди приятную тяжесть и горячую родную кожу под своей ладонью. Сегодня день всех влюблённых, но Хосок не смог его выделить для любимого человека, и теперь не может ни о чём другом думать, кроме как о том, с какой пылкостью он прижмёт к своей груди родное тело дорогой души. В голове уже сотни раз пронеслись мысли о том, какие нежности он будет произносить, и как сильно прилипнет к Юнги, что тот снова будет ворчать и стучать кулаками по крепкой спине, но выбраться так и не сможет. Хосок быстрее всех на первой смене переодевается и выходит из здания, а потом за воротами останавливается, глубоко вдыхает холодный воздух полной грудью, громко выдыхает и произносит: — Скорее. Скорее. Нельзя терять времени. Он рванул до автобусной остановки, в дороге от предвкушения даже коленкой подёргал из-за щекотливого адреналина на пути к любимому человеку и желанию прикоснуться. Едва открываются двери на нужной остановке, Хосок тут же протискивается в них и снова ускоряется теперь уже до надземного метро. Весь путь он вспоминает Юнги, как здорово у них всё случилось полгода назад, как здорово, что Хосок тогда не струсил, как здорово... Просто как же всё хорошо. Ещё год назад Хосок и мечтать не смел о том, что дома его теперь всегда будут ждать. Дом стал сокровенным местом, где рядом с ним всегда теперь будет любимый человек. По утрам на двуспальной постели всегда будет лежать музыкальный продюсер-интроверт, что подпускает к себе только Хосока. Год назад Хосок лишь страдал от чувства, что в целостном содержании сжигало его. Невозможность поделиться с виновником такого воспылания — то ещё страдание. Хосок тогда даже хотел перевестись из университета куда-нибудь подальше от любимого человека, на котором шесть лет висела невидимая табличка "Лучший-блять-друг". Хосок не может вспомнить, какие тогда черти плясали у него во снах и дергали его за ниточки, что по пьяни он всё же позволил себе лишнего. Также Хосок не может вспомнить, какие тогда добрые силы отшибли всю память о пьяной ночке Юнги, который проснулся в обнимку с Хосоком, точно, как и он, в джинсах, но без верха. Хосок не может ничего вспомнить о том, как после он чуть не бросил учебу и вовсе. Он ничего не может вспомнить и о том, как рвал волосы на себе, разрывал связки в попытке докричаться до пушистых перьев подушки-свидетельницы. Хосок тогда как раз подготавливал проект, который должен был защищать на психологическом факультете. Темой была неконтролируемая агрессия по отношению к собственному телу. Как тогда это было кстати. Но сейчас не об этом. Сейчас Хосок совершенно обеспамятствовал о неприятном прошлом, когда в настоящем он определённо самый счастливый мужчина на всей Земле. Сейчас он стоит напротив дверей метро с прекрасным скоро меняющимся видом на холодный, немного заледенелый город, крытый теплыми лучами солнца, что так нагло проникает в чужое изобилие, но приятно согревает всё, что только находится внутри. Тёмное, насыщенно-оранжевое небо, плывущие восвояси облака, хитро поглядывающие с улыбкой на влюблённых парочек, и всё та же согревающая звезда, сегодня сверкающая по-особенному нежно розовым подтоном. — Поскорее бы, — вторит Хосок, не замечая, как произносит это с улыбкой на лице уже в пятый раз. Так же он не замечает, как ненамеренно ловит взгляд одной старушки, в чьём добром взгляде читается, что и так ясно что происходит с молодым человеком в день всех влюблённых. И правда. Что он может с собой поделать, когда мысли не отпускают о Юнги, который у них дома наверняка всё ещё ждёт его. Может быть, уснул, а может быть, снова ищет в холодильнике чего-нибудь сладкое. Может быть, скребёт затылок карандашом, ведь слова для новой песни в этот раз что-то не лезут, или же он облизывает розовые губы оттого, как легко сегодня идёт слог. Хосок не знает, что сейчас происходит с Юнги, но от этого сердце только сильнее рвётся к объекту теплой слабости. — Я дома! — поспешно выкрикивает Хосок из прихожей в тот же момент, стоило ему второй ногой ступить на порог личной утопии лишь для них одних. Сняв обувь, торопливо поставив её на полочку, как того всегда просит Юнги, Хосок снимает и вешает пальто на крючок в виде ангела, а затем снимает серую толстовку, которая идёт в комплекте с такого же цвета спортивными штанами, и бросает её уже на кресло в уютной небольшой гостиной. Парень в фиолетовой футболке и серых штанах сразу же бежит в сторону сонного парня, чьи плечи забавно поднимаются. Ни капли Юнги не сонный, только притворяется, но при этом понимает насколько неудобно изображаться сонным в сидячем положении на