Движимый высшей любовью

I surrender all control To the desire that consumes me whole And leads me by the hand to infinity That lies in wait at the heart of me Moved, lifted higher Moved, my soul's on fire Moved, by a higher love. *

      В конце концов, им удается выбраться из клуба, избежав возможных нежелательных приключений. В темноте, заполняющей лестничную клетку, ведущую к задней двери, никого нет, как нет никого и снаружи, кто курит, пьет, трахается или еще что-нибудь.       Ночной воздух приятно холодит кожу Рихарда, и только сейчас он наконец осознает, насколько раскраснелось его лицо. Нет, судя по ощущениям, оно не просто раскраснелось — при всей своей привлекательности, его щеки должны быть практически огненно-красными. Он торопливо идет за Паулем, благодарный за то, что уже темно и что даже если они пройдут мимо уличных фонарей, скудного электрического света будет недостаточно, чтобы выявить истинный цвет его лица, цвет, вызванный возбуждением и смущением в равной степени от того, что они только что сделали. Случайное замечание Пауля о том, что ему это даже нравится, не улучшает ситуацию.       Пока у него есть свободное время в попытке угнаться за Паулем, рыскающим по темному переулку, глаза Рихарда словно живут собственную жизнь. Они с голодным вниманием изучают силуэт стоящего перед ним человека: от обесцвеченного беспорядка волос на макушке до небрежного конского хвоста и вдоль тонкой шеи; по извилистой линии плеч, облаченных в свитер, который, должно быть, на пару размеров больше, чем нужно; вниз по одной из рук, рукав свитера на ней закатан до локтя. Рихард беспомощно, словно зачарованный, смотрит на запястье Пауля, такое тонкое и изящное. Воспоминание о том, как хрупко оно ощущалось в кольце его пальцев, еще слишком свежо, чтобы оставить его в покое. Нет, ему хочется снова прикоснуться к ней, к прохладной коже, к тягучим сухожилиям, работающим под ней. Другой образ нахлынул на него без приглашения: Пауль подносит сигарету ко рту, затем движением руки стряхивает пепел, его движения дерганные и немного нервные, как и у него самого.       Рихард моргает, заставляя видение рассеяться и исчезнуть. У него есть ощущение — где-то на задворках сознания, где тихо дремлет здравый смысл — что он переживает последние события, словно в жутком бредовом сне, но, как это всегда бывает со снами, он не в силах изменить их ход, поэтому все, что он может сделать, это плыть по течению. Это пугает, но в то же время вызывает в нем определенный трепет. И, по правде говоря, не то чтобы он хотел это изменить. Кажется, что для этого уже слишком поздно. И есть еще одна вещь, черта, которая всегда была сильна в Рихарде — его любопытство. Он лишь надеется, что оно не убьет его сегодня или позже, как это случилось с несчастной кошкой в притче.       Вместо того, чтобы задержаться на руках Пауля с их паутиной вен и тонкими нервными пальцами, его взгляд устремляется вниз, на его задницу и ноги. Это заставляет Рихарда задуматься, задуматься в сотый раз или даже больше — с той лишь разницей, что он больше не пытается сопротивляться — каково это — прикасаться к нему. Он почувствовал вкус этого еще в той вонючей кабинке в туалете, но ему уже начинает казаться, что это произошло всего пару мгновений и, возможно, пару лет назад, настолько, что он уже не уверен, было ли это вообще.       Но ведь было, верно? Вот Пауль идет прямо перед ним, его шаги легки и бодры.       Воспоминания о странной смеси почти женской хрупкости и безошибочно мужской твердости тела Пауля все еще более, чем свежи. На самом деле, они настолько свежи, что Рихард почти чувствует запах Пауля даже здесь, под открытым небом. Он прекрасно помнит, с каким нетерпением это тело отдавалось ему; помнит сильный жар, излучаемый неожиданно толстым членом Пауля, когда он держал его в ладони, крепко прижимая к своему; помнит дыхание Пауля, хриплое и такое отчаянное... и не может не задаться вопросом. Интересно, что было бы, если бы они...       Именно в этот момент Пауль решает повернуться, засунув руки в задние карманы брюк, чем так сильно удивляет Рихарда, что тот едва не спотыкается о камень на тротуаре. Более того, он с болью осознает, что его член снова становится твердым — еще не настоящий стояк, но уже на пути к нему — и чувствует, что краснеет еще сильнее. Однако он удерживает взгляд Пауля, не в силах расшифровать выражение потемневших глаз другого мужчины. На его губах застыла неуловимая улыбка Моны Лизы, и Рихард чувствует, что она его одновременно интригует и раздражает. Заинтригован он по очевидной причине; раздражен, потому что кажется, что Пауль знает что-то, чего он не знает, и что он может использовать это что-то против него при первой же возможности.       — То место, о котором я тебе рассказывал, — говорит Пауль, все еще стоя лицом к Рихарду и поэтому вынужденный идти спиной вперед.       — А?       Несмотря на все волнения внутри него, Рихард прикидывает, сколько времени понадобится человеку, чтобы споткнуться обо что-то и эффектно приземлиться на задницу. Он не может сказать, что хорошо знает Пауля, но он знает его достаточно давно, чтобы понять, что он может — и, вероятно, любит — выставлять себя неуклюжим.       — Бар? — Пауль слегка пожимает плечами. — Дом всего в паре кварталов отсюда. Так что, знаешь, если ты все еще чувствуешь, что ночь только начинается и все такое... — он замолчал, все еще с этой безумной полуулыбкой на лице, затем снова пожал плечами и мотнул головой вправо, очевидно, в направлении заведения.       — А, бар, точно. Конечно, почему бы и нет.       Пауль кивает, его улыбка становится чуть более заметной, и, наконец, — что тоже вполне предсказуемо — его ноги путаются друг о друга, когда он разворачивается. Инстинктивно Рихард протягивает руку, чтобы схватить его точно за оголенное предплечье, слыша собственное затаенное дыхание, когда кости и сухожилия снова и снова трутся о его ладонь, чувствуя, как тяжелый груз опускается в желудке. На мгновение его словно ударяет током, а потом все проходит.       — Блять! — ругается Пауль сквозь приглушенный всплеск смеха.       — Ты идиот, — тихо хихикает Рихард в то же мгновение, и вот оно, снова это чувство, будто совместный смех оправдывает все происходящее.       Пока еще мало что требует оправдания — ну, разве что тот маленький инцидент в туалете, но не будем сейчас о нем, — но Рихард подозревает, что многое ждет его за углом.       Что ж, пусть так и будет, думает Рихард и выпускает руку Пауля из своей хватки. Вероятно, они уже слишком далеко зашли, чтобы что-то изменить, размышляет он, шагая рядом с Паулем, чувствуя, как его подталкивает вперед какая-то необъяснимая неизбежность.       Бар, в который они попали, немного меньше, чем тот, который они только что покинули, но обстановка не выглядит от этого менее оживленной или менее сомнительной. Он практически забит людьми, но Пауль утверждает, что знает владельцев, что, в свою очередь, гарантирует, что они получат уютное местечко. К счастью, они сталкиваются с одним из них прямо у двери, и, судя по его реакции, они с Паулем, должно быть, старые знакомые.       Парень ухмыляется Паулю, как только они выходят из тени, и света от одной пыльной лампы над дверью достаточно, чтобы он узнал его лицо. Узнав, он притягивает Пауля в крепкие объятия — немного слишком крепкие на его взгляд, отмечает про себя Рихард с некоторым удивлением. Далее следует непринужденная болтовня: Пауль представляет их друг другу, владелец, которого, как выясняется, зовут Джейкоб, протягивает руку Рихарду, а Рихард застенчиво протягивает свою, искренне надеясь, что ему удалось вытереть ее достаточно чисто там, в уборной. Все это происходит в то время, как какая-то отстраненная часть его мозга улавливает маленькие жесты от вышеупомянутого Джейкоба, и Рихард тоже не испытывает особой симпатии ни к одному из них. То, как он смотрит на Пауля, его ухмылка лукавая и тошнотворно приторная, как и он сам; то, как он шутит, и тон его голоса, вкрадчивый и в чем-то заискивающий; то, как его рука слишком долго задерживается на костлявом плече Пауля, обтянутом свитером, подушечка его большого пальца всего в нескольких сантиметрах от голой кожи его горла.       Прекрати, — укоряет себя Рихард, — ты ведешь себя нелепо.       И нет, черт возьми, он абсолютно прав, но остановиться... легче сказать, чем сделать, черт бы побрал его врожденное чувство собственничества. Пауль не девчонка, и он не его девчонка, и он, конечно, знает, что делает, и вообще это не дело Рихарда, честно и справедливо, но он все равно не может отделаться от желания, чтобы этот прилизанный ублюдок держал свои грязные руки подальше от Пауля. Последний, однако, не выглядит слишком раздраженным таким обращением к себе и просто продолжает болтать и улыбаться своей обычной улыбкой, время от времени хихикая. Рихард не знает Пауля достаточно хорошо, чтобы понять, что все это значит, но у него есть подозрение, что он, возможно, все понял. И, ей-богу, ему не нравится то, что он сейчас чувствует. Ему не нравится, что кто-то флиртует с Паулем в ночь, когда Пауль должен флиртовать только с ним. То есть, если Рихард решится набраться смелости и хотя бы перестанет так сильно краснеть.       