Сдаюсь перед тобой

— Как ты, Юнги? — задаёт вопрос Чимин. — Не могу его забыть, — обыденно отвечает Юнги на вопрос, скрытое значение и истинный смысл которого раскрываются через одну лишь интонацию. Дело в том, что год назад Юнги расстался с Хосоком, с кем встречался два года. И "любил" здесь слово совсем уж неуместное. Оно не способно и в доле правды передать всё то пылкое чувство, которое дышало огнём в Юнги несколько лет, поддерживая жизнь, — и которое теперь сжигает его постепенно изнутри из-за отсутствия усмирителя, Хосока, из-за которого этот жар и появился. То слово было неуместно и неуместно до сих пор, потому что употребляется в прошедшем времени. В случае с Юнги его нужно употреблять в настоящем. Юнги горит, сгорает и постепенно превращается в пепел. Наверное, держаться он всё ещё может только благодаря Чимину, который почему-то, не упоминая особой причины, продолжает быть рядом и поддерживать. Спасибо ему огромное, иначе Юнги бы не выдержал. Зная, что с собой творится, Юнги даже бросил курить. Точнее насильно себя заставил, чтобы колкая ломка хотя бы на время перекрыла тягу посильнее, по Хосоку. Тот даже толком не объяснил в чём дело. Просто честно признался и ушёл. Просто: — Прости, с тобой я больше не чувствую себя счастливым. Я не хочу тебе лгать и не хочу делать тебе больно, но если я продолжу быть рядом, то от этой лжи будет гораздо хуже. Пожалуйста, прости меня, — сказал Хосок на прощание. Обнял и ушёл, оставив Юнги одного в парке. А Юнги тоже совершенно случайно чуть не довёл себя до загробной жизни, когда совсем перестал питаться и выходить на улицу. Что тогда происходило, в первые полгода тоски, Юнги помнит очень смутно и размашисто, чему не перестаёт удивляться. В памяти только белая палата и Чимин, снова вытащивший его из ямы, которую тот добровольно выкопал. Что делать тогда Юнги не знал, что делать сейчас ему по-прежнему неизвестно. Спустя двенадцать месяцев мало что изменилось. Серое утро, пустая кровать, смертельная тоска, пожирающая пустота, надоедливая работа, одинокие вечера и бессонница. И ещё Чимин, который имеет достаточно сил, чтобы буквально за шкирку вытащить Юнги из его конуры. — Всё ещё не могу его забыть, — обыденно повторяет Юнги Чимину, единственному, кто до сих пор готов терпеть его нытье и слабость, о которой тот сознательно говорит и снова принимается за поди какую рюмку спиртного, чтобы Чимин как обычно сказал: — Иди к чёрту, никакой больше выпивки! Пойдём ко мне фильмы смотреть и попкорном заедать. Спасибо тебе, Чимин. Правда, спасибо. Юнги всегда так думает. Пожалуй, с таких благодарностей начинается почти каждое его утро, когда снаружи по металлической двери снова колотят сильные руки. Если бы не Чимин и его настырность, если бы не его пылкий характер, дружелюбие и всяческое желание помочь, а ещё ни пойми откуда взявшиеся, неисчерпаемые силы терпеть Юнги, тот бы давно уже загнулся в своей пещере со шторами, не пропускающими света. Спасибо. — Спасибо тебе, Чимин, за всё... Огромное спасибо. Ты моя главная опора. Не представляю, как бы я без тебя, — тихо благодарит Юнги подавленным голосом. Чимину приятно слышать тёплые слова, приятно снова вслушиваться в тягучую голосовую хрипоту, которую в своём воображении он воспринимает как ровную линию с пупырышками разных высот. Однако, видят высшие силы, какие маты пробегают по мыслям Чимина, когда он вспоминает из-за кого у Юнги в голосе приелась эта чёртова подавленность. Приелась, засела, разрослась и не выпускает из чёрных холодных лап. — Юнги, тебе бы пора уже забыть его, — начинает неспеша. — Год назад это он тебя оставил, год назад ваши "узы" разорвались, его больше нет рядом, и он никогда не появится снова. — Чимин... хватит... — Я говорю правду. Прекрати его ждать уже. Он не придёт, — констатирует Чимин. — Кстати, ты правда всё ещё держишься от сигарет подальше? — неожиданно меняет тему. — Да, на верхнюю полку убрал. — Хорошо, что честность при тебе. Я знаю, что не трогаешь, я их ещё месяц назад у тебя забрал, — показательно машет Чимин пачкой перед сторонним носом, — а ты и не заметил. Как же горько ты продолжаешь себя ограничивать из-за того засранца. Нормальный