диване. Хосок не замирает, как обычно, чтобы насладиться зимними вечерними лучами, пробирающими комнату оттенками, словно расцветшая цинния, — не рассматривает, каким блеском шуршит по полу занавеска у окна, не обводит линии их с Юнги теневых силуэтов на другой стороне комнаты. На это нет времени. Как страшно Хосок скучал по блестящей чёрной макушке, костлявым, натренированным на пианино, музыкальным пальцам, по смешно поднимающимся от смеха плечам, по блестящими тёмным глазам-пуговкам, по томному взгляду, что так смотрит только на одного человека, на Хосока. И Хосок скучал по этой искренности. Одной лишь секунды хватило для того, чтобы Хосок перечислил мысленно все то, о чем он так мечтал всю дорогу. Второй секунды хватило, чтобы добежать до дивана. Третья предназначалась для того, чтобы повалить ошарашенного Юнги на лопатки и наваливаться сверху. — Юнги, я так по тебе скучал. Ты не представляешь, как я соскучился по тебе, — мелодичным бархатом растягивает Хосок и ощущает на шее пальцы, сплетённые в замок. Их кожа все такая же шершавая и мягкая. — С возвращением, дорогой, — с присущей хрипотой отвечает Юнги. Хосок никогда не забудет о том, что низкий голос пришёл к Юнги только после того, как он начал профессионально заниматься рэпом и работать над своим голосом. Хосок в прошлом спас мир, раз ему такая услада дарована в ежедневном доступе, да? — Юнги... — еле слышно произносит Хосок, вороша пальцы в густых тёмных локонах. Хосок не способен сказать что-то больше, чем просто посластить на собственных губах имя столь дорогого, родного, любимого Юнги, которого когда-то пришлось ждать слишком долго. Ждать ещё больше совсем не хочется, потому Хосок медленно наклоняется. Вот уже другая грудь вплотную вжимается в его, вот другое сердце через грудную клетку рвётся к своей половинке, и спокойное дыхание обжигает собственные уста. Хосок опускает взгляд на губы, напоминающие своими чертами кота, удовлетворённого происходящим. Оставалось всего пару сантиметров до розоватой ухмылки, но Хосоку приходится поднять веки и одним лишь взглядом задать вопрос. "Что ты делаешь?" Юнги подставил палец к губам, и не даёт себя поцеловать. — Давай сыграем? — вдруг шепотом предлагает. — Что?.. — недоумевает Хосок. — Смотри, но не целуй. Победителю любое желание, — договаривает Юнги, и тут же возвращает ладонь на горячую шею Хосока, у которого выступили вены. Конечно Юнги знает, что Хосок не посмеет отказать в такой игре. Раньше бывало он злился и всё равно набрасывался, пока Юнги пытался его остановить и продолжить игру, но позже и сам вошёл в азарт. Быть вплотную друг к другу, каждой частичкой своего тела прижиматься к телу любимого человека, чувствовать, где именно сковывает тяжесть, ловить эйфорию от исходящего аромата знакомого шампуня, водить подушечками пальцев по мягким щёчкам, сходить с ума оттого, как бьёт кровь по вискам от жажды, и не обращать внимания на то, как подсыхает кожица на губах, чтобы после облизнуть их, подразнивая, — да, Юнги научил Хосока ловить от этого особый кайф, нагуливая аппетит. Хосок принимает предложение, бросает полуприкрытый взор на Юнги, чтобы обменяться взглядами и раствориться в них ещё раз, так же, как он всегда позволяет себе потеряться в них на закате. Хосок никогда не сможет описать, как быстро он однажды утонул в глубине этих глаз, как больно ему пришлось приземление на самое дно океана, который символизировал Юнги всего: характер, привычки, манеры поведения, говор, настроение, хобби, раздражители. Хосок знает о Юнги абсолютно всё, потому что однажды совершенно не смог удержать никому неподвластные чувства взаперти. Год он искал психологические объяснения своей влюблённости, затем он просто принял факт, что его сердце конечно определилось со своим человеком, и даже пускай это был мужчина. Через ещё два года Хосок уже разрывался изнутри, до единой мелочи понимая, о каких ужасных истериках порой пишут в романах, и почему так невыносимо смотреть и не иметь возможности прикоснуться к возлюбленному. Теперь же у Хосока есть все права вот так вот заваливаться на Юнги в любое время суток, всем телом прижиматься, чтобы, словно приклеенные, лежать друг на друге несколько часов за просмотром фильма в их выходной, — он утыкается носом в чёрную макушку, бесконечно окутываясь родным запахом, затуманившим разум. Наконец Хосок просто подходит и обнимает, не оправдываясь, что на него будто бы накинулась волна нежностей; он просто целует в щёку или затягивает любимого в долгий влажный, чтобы губы начали болеть от малейшего движения. И наиболее приятно то, что