В конце концов — и это не могло произойти быстрее — этот противный Джейкоб наконец-то убирает свою чертову руку и лично ведет их к стойке бара, через лабиринт людей, столиков, официанток и сигаретного дыма.       — Сегодня здесь полно народу, — извиняется он, обращаясь к ним обоим, но Рихард видит, что он смотрит только на Пауля. — Но этого и следовало ожидать в пятницу вечером. Я бы оставил для вас столик, если бы знал, что вы планируете заглянуть. Роб! Первая рюмка за счет заведения для моих друзей. Веселитесь!       После этого он дарит Паулю еще одну из своих тошнотворно сладких улыбок, похлопывает его по плечу и бросает последний кивок и взгляд на Рихарда, который Рихарду не особенно нравится, потому что он чувствует себя каким-то неуклюжим, а после, наконец, уходит, чтобы делать свою работу и дальше. Наблюдая за его удаляющейся спиной, Рихард молча молится, чтобы этот человек не вздумал вернуться и составить им компанию.       — Старый друг, — Пауль говорит, как только Джейкоб оказывается вне пределов слышимости, его голос звучит так, как будто это должно все объяснить, и Рихард кивает, словно так оно и есть на самом деле, а в это время просто радуется, что их оставили в покое.       В последующие пару часов, которые они проводят здесь, они мало пьют и много разговаривают, к счастью, без дальнейшего вмешательства этого прилизанного ублюдка, и в какой-то момент Рихард, к своему небольшому удивлению, обнаруживает, что он почти забыл о каких-либо сексуальных мотивах, которые привели его сюда в первую очередь. Разговор с Паулем течет плавно, и даже несмотря на совершенно разные взгляды на некоторые вещи, во многих других у них очень схожие вкусы. Только после двухчасовой беседы о музыке, гитарах, панках, девушках, машинах, футболе и многом другом Рихард понимает, что время действительно летит быстро. Это был его первый в жизни нормальный разговор с Паулем, и он понял, что действительно начинает теплеть к этому парню, в обычном смысле, а не только с точки зрения того странного физического влечения, которое мучило его последние несколько недель.       Он почти начинает сомневаться в том, что это навязчивое желание возникло у него совсем недавно, потому что этот непринужденный, оживленный разговор, который они ведут сейчас, кажется таким ужасно несвязанным с тем, что произошло между ними ранее сегодня вечером. Рихард не знает, чего он ожидал, когда они пришли сюда, но не этого. Атмосфера настолько беззаботная и расслабленная, что это заставляет его думать о том, что однажды они могут стать друзьями. Может быть, даже хорошими друзьями. Рихард в самом разгаре немного пьяной мечтательности — или, может быть, это мечтательность пятничной ночи, или, скорее, раннего субботнего утра, учитывая время — о том, чтобы Пауль действительно играл в его группе, когда резкий звон бокала о деревянную стойку возвращает его в реальность.       Он поднимает глаза на Пауля, но тот смотрит прямо перед собой, на свои руки, которые держат пустой пивной стакан, и впервые после того случая в уборной он выглядит... Каким? размышляет Рихард. Неуверенным? Тревожным? Взволнованным? Все вместе? Конечно, он не может сказать наверняка, но полагает, что если бы Пауль отпустил стакан, его руки, вероятно, дрожали бы. Пока же его большие пальцы продолжают нервно полировать его гладкую поверхность, оставляя разводы. Тем не менее, на его губах все еще играет неуловимая полуулыбка, и вдруг Рихард вспоминает, вспоминает во всех мельчайших подробностях, как именно эти губы прижимались к его губам — давление, влажность, нетерпение — и точно так же все мысли о том, что ему когда-нибудь доведется играть с Паулем, о гитарах, современной музыке и прочем, исчезают, словно их и не было вовсе. Остался только старый знакомый извивающийся узел змей в желудке, который перекликается с приятной, тянущей тяжестью в штанах.       — Что скажешь, если мы покинем этот вонючий бар и отправимся ко мне домой? — Пауль спрашивает низким голосом, и как только последний слог вылетает из его рта, его уголок приподнимается в ухмылке.       Затем он поворачивает голову, совсем чуть-чуть, и бросает на Рихарда взгляд исподлобья, приподняв одну бровь.       Очевидно, он ждет ответа, но в данный момент Рихард едва ли может вообще что-либо сказать. Точнее, он не может даже думать. Все, что он может, это смотреть на Пауля и быть довольным тем, что по его подбородку не стекает слюна, по крайней мере, он очень на это надеется. Эта наглая улыбка, эта чертова наглая улыбка, несомненно, несколько встревоженная, но от этого не менее самоуверенная. И эти изящные запястья, черт бы их побрал. И нежные впадины, созданные его ключицами. И... но здесь слишком много других "и" — кажется, что каждая мелочь в Пауле, каждая его черта, каждое движение, каждый взгляд сегодня вечером обладают способностью доносить информацию прямо до члена Рихарда.       — Как я уже сказал, почему нет? — слышит он свои слова спустя некоторое время, его горло пересохло, как наждачная бумага. — Ты заманил меня в ту кабинку, думаю, нет смысла сопротивляться, если ты заманишь меня в свою квартиру.       Эта смелость с его стороны в основном объясняется внезапным возбуждением, вызванным осознанием того, что у этого Джейкоба никогда не было и не будет ни одного шанса из миллиона, если именно так Пауль предпочитает флиртовать. Он может хихикать сколько угодно, быть солнечным и улыбаться, но именно этот темный взгляд в его глазах, этот чертовски провокационный взгляд заставил Рихарда подняться со стула и последовать за Паулем в уборную сегодня вечером.       — Надо закончить ночь как следует, — усмехается он, надеясь, что это выглядит достаточно дерзко.       Однако он чувствует себя совсем не смелым — возбужденным, как чертов щенок, нервным, как 21-летний девственник, впервые занимающийся сексом, одновременно напуганным до смерти и слишком несведущим в тонкостях того, как это должно происходить между двумя парнями. Но если Пауль и замечает, в каком он состоянии, он никак этого не показывает. Он просто тихо смеется и смотрит в сторону, и Рихард может поклясться, что этот смех озаряет все его лицо. Одновременно он освещает что-то еще, целый пожар, бушующий где-то в районе паха Рихарда; пожар, который, похоже, не собирается утихать. Впервые Рихард задается вопросом, что именно чувствует Пауль, что привело его к этому. Желает ли он Рихарда в ответ так же сильно? Думал ли он о нем как об одержимом в течение последних нескольких недель? Замечал ли он взгляды Рихарда и правильно ли их интерпретировал? Гей ли он? Он натурал? Или предпочитает обе стороны? Имеет ли он вообще хоть какое-то представление о том, что, черт возьми, они делают?       Но вопросов слишком много, и Рихард сейчас не в состоянии ответить ни на один из них.       Пока они выходят из бара — к счастью, без возможности попрощаться с их прилизанным ублюдком — новым другом — Рихард продолжает размышлять о возможных мотивах Пауля. Сейчас у него много времени, потому что они оба ведут себя необычно тихо. Пауль снова бодро шагает на небольшом расстоянии перед ним, ведя его по пустынным улицам, вымощенным булыжником и утопающим в пышной летней зелени. Воздух кажется более чем свежим, что заставляет Рихарда задуматься, который сейчас час; должно быть, уже близится утро, а мягкий ветерок обдувает его лицо и ерошит волосы. Однако и прохлада, и ветер совершенно не успокаивают его и не снимают тревогу.       — Люди там, в клубе, наверное, гадают, куда, черт возьми, мы пропали, —внезапно говорит Пауль с различимой улыбкой в голосе.       И, блять, черт бы его побрал, этот его своеобразный берлинский акцент, похоже, также напрямую связывается с гениталиями Рихарда. У него есть подозрение, что если Пауль продолжит говорить — и вообще, есть ли кто-нибудь, кто может заткнуть Пауля, когда тот решает о чем-то поболтать, — он скоро доставит Рихарду определенные неприятности при ходьбе.       — Думаешь, это вызовет вопросы? — спросил Рихард, стараясь говорить непринужденно. На самом деле, он слишком возбужден, чтобы беспокоиться о том, что кто-то может подумать о них.       — Какие вопросы? — Пауль хмыкнул, а затем повернулся, чтобы снова взглянуть на Рихарда. — О том, трахались мы друг с другом или нет?       