человек бы уже давно хотя бы на полку полез проверить, хватит ли у него сил на ещё один день выдержки. Выбрось из головы этого урода. Юнги и так сейчас продолжает себя за многое карать и даже в такой момент мысленно перебирает давно прошедшие разговоры с Хосоком, где он мог накосячить, мог что-то не то сделать или сказать. Брошенный парень с чёрными волосами не может перестать винить себя и грызть торчащие заусенцы на пальцах — на это вообще уходят все силы, что так и клонит в сон... вот чтобы Чимин заткнулся, а дальше пойти в постель и отключиться до будильника на работу. Тем не менее силы ворчать и защищать Хосока никуда не исчезли, оттого вырывается: — Не говори так о нём! — Ты же наверняка не следишь за соцсетями, — глубоко вздыхает Чимин, чтобы спокойно выпалить: — У него свадьба через месяц, — заканчивает. Нарушитель чужого горя держит пачку в левой ладони и медленно сжимает её от накапливающейся злости, точно слыша, как что-то мягко хрустит внутри картонки. Если честно, этот паренёк совсем не вписывается в серую картину дома Юнги. Чимин с розовыми волосами, малиновыми губами, чёрным свитером с яркими полосками такого же малинового, красного и бардового цветов, чёрные джинсы и белые носки. Юнги же снова в серой толстовке, черных джинсах и такого же цвета тапках. С тех пор как он перестал раздвигать шторы, то комната кажется совсем посерела; это особенно заметно, когда Чимин насильно раздвигает их. Движением большого пальца он откидывает крышку пачки и оттуда достаёт единственно уцелевшую от недавней хватки сигарету. Ухватывает кончик папируса мягкими губами и встаёт со стула. Он подходит к Юнги, разворачивает к себе передом и садится рядом на корточки, не обращая никакого внимания на озадаченный взгляд. Наконец хоть одна живая эмоция за весь день. Чимину не впервой нарушать личное пространство Юнги, прикасаться без спросу, стоять над душой или не отрывать глаз от чем-то иногда усердно занимающегося парня. Юнги смущался только поначалу, а потом тоже начал воспринимать такое поведение как что-то привычное, естественное, и совсем перестал реагировать на наглое вторжение в личную жизнь. Чимин стал вторым человеком, от которого у Юнги не было секретов. Скорее, это у парня с розовыми волосами и очень пухлыми губами всегда было что-то потаённое за пазухой. У сердца. Чимин, пользуясь доверием Юнги, водит руками поверх его бёдер от коленей до черного ремня, затем снова скользит пальцами вниз, к карманам. Сначала он прощупывает всё слева, потом справа. Нашёл. Чимин ожидал... нет, он точно знал, что найдёт металлическую газовую зажигалку, которую на день рождения подарил Хосок. Юнги всё никак не может избавиться от всех вещей своего бывшего. "Чёртов слабак", — мысленно адресует Чимин то ли Юнги, то ли Хосоку, то ли вообще себе. Парень открывает с глухим звоном крышку и на мгновенно вспыхнувшем пламени поджигает сигарету. Сделав затяжку, Чимин смыкает горьковатую трубку меж пальцев и добавляет с кривой ухмылкой отвращения: — И она пройдёт в любимой стране Хосока, куда он всегда хотел попасть. Ты копил на путешествие целый год, чтобы съездить туда вместе, но не успел подарить билеты. А теперь этот урод женится в Англии со своей новоиспечённой, — договаривает Чимин и поднимается с корточек, осознавая, по какому больному месту сейчас ударил. — Блять, — закусывает губу Юнги и, склонив голову на подставленные ладони, начинает скрести кожу меж корней волос и местами потягивать те до боли. Затмить одну боль другой — лучше ничего придумать Юнги ещё не смог. Хосок действительно быстро распрощался со всем дорогим, что их связывало, забыл об этом и счастливо начал жизнь с чистого лица. Может, тогда был счастлив вообще только один в их отношениях? Юнги считал, что он делал всё возможное для их совместного счастья, чтобы каждому было комфортно рядом со своим партнёром. Так где же он мог ошибиться? Когда, где, как он сделал не так? Хосок теперь счастлив без него, это не может не радовать. Но и усиливающаяся боль тоже никуда деться не может. Её не затмить, не забыть, не растворить и не перекрыть. Она всё растёт и растёт, кислотой растворяет постепенно, чтобы до