Юнги не отталкивает, всегда отвечает, а иногда и вовсе инициирует подобное. Хосок приметил, что перед этим Юнги всегда по-лисьи улыбается на одну сторону и осторожно касается шеи по линии роста волос. Хосок от подобного всегда сходит с ума и сразу сковывает в крепкие объятия, внутрь себя пища очень высоким и громким голосом, который Юнги не слышит. Ну и отлично. По тому, как Хосок впивается в тонкую талию Юнги и наклоняется вперёд, что тому приходится держаться за крепкую шею Хосока, всё и так можно понять. Хосок сильно, безумно любит, и отпустить совсем не способен. Как полюбил несколько лет назад, так и любит до сих пор, словно в первую ночь, когда снизошло озарение. Юнги для него всё. Хосок и представить не может, как только он смог тогда ждать, не разлюбить, и делать бескорыстно всё для того, чтобы Юнги был счастлив. Сейчас Хосок чертовски жаден по отношению к Юнги. Впрочем, тот не против, что с ним конечностями переплетаются по ночам, по утрам нет отбоя от ранних поцелуев, и все домашние дела всегда делают со совместным распределением обязанностей. Хосок любит, и Юнги не против, потому что точно так же утонул в человеке, кому смог полностью довериться и в кого влюбиться без остатка. И сейчас, в этот момент, в драгоценных ночных радужках, где блестят вселенные, переливаются цветные звёзды, и летят в самое сердце длиннохвостые кометы, — Хосок вспоминает, как полгода назад он признался, как не дал Юнги уйти из этой квартиры, когда тот в порыве неописуемой паники отталкивал Хосока со словами о том, что ему нужно всё тщательно обдумать и тогда, наверное, позже они вместе смогут всё обсудить. Хосок был не готов надеяться на чёртово "наверное", поэтому тогда вжался в чужую спину, самую чувствительную точку Юнги, за которую тогда тот всем по заслугам давал за нарушение личного пространства. Однако Хосок держал его, каменной хваткой вцепился, вытерпел все затоптанные пальцы на ногах, шишки на лбу и синяки на боках, чтобы в итоге Юнги остался и дрожащими губами робко ответил на их первый осознанный поцелуй, который у обоих навечно остался в памяти. Юнги тогда не был ни в чём уверен, но он доверял Хосоку. Он знал его несколько лет, чувствовал рядом с ним искренний комфорт своей родной души. Когда затапливало счастьем, то Хосок был первым, кого Юнги уведомил бы. Когда хотелось поделиться печалью, Хосок был первым, кто услышал бы рингтон номера, выученного наизусть. Юнги тогда не был уверен, но он доверял, и поэтому решил довериться на более глубоком уровне. И не прогадал. Сейчас он, точно так же как и Хосок, любуется родным взглядом, где только тепло, забота, восхищение, доброта и чистая любовь. Когда лучи доходят до тёмно-коричневых радужек Хосока, Юнги совсем сносит крышу от цветов, сменяющих друг друга, — от шоколадных волн, в которых оживает сердце, жадное на прикосновения и внимание кофейного взгляда. Юнги больше не может сопротивляться. Он тот, кто всегда затевал эти игры и тот, кто всегда их заканчивал. Он любит азарт, но с Хосоком ему в этом не сравниться. — Сдаюсь. Хосок первым вгрызается в мокрые губы, которые нарочно омывались юрким розовым языком. Огненные вспышки сверкают под веками, горячая влажность отпечатывается на губах, в наслаждении сердце пляшет и угрожает вот-вот выпрыгнуть прочь из ограничивающей клетки к объекту слабости. Хосок массирует кожу на чужой шее, ладонью нежно проходит по ткани, мешающей прикоснуться к прессу и груди напрямую. Но так даже интереснее. — Ты проиграл, — отрывается Хосок, касается лоб о лоб, не в силах открыть веки и отдышаться. И что, что нужно дышать носом? Когда хочешь сожрать, то хватаешь воздух открытым ртом. — Проиграл, — признаёт Юнги с закрытыми глазами. — Твоё желание? — Хочу, чтобы ты остался со мной навсегда. — Юнги лишь озадаченно смотрит в ответ, словно Хосок сказал нечто слишком глупое. — Я доверился тебе, не любив, а затем всей душой полюбил тебя, отдавшись полностью. И ты это знаешь. Ты такой один. И для меня ты единственный. Я смогу быть только с тобой. Поэтому, разумеется, останусь, как и ты всегда будешь рядом. Хосок смущённо улыбается, прячется в изгиб меж шеей и острой ключицей Юнги, обнимает его за плечи, ладонью притягивает к себе и расцеловывает пухленькие щёчки. "Конечно ты останешься, я и не подумаю тебя куда-то отпускать..." — А ещё перед тобой просто невозможно устоять, я просто не могу тебе сопротивляться, — добавляет Юнги, смеясь из-за порыва нежности Хосока. Хосок широко улыбается и сильнее прижимает к себе Юнги, устраиваясь поудобнее на любимом плече. — С днём всех влюблённых.