На мгновение Рихард настолько захвачен выдающимся умением Пауля владеть словом, что почти замирает на месте. Дело не в неожиданности его заявления — в конце концов, именно это они и собираются сделать, пойти к Паулю с намерением заняться сексом, — а в том, что сам звук произнесенной вслух фразы заставляет его сердце упасть, а затем сильно кувыркнуться куда-то в район солнечного сплетения. Его дыхание тоже сбивается. Его глаза ловят взгляд Пауля, и то, что он видит в нем, — чистое безумие, возможно, отражение его собственного в сверкающих глубинах глаз мужчины. Он также видит, как тяжело дышит Пауль, как будто они бежали, а не шли, его грудь вздымается под свитером, губы разошлись в полуулыбке, полуиспуге. И Рихард понимает, что больше не может этого выносить. Нет, ни одной миллисекунды больше.       В следующий момент он тянется к Паулю, и это странное чувство, как будто его здравый смысл, его логическое, разумное "я" или что-то в этом роде отстает на пару шагов от его тела, низведенного до роли простого зрителя в сегодняшних событиях. Его руки хватают Пауля за плечи, его мышцы напрягаются, как катушки провода под напряжением под его пальцами, и он толкает мужчину к стене соседнего дома. В мгновение ока его тело оказывается вровень с телом Пауля, его пах прижимается к чужому паху, и он чувствует это, чувствует напряжение в своих брюках, чувствует, как бедра Пауля подаются вперед навстречу его бедрам, словно по собственной воле, потому что на долю секунды все, что он видит в глазах Пауля — это неожиданно неприкрытый страх.       — Ты хоть знаешь, какой у тебя грязный рот, Пауль? — Рихард шипит в этот рот, ничуть не менее соблазнительный от этого. Не в силах сдержаться, он высовывает язык и проводит кончиком по губам Пауля, издавая совершенно нечленораздельные звуки от того, как это упоительно приятно. — Он такой, блять, грязный, что я хочу вылизать его весь, прямо здесь.       Пауль судорожно глотает, затем издает дрожащий стон, и Рихард чувствует, как его руки хватают его за задницу, притягивая еще ближе. Его пальцы сильно сжимают ягодицы Рихарда, и в его затуманенном сознании мелькает мысль, что это, несомненно, пальцы гитариста, сильные и крепкие.       — Блять, — говорит Пауль — задыхаясь, поскольку звуки, которые они издают, можно назвать речью лишь с большой натяжкой — и упирается бедрами в бедра Рихарда. Его веки смыкаются, они темнее остальной кожи, ресницы на кончиках потускнели от солнца, а по носу Пауля рассыпаны несколько веснушек. — Пиздец.       — Реальный пиздец, приятель, — неуверенно шепчет Рихард, потираясь о промежность Пауля, и, черт возьми, он чувствует — почти видит перед своим мысленным взором — форму члена Пауля под тонкими слоями их одежды.       Рихард опускает голову и прижимается губами к нижней части подбородка Пауля, его кожа теплая и немного шершавая от щетины, его пульс бьется под ним с бешеной скоростью. К черту дом Пауля, к черту все, он собирается сделать это прямо здесь, вытащить член Пауля, встать на колени и взять его в рот. Он хочет этого, хочет так сильно, и удивление от самого факта желания взять в рот гениталии другого мужчины полностью затмевается его потребностью, жадным желанием физического контакта. Он бы так и сделал, его руки уже вцепились в ширинку брюк, если бы в этот самый момент очень сонный и очень злой голос откуда-то сверху не остановил его на полпути.       — Эй, вы, педики, убирайтесь отсюда! Убирайтесь сию же минуту, или я вызову полицию! — практически кричал голос, звучавший так, словно его обладатель был на грани истерики.       Какое-то мгновение они просто смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами, а затем, когда первоначальный шок проходит, они срываются с места и бегут, Рихард в одну сторону, а Пауль в другую, и он шипит на него сквозь приступ совершенно неуместного смеха:       — Не туда, идиот, в другую сторону!       Рука Пауля сжимает его руку так крепко, словно он думает, что если отпустит ее, то все будет потеряно, и, несмотря на это, Рихард тоже начинает смеяться. Бесполезно даже пытаться сопротивляться — хихиканье Пауля звучит слишком заразительно.       Дом, к которому они направляются, действительно находится совсем недалеко, слава небесам за маленькую милость, и когда они, наконец, врываются через парадную дверь, как ураган, проносясь по лестнице по несколько ступенек за раз, и наконец вваливаются в квартиру Пауля, Рихард практически задыхается, как от смеха, так и от кислородного голодания.