каждого воспоминания добраться и отравить его. — Дай сюда эту чёртову пачку. Чимин считает, что ничего страшного нет в том, насколько жестоко он сейчас выпалил всё Юнги. Поэтому не двигается с места, оставляет и пока что не вытаскивает горящую огоньком на конце сигарету из смыкающих её пальцев, увешанными кольцами. Впрочем, тот должен понять одну вещь: он должен жить дальше самостоятельно, не думая о прошлом и не делая из него центр своей вселенной. Юнги сидит, корчится от душевной разлуки и колющего тяжёлого и металлического изнутри. Начинает захлёбываться очередной раз в несуществующих слезах, покрываясь мелкой дрожью, когда начинается ненормальная отдышка, и преследует ощущение удушья. Юнги щурится, чувствуя словно вот-вот заплачет, но дело в том, что давно вся солёная вода уже высохла по Хосоку, осталась только истерика. Как же сильно он ослаб за последний год, совсем исхудал, да и здоровье упало на самое дно. Чимин видит всю эту картину, но продолжает спокойно стоять, засматриваясь на прожитый десятки раз вид. Он тут ничем помочь не сможет: не успокоит, не обнимет, не прошепчет ласковых слов, потому что в последний раз несколько недель назад это перестало помогать. Чимин больше не знает что делать. Он не знает что делать ни с Юнги, ни с собственным сердцем — ещё одним нытиком, который не может забыть и справиться с прошлым, а по-прежнему желает искренне приласкать расстроенную любимую душу. — Ты из-за него бросил, и из-за него снова начинаешь? Слабак, — бросает Чимин, зная, что тот не в состоянии ответить: рукой хватается за ткань серой толстовки на груди, сжимает её и постукивает по грудной клетке, морщит лоб и сводит брови. Чимин снова суёт сигарету в рот и оставляет её меж пухлых увлажнённых губ. У него точно так же, как и у сидящего напротив, парализовало тело, и голова перестала здраво мыслить. Чимин затягивается и выдыхает густые облака терпкого дыма, протискивающегося из уст, словно дыхание угрожающего дракона, напрягшего мышцы для смертельного прыжка на свою добычу. Его глаза даже в таком тусклом помещении находят свет для его отражения на радужках; и он словно притаившийся зверь, не способный упрятать сверкающий взгляд в темноте. Юнги сгибается над своими коленями. А Чимину приходит одна яркая, но достаточно понятная и подходящая для того, что он собирается сделать, мысль: — Да ебись оно всё конём, — заканчивает. Он вытаскивает сигарету, резко поднимает Юнги за плечи, раздвигает свои бедра и садится на его. На секунду показательно сощурив нос и сведя брови, Чимин зарывается пухленькими короткими пальцами в черные ломкие локоны и ближе к себе притягивает за шею пару шокированных глаз. — Что ты удумал, Чимин?.. — не слишком удивлённо спрашивает Юнги. — Тише. Ничего не говори. Лишь делай, что я скажу, если хочешь наконец забыть, — слышится нежный ответ, после которого мягкие ладони дерзкой особы тянут костлявые длинные пальцы дорогого человека на собственную талию. И прежде чем Юнги успевает возразить подобной выходке, Чимин накрывает чужой рот своей ладонью с сигаретой, чтобы кончик оказался среди тонких сухих губ. — Хватит так стараться ради того, кто никогда не оценит твои старания... Юнги, хватит... — Чимин большим пальцем свободной руки делает толчок в нижнюю челюсть, чтобы Юнги откинул голову к стене. — Вдыхай, — произносит серьёзно и непоколебимо. Юнги знает, что когда слова из чужих уст имеют подобную твёрдость, то у него уже просто не выходит отнекиваться. И поэтому сейчас он подчиняется, зажмуривает щиплющие веки и вдыхает. Вдыхает даже слишком глубоко для того, чтобы спокойно выпустить дым после. Юнги откашливается и старается свободной рукой убрать старую сигарету, но Чимин не даёт. — Ещё давай. — На что уже с настоящими слезами Юнги безмолвно подчиняется и делает из последних сил ещё одну затяжку. — А теперь выдохни и отпусти прошлое, пусть оно выйдет вместе с осевшим дымом. Оно уже прошло. Как же жжёт горло. Сколько же кашля выходит вместе с разъедающим дымом. И глаза не перестают слезиться. Даже неожиданно боль в виске отдала. Неужели Юнги уже успел отвыкнуть? Или это Чиминово "ещё давай" так пагубно действует на него. Юнги не понимает, почему позволяет Чимину подобное вытворять с собой. Сделать затяжку слишком долгой — равносильно добровольно находиться в пылающем доме и не использовать мокрую тряпку в руке. Почему-то Юнги отчасти хочется сделать себе больно, хочется утопиться в этом чувстве, будто бы это поможет выжить, хочется доказать Чимину, что он не слабак. Почему-то хочется делать то, что говорит Чимин. В то же время сидящему на чужих коленях не приходится удивляться тому, насколько потрёпанная, изогнутая, посеревшая от такого количества произошедшего с ней горя и разлуки душа просто следует за велениями того, кому беспрекословно верит. Чимину льстит такое поведение, но сейчас он своего человека точно не упустит. Не зря же он часами караулил того под дверью, и каждую свободную минуту старался уделить полуживому зомби. Не зря же он продолжал ухаживать, заботиться и поддерживать его, чёрт, постоянно находиться рядом, чтобы Юнги до невозможного привык к его присутствию рядом, его голосу, шуткам и прикосновениям. Чимин ждал его, дождался, нагляделся на печаль, что на пополам между ними разгоралась адским пламенем. Чимин не позволит им обоим страдать так и дальше из-за того человека. Ни за что. Только не сейчас, когда Юнги прижимается к Чимину и на талии всё ещё руки держит, откашливаясь на его груди. У них обоих наконец-то есть шанс всё изменить. Чимин не скромничает, мысля о том, что все эти шансы появились благодаря ему одному, ведь Юнги навряд ли сам зашагал бы к нему домой, чтобы выговориться и найти собутыльника. Да ещё и, кажется, что сердце, которое всегда оставалось в сторонке до этого момента, наконец успокоится и почувствует настоящее облегчение за последние три года. Однако, ещё больше уверенности витает в том, что Чимин точно сможет помочь Юнги выйти в свет и вспомнить, что такое быть любимым и видеть счастье в каждом дне. — Юнги, посмотри на меня, — просит напоследок улыбающийся негодник... ...Чтобы после смять в свои пухленькие ладони исхудавшие щёки и накрыть надутые губы своими пышными. Чимин ни к чему его не принуждает, он не делает ему больно, не накидывается со страстью на разодранную от острых зубов, желанную кожу. Он лишь плотно льнёт к чужим устам своими без слюнообмена и лишних движений. — Я помогу тебе Юнги, доверься мне. Я уж всегда буду рядом и не брошу тебя. Я хочу быть рядом с тобой. Так будь и ты со мной. Юнги прижимается лбом к линии сильной шеи и впервые за долгое время искренне плачет навзрыд, потому что совершенно не против, чтобы рядом было горячее тело и тёплая душа, чтобы Чимин оставался рядом, и продолжал его поддерживать. Юнги тяжело, возможно, будет непросто ещё очень, очень долго, но он не может отрицать факт, что рядом с Чимином всё меняется — всё упрощается. Чимин прав, что Юнги должен уже отпустить. И хотя сейчас это самостоятельно совсем не получается, одно лишь дыхание Чимина успокаивает и доказывает то, что с ним у Юнги появляется, даже пускай и малый, но настоящий шанс на счастье. В мыслях крутятся все просмотры фильмов, которыми этот розоволосый, не зная того, спасал и вытаскивал Юнги из горя океанской глубины, — как Чимин обнимал и шептал на ухо слова поддержки, самыми главными из которых было то, что его дорогой с разбитым сердцем котёнок не один, — как вытаскивал на прогулку и насильно водил по магазинам, чтобы сменить обстановку и попробовать что-то новое, дав возможность прошлому остаться позади, — как практически переодевал в раздевалках, чтобы Юнги поворчал немного и начинал переодеваться сам, — как выбирал вместе с ним все подарки бывшей половине, и как несмотря ни на что выслушивал все переживания о постепенно иссякающих отношениях. Всё это для Юнги делал Чимин, а не Хосок. Поэтому Юнги знает, что если Чимин что-то скажет, то его слова станут твёрже любого природного изделия, и они точно всё изменят. Юнги не хочет больше страдать, не хочет быть один. Он хочет жить, любить и быть любимым, а для этого нужно, чтобы рядом был кто-то вроде Чимина. А именно — чтобы именно Чимин остался с ним. И поэтому: — Хорошо... — он соглашается на предложение подавленным дрожащим голосом, в котором наконец сверкает луч надежды.